Служители ночи

      Не могу с уверенностью сказать, что до сих пор нахожусь в здравом уме, но лгать в этом письме я не буду. Я, Чарльз Мэлтон, большую часть жизни отдал службе в Скотланд-Ярде и на старости лет занялся частным сыском, о чём сильно сожалею. Чувствуя приближение неминуемого, я взялся за чернила и чистый лист бумаги, чтобы рассказать правду о событиях тысяча девятьсот тринадцатого года от Рождества Христова. Заряженный револьвер лежит на столе рядом с чернильницей. Я должен успеть дописать эту историю прежде, чем применю его в деле. Они ждут, с улицы доносятся смех и шепот. Я готов, страха во мне не осталось.       Многие друзья и бывшие коллеги удивлялись тому, что я живу в Ист-Энде. Даже став инспектором, я не обменял свой домик на берегу Темзы, где провел детство, на квартиру в Сити. Если бы у меня была жена и дети, я бы покинул трущобы не раздумывая, но дорогая сердцу Джоанна покинула этот мир много лет назад, оставив меня в одиночестве. Ист-Энд и раньше не был славным местом, но после того, как его нарекли промышленным районом, и началось строительство заводов, стал настолько зловонным и грязным, что эпидемия, разразившаяся на востоке Лондона, не удивила горожан. Не хватало лекарств и продуктов, вода в Темзе и Ли была отравлена отходами производств. Бездомные умирали прямо на улицах, и констебли, которым выпала столь тяжелая доля, не успевали избавляться от тел. Это случилось в тысяча девятьсот восьмом году, когда я уже оставил свой пост и лишь наблюдал за работой полиции. Моя же история началась после того, как эпидемия ослабла.       «Мы служим великой Госпоже, что благословила нас». Послание, оставленное на невзрачном доме, вряд ли привлекло бы внимание, если бы не тело мужчины с перерезанным горлом, что лежало рядом. Я жил в нескольких улицах от места, где появилось жуткое зрелище, но успел добраться до него раньше, чем полицейские смыли надпись. Спасибо дворовым мальчишкам, которые информировали меня обо всём, что происходило в районе Степни. Пусть они часто беспокоили меня по пустякам, но в тот день честно заработали по четвертаку. С приехавшим из Скотланд-Ярда инспектором мы были хорошо знакомы, поэтому он не возражал против моего присутствия. Брайан Питтс был человеком старой закалки и заслуживал уважения. Слова на стене определенно были написаны кровью, но без лабораторных исследований нельзя было с уверенностью сказать, принадлежит ли она животному или мужчине, чей труп нашли рядом. Не было ни орудия преступления, ни следов борьбы, ни крови на земле, видимо тело транспортировали уже после убийства. Кожа мертвеца была бледной и сухой, как и слизистые оболочки, под глазами образовались синяки — все это говорило об анемии. Инспектор пообещал поделиться информацией о деле и не обманул.       Встретившись через несколько дней в пабе, за очередной кружкой пива Питтс рассказал мне о том, что комиссар Скотланд-Ярда решил не углубляться в это дело и спустил его на тормозах. Личность жертвы не установили, несмотря на то, что в последнее время люди стали чаще писать заявления о пропаже родственников, он не подходил под описания разыскиваемых, да и то, что происшествие случилось в Ист-Энде, намекало, что убитый мужчина был очередным бродягой. Я всерьез задумался над словами Питтса. За последний месяц ко мне самому не раз приходили нищие и жаловались на исчезновение товарищей, детей и супругов. Конечно, я не придавал их словам особого значения, люди продолжали умирать от болезней, но после случившегося… Перед прощанием Брайан доверительно сказал мне о том, что надпись на стене на самом деле была сделана кровью убитого. Неужели кровавое послание, труп неизвестного мужчины и исчезновение людей действительно были связаны между собой? Тогда я не знал ответа на этот вопрос, но сейчас, понимая весь ужас происходящего, могу заверить вас, что так оно и было.       