Про нежность и про смерть

И за какие только прегрешения вселенная послала ему его? Нет, конечно, прегрешений у Юрия хватало – большинство вошло в двенадцать томов его уголовного дела, остальные остались за кадром, но всё же судьба сыграла с ним слишком злую шутку, когда втолкнула в его жизнь это глупое недоразумение по имени Василь. Вася, Васечка. Чёртов историк, невысокий совсем, маленький как в прямом, так и в литературном смысле этого слова, типичный герой школьных сочинений на тему «маленький человек и его трагедия», но неугомонный такой, придурочный, что же ты творишь-то постоянно, почему моя жизнь из-за тебя на куски рушится, Вася. Он ведь и президент какой-то не президент: слишком печальные для президента глаза, слишком честная для президента душа. Нельзя так, не в этой стране. Юрий помнит, как тогда, в первый день – кажется, целую вечность назад – они ехали с Василем в машине, и тот держался за поручень, как будто это трамвай, и взгляд у него был такой загнанный, неверящий, испуганный. Ну как же – виданное ли дело, чтобы обычный учитель со скромной зарплатой, скромными же жилищными условиями и полным отсутствием перспектив вдруг был выбран президентом страны. Чуйко тогда смотрел на него с тщательно скрываемым презрением, будто на насекомое какое-нибудь. Но уже тогда сердце опасно защемило, уже тогда можно было понять, что ничем хорошим это не кончится. По крайней мере, лично для него, премьер-министра. Попал он тогда по-крупному. И ведь не кончилось же. Именно по вине Василя он оказался в тюрьме, именно по вине этого честного придурка лишился всего, официально считался мёртвым и теперь вынужден был уезжать из родной страны. В Италию. На Капри. Неплохой вариант, если подумать. Там солнечно, безопасно, и уж точно нет никаких Голобородько. Но теперь это и было, собственно, проблемой. Василя там не будет. Скорее всего, он никогда его больше не увидит – эта мысль почему-то отзывалась неясной тоскливой болью в грудной клетке, отчего становилось почти тошно. Чуйко не привык злиться на самого себя, предпочитая всегда винить исключительно других людей, даже если был виноват сам, но сейчас самого себя хотелось мысленно крыть матом. Угораздило же. Его, матёрого волка политики, Василь, сам того не ведая, умудрился так привязать к себе, что впору выть было, как воет домашняя собака от скорого расставания с хозяином. Выть, виляя хвостом, преданно заглядывать в глаза и лизать ему пальцы. Образно говоря, конечно. Или не образно. Он уже позволил себе одну непростительную слабость – ранним утром на яхте любовался тайком его чертами лица, пока Голобородько спал почти детским сном. Юрий рассматривал его, запоминая, отпечатывая в памяти, тянул время, прежде чем разбудить, досадливо и задумчиво закусывал костяшку собственного пальца. Нутро медленно скручивало болезненной, больной, ненужной совсем нежностью. Над головой, где-то высоко в небе, кричали птицы. Василь натянул цветастое одеяло повыше себе на грудь, нахмурился во сне – между бровей залегла неглубокая морщинка, и Чуйко всё-таки не удержался, протянул руку, невесомо её разглаживая, не отдавая себе отчёта в том, что делает. Опасный жест – не хотелось попасться на такой глупости, да и Василь, снова хмурясь, дёрнулся во сне, и время, в общем-то, уже поджимало. Пришлось будить, потрепав сначала за ухо, а потом за нос, бодро проговорив «Вставайте, граф, нас ждут великие дела!», – и Юрий надеялся, что уж в этих-то шутливых прикосновениях уже не было ничего такого, но Василь, явно не привыкший к подобным пробуждениям, смутился всё равно. Доброе утро, господин президент, (не) привыкайте. Одесса-мама встречала их солнцем, бликами на воде и утренней прохладой. Всю дурость в голове Чуйко мог бы списать на то, что конкретно эта часть их приключения напоминала почти романтический отпуск – яхта, парус, и мы с тобою влюблены, как в одной песне. Яхты вообще удивительным образом создают атмосферу вседозволенности курортных романов. Скоро это закончится. Одесса – и мама, по которой он, чёрт побери, соскучился. Эти солнечные улицы – здесь он страшно-представить-сколько лет назад бегал совсем мальчишкой, беззаботный мальчик Юрочка, худой, в лёгких