черные шляпы и красные помады

он тебя видит, он бы и не видел, он бы и не хотел, ведь ты для него не существуешь. он только чувствует твой замораживающий взгляд: такой, что по телу проходятся мурашки, когда вечерами ты ловишь глазами его руки в доме напротив — улыбаешься, смачно сжав свою ляшку, пропуская через себя тот сигаретный дым, что он сейчас выдыхает, смотря телевизор. ты его боготворишь. ты заприметила его давно: так давно, как себя знаешь. тогда еще белые стены замка ужасов не так сильно давили, как тебя предупреждали белоснежные халаты. он сидел в другой камере, отрешенный, пока ты рисовала свои волосы на бумаге. — ваш ирландский кофе, — распахивает рот официантка. тебе нельзя алкоголь, потому что ты на лекарствах, но тебе снова обрезали количество таблеток, которые ты должна принимать, и избавили от лечащего врача, того прекрасно-красивого тома, который живет на третьей авеню. плохая привычка — следить за теми, в ком заинтересована. — ц-ц-ц, ужас, мисс минц. моя хорошая, вы понимаете, что здесь написано? у вас энцефалит, циклотимическое расстройство, параноидальная шизофрения. что же мне с вами делать, дорогуша? где вы нахватались таких заболеваний? и ты вздрагиваешь, жалеешь (скребешь кожу около большого пальца — мм, там уже пошло заражение) себя по руке, будто успокаивая зверя внутри. — что? он, весь яркий и красивый, разговаривает с кем-то в телефонной будке напротив забегаловки. — ваш кофе, мэм. выпиваешь залпом. это должно быть обжигающе, но ты даже боли не чувствуешь. опять ковыряешь болячку на руке. встаешь, когда он выходит из будки. / — простите, не знаете, где здесь ближайшая остановка? — ты решилась подойти, ведь мучаться на расстоянии ужасно. а еще ты вероломная сука, которая притворяется слепой. вероломная сука, да. но что тебе еще оставалось делать (говорит тебе то самое полушарие мозга, которое ты хочешь забить палкой и оставить гнить в подвале)? ты так хотела до него дотронуться, почувствовать его кожу, прочувствовать его, а это единственный шанс… тебя чуть не вырвало ему на ботинки, пока ты рассматривала его голубо-карие глаза через свои только что купленные солнечные очки, тьфу ты. нелепо, будто ты реально слепая, поправляешь сползшую на лоб беретку, пытаясь выглядеть нормальной. для него. хотя ему твоя нормальность не сдалась. — э-э-э, эм, да, — он кашляет, бросая сигарету на землю, туша бычок, и ты чуть ли рычишь, желая быть этой сигаретой. он рассматривает твою фигуру, нагло пользуясь твоей «слепотой». ты еще раз стучишь по земле костылем, взятым из секондхэнда, — вон там, за углом. а-а вам к-куда надо доехать? ты будто забываешь вообще, что ты только что покупала свою последнюю порцию таблеток, запитую водкой, забываешь, что еще два года назад лежала в лечебнице шестой год, где эти самые отвратительные белые халаты лечили твой анти-nmd-рецепторный энцефалит, забываешь, что ходила по пятам человека напротив три месяца, рассматривая его жизнь под микроскопом, забываешь, что, возможно, ты вообще скоро сдохнешь, как собака, забываешь, что есть еще и другие люди здесь, на улице, проходящие мимо. ты молчишь три секунды, вглядываясь в его глаза сильнее, чем следовало бы (да ладно тебе, не бузи, через черные очки не видно твоего жадного взгляда, дурочка): — проспект рауля. он молчит три секунды, смотря в ответ потерянным щенком, больше проходясь глазами по чертам твоего лица — тебе хочется прижать его к груди: — да, тогда вам точно туда. переминается с ноги на ногу. ты нервничаешь. то, что ты долго молчишь, скорее всего заставило его чувствовать дискомфорт. боже мой, тебе в какой-то момент своей жизни стало не плевать на чужой дискомфорт? — спа-спасибо, — мямлишь ты, крутя в своей руке шарф, наматывая тем самым его на костыль, — я не хочу вас утруждать, но не можете ли вы направить свою руку в