Людей Ист-Энда сложно было чем-то напугать, но когда очередное утро преподнесло на всеобщее обозрение страшное послание и обескровленное тело юной девушки, шёпот перепуганных людей разносился по району еще долгое время. Когда я прибыл на место, полицейские уже собрали все улики, смыли надпись и увезли тело. Инспектор Питтс, кажется, был рад меня видеть. Он передал мне записку и удалился, сказав, что ему нужно возвращаться в Скотланд-Ярд. Кривые строчки наводили на мысли о том, что Брайан писал сообщение в спешке. На клочке бумаги были указаны дата и время, когда инспектор будет ждать меня в пабе для разговора. Вчитавшись в следующие строки, я понял, что он так же перенес на бумагу новое послание: «Мы рождаемся в ночи и живем ночью, чтобы спасти заблудшие души и привести их к нашей Госпоже». И в тот момент благоговейный страх заставил мои руки задрожать.       На встречу с Питтсом я шёл с тревогой на душе. Не нужно было работать в полиции, чтобы понять, как плохи наши дела. Убийца выставлял тела своих жертв напоказ ничего при этом не требуя, оставляя лишь послания, смысл которых я понял намного позже. Брайан ждал меня в пабе, на этот раз заменив пиво на виски. От него я узнал информацию, касающуюся погибшей. Девушку убили, перерезав горло, и не нашлось никаких следов того, что жертва сопротивлялась. Тело было обескровлено, как и в предыдущем случае. Питтс сказал, что выглядело это ужасно, и я согласился, хотя на своем веку видел и более ужасающие вещи. В отличие от первой жертвы её смогли опознать. Девушку звали Мюриэл Ховард. Она жила с родителями, работавшими на спичечном заводе, и собиралась выйти замуж за состоятельного мужчину из Сити. Брайан рассказал о том, что эта свадьба решила бы многие материальные проблемы семьи, но Мюриэл выходить замуж за этого мужчину не хотела. И когда она пропала накануне венчания, все решили, что барышня просто сбежала. После второго убийства в прессе начался ажиотаж. Люди требовали от Скотланд-Ярда действий, но никто на самом деле не знал, что нужно предпринять. Уже тогда мы понимали, что убийца не остановится на этом.       Разумеется, мы были правы. Направляясь в центральную почту Лондона, ранним майским утром, я стал первым, кто обнаружил третий труп на границе Ист-Энда и Сити. Пришлось побороть страх, который внезапно пробудился во мне, и подойти ближе, чтобы туман не помешал прочесть послание. «Все мы во власти ночи, и каждый из вас может заслужить право предстать перед Великой Госпожой, стоит лишь сделать правильный выбор». Изуродованное тело мужчины средних лет лежало прислоненное спиной к стене дома и голова, что едва соединялась с туловищем, была запрокинута. Я отпрянул назад, когда поймал взгляд остекленевших глаз. Мужчина смотрел на меня, я был в этом уверен. Всего несколько шагов назад, и густой туман разделил нас. Сердце бешено колотилось, а на лбу проступил холодный пот. Я должен был убежать ещё тогда. Мне дали возможность, которой я пренебрёг. В тот утро я дожидался полиции, но вместо Брайана на вызов приехал инспектор, представившийся Джорданом Хартом. Он велел одному из констеблей опросить меня, из формальности, понимая, что ничего дельного я не скажу, и вежливо попросил меня удалиться. На мой вопрос о Питтсе никто из полицейских не ответил. Не могу передать всего ужаса, что накрыл Лондон летом тысяча девятьсот тринадцатого года. Люди продолжали исчезать, убийства повторялись и не только в Ист-Энде, Скотланд-Ярд бездействовал. У меня было много своей работы, ведь простые преступники не брали перерыва. Но каждую ночь, стоило мне закрыть глаза, в моей голове появлялись образы убитых. Они смотрели на меня, тянулись ко мне, звали за собой. Лишь морфий помогал мне уснуть и не видеть кошмаров. Я успешно игнорировал сообщения о новых убийствах, до того момента, когда на одном из причалов Темзы, совсем рядом с моим домом, не нашли труп Брайана Питтса. Я знал, что новое послание было адресовано мне. «Мы придем и за тобой, Госпожа примет в свои объятья каждую заблудшую душу».       