встретимся на двадцать три

минхао умным мальчиком учит уроки по ночам, субботы напролет танцуя брейк под оглушающие биты, и не влюбляется в девочек. он читает правильные книжки, пьет теплые чаи и рисует на стенах цветы и узоры, смеясь с маминого - тут как во дворце, - когда в гостиной на белых обоях распускаются пионы, а в комнатах - лилии. он хорошим другом фотографирует котят, сводит двух идиотов, чтобы потом терпеть их нежные взгляды, что они пытаются прятать, да не очень получается, и пишет стихи на обрывках салфеток. у него получается не очень, но зато очень эмоционально. у минхао в семнадцать - удача в руки, когда после школы приглашают в корею, где обещают карьеру и деньги, а в восемнадцать - срыв на нервной почве, после которой - год в больнице и куча таблеток. в пение он больше не возвращается, боясь снова оказаться в той мясорубке, но зато продолжает танцевать, находя себе новых друзей, и смеясь с ситуации, когда два влюбленных долбоеба, только чуть старше и симпатичнее, снова появляются в его окружении, и снова нихуя не замечают. он устраивается на работу, преображая чужие дома яркими узорами и абстрактными линиями, а пятничными вечерами зависает в барах и клубах, на спор целуя мингю, и наконец-то сталкивая их носами с вону. он так-то в двадцать два все еще романтичным мальчиком верит в любовь и дарит ее всем вокруг. в двадцать три он сталкивается в кафе с кем-то невероятным и теряется в чужом смехе. он не отрывает взгляд от милых родинок на чужом лице, светло-каштановых волос и детской улыбки, что озаряет, кажется, все помещение. - вы в порядке? - спрашивает это чудо, и минхао теряется, впервые за последние пять лет смущаясь и - кажется - краснея. у него сердце в груди стучит как после марафона, а руки дрожат, потому что: - а как вас зовут? - вдруг ему скажут “простите, не знакомлюсь” и исчезнут, забрав с собой что-то очень важное. - джун. вообще цзюнь хуэй, но в корее мало кто это выговаривает, - отвечают ему с улыбкой, и минхао хватает его за руку, оттаскивая к ближайшему столику и почти безмолвно уговаривая сесть с ним. - а тебя как? - су минхао. можно мёнхо. - ты тоже не отсюда? - удивленно спрашивает его джун и снова смеется. - ты ведь из китая, да? скажи, что да, я ужасно соскучился по родному языку, - он немного наклоняет голову и облизывает губы. минхао зависает на пару секунд. - а… я… да, из аньшана, - в груди теплеет от чужого яркого взгляда, а кожа на запястьях под чужими пальцами горит словно от ожогов, и хочется взять и прижаться губами к светлой коже, услышать чужое биение сердца и несдержанные стоны. джун ему пишет свой номер на салфетке, как в романтических дорамах и уходит, извиняясь за то, что “срочная работа”. у минхао в руке фантомное тепло, а в голове отчаянная пустота.. у джуна красивый голос, блядская грация, и минхао иногда зависает, смотря как он, уставший от танцев, поливает себя водой. ему хочется - до дрожи в коленях - прижать его к стене и целовать до сбитого дыхания и искусанных губ, чтобы горячая кожа под пальцами и завтраки в постель. но пока что только у него тонкие пальцы в руке и дружеские объятия. минхао знает, что у джуна характер недолюбленного ребенка, что еще школьником переехал в корею, созваниваясь с родственниками раз в неделю и ночами рыдая в подушку. он любит обниматься и стесняется, когда его внезапно снимают, хотя и любит посоперничать в себялюбии с джонханом и джису. а еще он очень теплый и ласковый. минхао в двадцать четыре касается его волос, проводя пальцем по щеке и спрашивает: - я могу тебя поцеловать? - словно не он тут только что пытался подраться с каким-то мудаком, что лапал то, что ему не принадлежит. - у тебя кровь, идиот, - рычит ему в губы джун, пытаясь стереть красные следы с чужого подбородка. у минхао рассечена губа, саднит челюсть, и в груди болит от невысказанных чувств, что копились, грызлись и скреблись. он хочет сказать ему, как он с первого взгляда, еще тогда, в кафе, как потом не мог сказать, потому что такую дружбу сложно где еще обрести, а он не сможет больше без него, не то, что танцевать - дышать. хочет рассказать, как ему было больно, когда джун рассказывал про свою девушку, как злился, когда он засыпал в обнимку с дино, как любовался, когда он читал на рассвете стихи и “маленького принца”. минхао спрашивает: - я могу тебя поцеловать? - надеясь, что голос не надрывный, а дрожь в пальцах не сильно заметна. джун тянет его на себя, закидывая руки ему на плечи, и касается губами подбородка, почти неслышно шепча: - конечно. у минхао в ушах звенит, а зубы сталкиваются с зубами, когда он слишком резко и почти испуганно, но джун отвечает горячо и влажно, жмется сам, вплетается пальцами в волосы и немного смеется, когда носом задевает за скулу. и дышит уже более надрывно, когда под оголенной кожей только шерсть покрывала, расстеленного на полу, потому что в квартире у минхао диван скрипучий, а в гостинной нет даже банального ковра. джун выгибается под ним, прижимается ближе, сдавливает плечи и стонет, когда поцелуи-укусы в шею и ключицы. он хрипит “хао”, утыкаясь лицом в собственные руки, потому что почти больно, и сжимает чужие пальцы, подставляясь под горячий язык. минхао двигается медленно, тягуче, наваливаясь сверху и поражаясь тому, как джун может быть таким трогательно-нежным, хотя крупнее его и сильнее. чужие прерывистые стоны разлетаются эхом по квартире, оседая где-то в вязкой тишине, когда на очередном сильном толчке, что отдается щемящим в груди, минхао слышит: - люблю тебя, - сказанное почти неслышно и очень ранимо. у джуна на спине испарина, а взлохмаченные волосы слипшимися прядями лежат на затылке, и минхао целует его за ухом, прижимаясь ближе и толкаясь внутрь него глубже и сильнее, касаясь пальцами свободной руки чужих губ. он шепчет почти надрывно ему в самую душу, что: - и я тебя, боже, как я тебя тоже, - слизывая пот и дрожа от оргазма. джун ему в самые губы потом, когда уже в теплой постели, в мягких пижамах и уютных объятиях: - мой родной, - улыбаясь так, будто нашел целый мир. минхао утыкается ему в шею и шепчет, что никому уже не отдаст. джун смеется и целует его в макушку: - я знаю.