ту сторону, а я коснусь вас и пойду туда? о, нет, это поставило его в ступор. он молчит. молчит. — да, да. конечно, простите, я должен был раньше предложить. я могу вас проводить до нее. он улыбается. улыбается. у-лы-ба-ет-ся. своей фирменной улыбкой, в который ты утопаешь последний три месяца, смотришь исподтишка, любуешься, умираешь по ней. ненавидишь ее за то, что она снится тебе каждую ночь. — оу, нет, вы что, я не хочу вас затруднять, — ты пытаешься вилять хвостом, зная, что он купится. — мне не трудно, я вас провожу. ку-пил-ся. и ты не можешь сдержать улыбки. — спасибо большое. он подхватывает тебя за локоть, и по всему твоему телу проходит стая мурашек. ты чувствуешь его дешевый парфюм, вдыхая такой настоящий запах, ноги поджимаются. внутри мозг стучит на черепную коробку огромными бам-бам-бам, предупреждая, что это был триггер. а ты смелее закидываешь шарф на шею. твоей внутренней обсессии этого было мало. как и таблеток. твой трезвый разум говорит тебе устроиться на вторую подработку, чтобы заказывать лекарства и уколы из европы. иначе ты снова застрянешь в клетке, как тогда, после смерти дьюка. ало, прием? дьюк. ты что, уже не помнишь, кто это? серьезно? как муж готовил тебе макароны по утрам, а вечером избивал. а потом с ним случилась смерть. ну, как смерть. убийство. а. ты совсем забыла, глупышка? что же проклятые таблетки с тобой сделали… ты же его и убила. вспоминая его красное горло, твои абсолютно багровые руки, огонь в груди, с какой силой ты колотила его ножом в грудную клетку, крича оскорбления на иврите. ты уже не помнишь. красиво-прекрасный мозгоправ том заставил тебя притупить эти воспоминания, «потому что они болезненные». пф. болезненные для дьюка, тогда уж. ублюдок. — мама всегда говорила мне, что есть еще в мире добрые люди, — проговариваешь ты четко, а он рядом вздыхает. — они есть. некоторые люди их просто не замечают. кто-то у тебя в голове спустил пистолет. \ ты предлагаешь ему выпить: он не пьет — очевидно, он не пьет, он же сидел с тобой вместе в одной лечебнице и также, как ты, пьет таблетки. ты говоришь, что тебе очень жалко, что он не пьет, и надеешься, что он скажет, что может выпить кофе с тобой. — но вы можете придти на мое выступление. я комедиант. это уже интереснее. ты притворяешься, будто не знаешь всю его жизнь напоперек. будто не наблюдаешь за ним из окна дома напротив. будто не переехала туда только чтобы быть с ним рядом. — да? обязательно приду. мне нравятся шутки. / ты пришла. ты была там. ты смотрела на него, ты видела его. как он возгорал изнутри, как он полыхал «шутками». ты видела его. ты видела его. и ты ненавидела всех остальных за то, что они его не видели. это было прекрасно. он был одет потрясающе, он выглядел потрясающе, он был потрясающим, и ты держалась за собственные колени, чтобы полезть под стол, ослепленная его изумительностью. и даже черные очки и ненастоящая слепота не смогла этого у тебя отнять. вечером в подворотне ты убиваешь какую-то приставшую к тебе тварь. эта мразь шла впереди и щелкала. она щелкала и щелкала. и животный страх взял над тобой вверх. вдруг эта мразь щелкнет по мне? ответ на этот вопрос дали 40 ножевых ранений, что получило тело этой женщины, возвращающейся с работы. \ промозглым вечером ты хватаешься за бутылку водки, как за спасителя от галлюцинаций: они лезут отовсюду, трогая на пятки. ты уже не плачешь, ты просто боишься. животный страх подкрадывается незаметно, холодом обдавая шею. к тебе часто приходит мать. и артур. артур что-то говорит обидное, но трезвая и самая здоровая часть мозга говорит, что это неправда, что артур бы такое не сказал. но артур говорит., а еще артур бьет. артур избивает так сильно, что ее пару раз отключает на полу. да как ты можешь думать о нем такое! артур ни капли не похож на твою маму. ты просто больная. ты