Я мог уехать, переплыть Ламанш и забыть всё, как страшный сон. Но что-то терзало мою душу. Я прожил на этой земле столько лет не для того, чтобы бежать… И тайны всегда манили меня, я чувствовал, что должен разобраться с этим делом. Кто, если не я? Но всё оказалось намного страшнее, чем кто-либо со здоровым рассудком мог вообразить.       В поисках зацепок я обратился в Скотланд-Ярд за сведениями об убитых, но к делам покойных меня и близко не подпустили, несмотря на мои связи и былые заслуги. Я не верил в их отговорки о секретности следствия и никак не мог понять, почему они скрывают информацию о жертвах. Но мне помог случай. Вивиан Пейдж, тридцати лет от роду, была квалифицированным врачом и обратилась ко мне за помощью. Её младший брат, Оуэн, пропал накануне — не вернулся домой после церковной службы, и женщина боялась, что однажды утром увидит фото его трупа на первой полосе местной газетенки. В Скотланд-Ярде её заявление приняли с большой неохотой, и Вивиан сразу поняла, что на полицию она может не рассчитывать. Возможно, было жестоко играть на чувствах женщины, ведь не было никаких доказательств, что исчезновение Оуэна связано с жестокими убийствами, но я не мог упустить такой шанс. Мой план был довольно прост, нужно лишь было попасть в лечебницу, где коронер осматривал тела покойных. Мисс Пейдж была столь любезна, что согласилась тайно провести меня в архивы лечебницы, где я смог найти данные о погибших. Я готовился к долгим поискам нужных бумаг среди груды старых и пыльных папок, но спустившись в подземное помещение, я был обескуражен. Дела, которые мне предстояло найти, стояли на отдельной полке, будто были подготовлены специально к моему приходу. К своему ужасу, я обнаружил больше, чем искал — документы на людей, которые погибли при тех же обстоятельствах в разных уголках Лондона за несколько лет… Долгие часы я провел за изучением бумаг, и с каждым прочтенным словом моё расположение духа становилось всё более мрачным. Почти все убитые были отмечены, как бездомные, несколько погибших, что не являлись нищими, не имели семей. И только у двух жертв оставались близкие, которые могли рассказать хоть что-то: родители Мюриэл Ховард и вдова инспектора Питтса. Записав себе адреса, я собрал все документы и вернул их на место. На пути к выходу из лечебницы я никого не встретил.       Не тратя времени зря, я решил нанести визит Ховардам. Родители и младшие сестры убитой не выглядели, как скорбящая семья. На самом деле, явление, встречающееся часто в наше время — пары заводят детей, не думая о последствиях, а после, ребенок, росший без любви, играет роль разменной монеты. Если они о чём-то и жалели, так это о потерянной возможности породнится с более состоятельной семьей. Ничего удивительного в том, что родители, которые не интересовались своей дочерью, не смогли поведать мне ничего ценного. Только одна из сестёр Мюриэл рассказала о том, что девушка часто уходила в храм на холме, где помогала служителям, и иногда приносила оттуда гостинцы. Ожидание содержательной беседы с миссис Питтс так же не оправдалось. Вдова была настолько убита горем, что едва могла ответить на мои вопросы. Но мелькнуло в её словах и кое-что важное. Брайан часто отсутствовал дома по вечерам, одевался, как попрошайка, и шёл в место, где помогали страждущим. Говорил, что подобрался к разгадке…       Я был на правильном пути, когда решил наведаться в церквушку на холме, в районе Степни. Именно в этом старом храме оказывали помощь бездомным: собирали для них еду, одежду, разрешали греться и ночевать под крышей, лечили в меру возможностей. Эту церковь перед венчанием посещала Мюриэл Ховард, и юный Оуэн Пейдж был там послушником. Никогда до этого я не слышал об этом месте, но с легкостью навел справки. Церковь была построена много веков назад на месте разрушенного языческого святилища, и Ист-Энд возводился вокруг неё.       По каменному полу я ступал тихо. В храме еще не зажгли свечи, так как вечернее солнце освещало помещение сквозь витражи. Я заметил лишь одного человека, что сидел на дальней скамье, и его внешний вид говорил о том, что мужчине больше некуда было податься. Пастора в зале не было, и я, ведомый непонятным любопытством, присел рядом с нищим. Он был стар, не стрижен и не брит, кожа его отдавала желтизной, или мне так казалось, а на руках, что не скрывала одежда, я заметил появляющиеся язвы. Мужчина подозрительно смотрел на меня в ответ, и я видел, как трудно ему сдержаться, чтобы не начать разговор. Я вежливо поприветствовал нищего и попытался было заговорить о погоде, как старик перебил меня. Только когда он вцепился в мою руку, не отводя взгляда налитых кровью глаз от моего лица, я понял, что тот был в ужасе, и страх его стремительно передавался мне. Речи, что произнес он едва слышно, навсегда остались в моих мыслях: «Ночь заберет меня, и я стану благословенным. Они счастливы, потому что служат Госпоже, я тоже хочу быть счастливым… Зачем ты пришел сюда?»       Пастор, что вышел из темного закутка, прервал нищего, но я видел по лихорадочному блеску в его глазах, он хотел сказать что-то ещё. Мой взгляд невольно поднялся на священника, что не спеша приближался к нам, и я больше не смог отвести его. Мужчина был молод и недурен собой. На неестественно бледном лице сияла мягкая улыбка, и стоило ему подойти ближе, как я увидел, что его глаза заволокла нездоровая пелена. Я бы списал это на действие ладана, но только тогда ощутил, что никакими благовониями не пахло... церковь наполнялась ужасным запахом крови и гниения. Пастор был совсем близко, и зловоние стало невыносимым. Он склонился ко мне, шептал что-то, но я не слышал ничего за сумасшедшим биением своего сердца. Увидев уродливые шрамы на шее, что не были прикрыты белым воротником, я перестал отдавать себе отчет. То, как я сбежал из церкви и добрался домой, полностью стерлось из моего сознания. Лишь у самой двери я остановился, чтобы отдышаться, и устремил взгляд на спокойные воды Темзы. На водной глади отражалась полная луна, и осознание пришло ко мне, как гром среди ясного неба. Все тела находили на утро после новолуния — самой тёмной ночи. Кровавые послания, славящие «Госпожу». Церковь, покинутая богом… Переступив порог родного дома, я упал на пол без чувств.       На следующее утро я заколотил окна, повесил на дверь новые замки и достал из-под кровати старый револьвер. Я не выходил на улицу ни ночью, ни днём. В моём сознании звучали голоса, что звали меня к себе, гипнотизировали. Не знаю, как это сработало, но страх постепенно отступил. На душе стало легко и спокойно. Наверное, даже если бы я захотел, не смог бы сбежать. Я не хотел. Я должен был узнать правду. Должен был рассказать о ней жителям Лондона, должен был спасти тех людей, что без следа исчезли в ночном тумане. Сегодня я, скрываемый завесой безлунной ночи, отправился к непримечательной церквушке на холме. Я был отрешен от этого мира. Машинально переставляя ноги, я добрел до холма. Стрелки карманных часов показывали уже без двадцати двенадцать, но внутри храма всё еще горел тусклый свет. Я осторожно прошел через центральные двери и оказался в совершенно пустом помещении. Свечи догорали и трепетали