забыла, что перестала принимать таблетки? очнись! и правда. артур не мог. а вот мама могла. хм. странно. но мама же вроде умерла лет десять назад… а, неважно. она же все равно приходит? тогда чего ты зацикливаешься на том, кто там умер?.. ты глотнула храбрости из только что купленной и вышла из дома. тебе хотелось подышать. не смолой, не смогом, что собирается темным узлом у тебя в квартире, а выйти и спокойно подышать на улице. зачем-то взяла нож. ноги сами несут к его квартире, к его двери, к нему. дьюк весь в крови открывает тебе дверь. ты сначала опешила, но позже руки сами знали, что делать. — я ненавижу тебя. он ловит твои руки с ножом, он сильнее тебя, он выше тебя, в конце концов. — хенда, что… адский крик льется из твоей глотки, пока ты проходишься ножом по его скуле. он вовремя сжимает болевую точку на твоих запястьях и нож сам выпадает из твоих рук. — хенда. образ дьюка рассеивается, словно его и не было. белое, словно и его клоунская маска, лицо артура встречает взгляд твоих глаз. ты печатаешь его в стену — крепко сжимаешь теперь уже его запястья и целуешь. съедаешь себя саму в этом поцелуе. он стоит, не пошевелившись. — я думал, ты слепая. — я врала, чтобы ты до меня дотронулся при первой встрече. — я не люблю, когда мне врут. ты молчишь. — почему ты напала на меня? — я… его глаза рассекают что-то внутри твоей головы. — я не знаю, — говоришь ты на выдохе, готовясь к новой волне галлюцинаций. но ты хочешь поцеловать его еще раз. и целуешь, поток слов льется через твой рот, обычно это бред, но сейчас это что-то связное, но ты точно не можешь сказать, что это. чертов готэм, чертова бюрократия, чертовы сокращения. благослови господь готэм за то, что она сейчас является самой собой. / он рассказывает тебе о троих убитых в метро. ты накручиваешь его волосы на пальцы. ты думаешь о том, как бы ты убила его. он улыбается. он рассказывает тебе о том, что ненавидит мюррея. ты смотришь в потолок, думая о его глазах. ты думаешь о том, где бы ты закопала его тело. он усмехается. вы занимаетесь сексом. много. хотя это даже сексом нельзя назвать. так, долбежка, но тебе нравится. позволяет избавиться от навязчивости ненадолго. где-то твоя мама смотрит на тебя и ругается на иврите. \ ты так и не сказал ему, а он и не должен знать. когда бедного артура-джокера посадили за убийство в психушку, вы встретились. все-таки они нашли того, кто убил ту женщину в подворотне. упс. тебя пичкают таким количеством лекарств, что единственное продуктивное, что ты делаешь — это сидишь и смотришь в окно. и думаешь о нем. красиво-обаятельный том думает, что у тебя дикая привязанность и мания, даже обсессия. ты глупая девочка. ты таких слов не знаешь. ты знаешь одно. и это артур. вы переглядываетесь за ланчем, но близко подходить не дают твои собственные триггеры в голове, а также охрана. вас специально разделили. и это ты тоже успела забыть? ох, детка. они же тебя приплели к его убийству мюррея. мол, то да то, ты тоже была соучастницей. параноидальная часть тебя хочет думать, что они это так специально. кстати, лекарства после такого большого тайм-аута уже не действуют, как действовали до этого. ты прикладываешься головой об бетонную стену столовой со всей силы, чтобы прекратить головную боль, пока охрана пытается предотвратить второй удар. — хотите шутку? ты умираешь спустя год. под музыку баха. все как надо. все как ты и хотела. даже шляпу где-то достала, наверное выпросила у женской половины охраны. даже накрасилась. ты где-то читала, что черные шляпы и красные помады прекрасно сочетаются. значит, кровь тоже не помешает. будет стильно. интересная штука жизнь. кто-то доживает до 90, кто-то в попытке избавиться от своих демонов разбивает себе голову насмерть о стальные прутья кровати под аккомпанемент классической музыки. — вы не поймете.