от каждого моего движения, создавая на стенах уродливые тени. Я не остановился, меня тянуло все дальше, и, вскоре, я нашел у алтаря спуск вниз. Люк был откинут в сторону, и темная неизвестность приглашала в свои объятья. Я не мог ей противиться. Лестницы и коридоры сменяли друг друга, и я был поражен тому, что такая сеть подземных ходов смогла уместиться под этой церквушкой. Со всех сторон доносились голоса. Они кричали, звали, смеялись и плакали. Я шёл на зов, пока вдалеке не показался свет. Мой мозг отчаянно хотел вернуть себе контроль над телом, но то, что влекло меня, было сильнее. Шаг за шагом я был всё ближе к тому месту, что я так искал. Передо мной раскинулся огромных размеров зал, что освещали сотни свечей. Я шел вперед сквозь толпу людей, что не обращали на меня внимания. Все взгляды были устремлены на статую прекрасной женщины, что возвышалась в центре помещения. Скульптура, что была полностью высечена из камня, выглядела, как живая. И она была прекрасна: легкие одежды, прикрывающие утонченную фигуру, тонкие руки, что тянулись, приглашая в свои объятия. Но я не мог разглядеть её лица, его будто заволокло туманом, отталкивая взгляды. Люди шептали молитвы, клялись Госпоже в верности и покорности, вторя словам пастора. Перед статуей на коленях стоял человек. Тот самый нищий, которого я встретил несколько дней назад. Он был умыт, расчесан и одет в красивые одежды, но я всё же узнал его. Священник подошел к нему, взяв что-то со стола, и поднял руки вверх. В одной из них я и увидел кинжал с причудливым лезвием. Губы пастора двигались, но я не мог услышать его за гомоном других голосов. Вскоре я понял, что и сам вторил странной молитве, я знал эти слова наизусть: «Мы служим великой Госпоже, что благословила нас. Мы рождаемся в ночи и живем ночью, чтобы спасти заблудшие души и привести их к нашей Госпоже. Все мы во власти ночи, и каждый из нас заслуживает право предстать перед Великой Госпожой. Ночь примет в свои объятья каждую душу. Нет ни страха, ни смерти, есть только вечная ночь». Нечеловеческий крик оглушительно пронесся по залу, пастор поднял окровавленный кинжал и алые капли стекали по его руке. Тело убитого поддерживали два человека, что успели подойти к нему во время ритуала, и кровь из распоротого горла стекала в подставленную бочку. Люди ринулись к статуе, и я направился вместе с ними. Я не боялся, но мои внутренности сводило от отвращения, когда священник взял в руки кубок и, зачерпнув в него человеческую кровь, поднес к губам. Чёртов культ! Мое сознание прояснилось, а сердце зашлось в бешеном ритме. Я оглядывался и не мог поверить своим глазам. Окружившие меня люди были мертвы. Белые и прозрачные, словно призраки, холодные, с язвами и трупными пятнами на теле. У большинства проходящих мимо я видел шрамы на шее. Они шли, словно покорное стадо, к подножию статуи и передавали кубок с кровью из рук в руки. Люди уложили тело покойного на алтарь и продолжали шептать свою молитву. Когда я бросился к выходу, меня не пытались остановить, лишь чей-то взгляд пронзал мою спину. Я обернулся, чтобы увидеть жуткую картину, как покойный мужчина восстает на алтаре, а пастор приносит своей Госпоже очередную жертву. У самого выхода я заметил, что туман в помещении рассеялся, и я смог рассмотреть лицо скульптуры. Тёмное лицо, пропитанное злобой, ненавистью и кровью…       Я сижу в своем доме, закрывшись на все замки. Я пишу эти строки в надежде на то, что полицейские найдут моё письмо и выяснят, что же творится под неприметной церквушкой на холме. Эти люди… Они здесь и хотят забрать меня с собой. Мне ничего не остается, как взять в руки револьвер. Я не встречу больше рассвет, но и этим ночным тварям не отдамся. Если же никто не сможет их остановить… Что ж, мне жаль этот город.