рубашках, шортах и капитанской бескозырке, вот как сейчас, даже не помышлявший ещё ни о какой политике, наслаждающийся летней свободой, не знающий, что однажды станет тем, кого будут бояться. В мыслях тогда была пустота, неясные грёзы о красивых соседских девчонках, первые глупые влюблённости, звуки прибоя в городском шуме машин. Здесь он когда-то был счастлив и умел чувствовать. Хотя теперь, шагая за спешащим Голобородько, смутно понимал, что, кажется, ещё не разучился окончательно. Но – всё заканчивалось действительно скоро. Что самое главное – успешно, к большому облегчению их обоих, без накладок и в кои-то веки без глупости и излишней самодеятельности Голобородько. Он, в красивом смокинге, любовно подобранном в ателье матери Чуйко, с букетом цветов в руках и с улыбкой на лице, в этот раз не отклонялся от плана на свадьбе дочери Немчука, а Юрий сделал такие необходимые фотографии, вовремя отправив их куда нужно. Всё получилось. Большую роль в этом сыграла и удача. Звёзды сошлись в одной точке, а ведь порвись хоть одно звено этого идеально продуманного плана (ну, к примеру, не принеси фотоаппарат та безумно влюблённая в него наивная журналисточка) – всё пошло бы прахом. Но Чуйко всегда считал себя, в общем-то, удачливым человеком. Всё получилось, и теперь вот – Василь, ну что за взрослый ребёнок, со счастливым «Да!» на радостях подпрыгивает на кровати гостиничного номера, скинув ботинки на прикроватном ковре, пока из телевизора приглушённо доносятся новости о том, ради чего они, собственно, и начали всё это. Он и на яхте так радовался, перед тем как прыгнуть в воду. Ни тебе серьёзности, ни рассудительности, ни солидности – выбрали президентом чёрт знает кого. С другой стороны, он – как глоток свежего воздуха в этом скучном, грязном, прогнившем мире политики. Спасение для страны. Не заматерел пока ещё, не лишился человечности. Юрий смотрит на него, по-детски счастливого, взволнованного – и тоже хочет улыбнуться. Определённо, у него рядом с ним молодеет закостенелая душа. — Вы бы аккуратнее, Василь Петрович, — он встаёт в дверном проёме, привалившись плечом к косяку и скрестив руки на груди, усмехается. — Кровать-то не выдержит, а сотрудники гостиницы подумают, что мы с вами сломали её... несколько другим образом. На такие полунамёки-полунасмешки Голобородько всегда реагирует одинаково – зависает на секунду, осмысляя. Это у него что-то вроде смущения. Память возвращается на несколько часов назад: когда их занесло на фестиваль двойников, он тоже так реагировал на слова Юрия про «Голобородько, всем известно, он другой ориентации». Забавно, право слово. — Я просто рад, — наконец, резко посерьёзневший – снова эти грустные глаза, чёрт бы их побрал – Василь подходит к самому краю кровати, но не спускается на пол, говорит тихо. И протягивает руку для рукопожатия, заставляя Чуйко тоже подойти ближе. — Спасибо вам, Юрий Иванович, без вас ничего бы не получилось. От имени всей страны выражаю вам благодарность. — Ну, я помогал вам исключительно в собственных интересах, — Чуйко берёт его ладонь в свою, легонько встряхивает. Приходится смотреть на президента снизу вверх за счёт того, что тот всё ещё стоит на кровати, и это непривычно. — И даже не ради страны? — допытывается Василь. Сам-то он любит Украину честно, нежно, всецело, хочет положить к её ногам счастье, как к ногам любимой женщины (хотя с женщинами-то у него явно не ладится – то развод, то Анна Михайловна, но с Украиной – искренняя и чистая любовь, которая, наверное, на всю жизнь). Чуйко только качает головой: — Вряд ли. Я не патриот. И, опять же, Капри, понимаете. — И не ради меня? А вот это уже плохо. У Юрия вдруг перехватывает дыхание, и давно поселившаяся в грудной клетке тоска снова грузно переворачивается, давая о себе знать. Он резко поднимает голову, вглядываясь в лицо Василя, и в глазах помимо привычной грусти видит прищуренную хитринку – шутит тот, значит. Плохо шутит. Ещё это похоже на флирт – но Голобородько, очаровательный в своей наивности, разве умеет флиртовать? — Такие шутки вам явно не удаются, Василь Петрович. — При чём здесь шутки? Я просто подумал... Подумал он, ну конечно. Говорил же Юрий ему когда-то, что вот этого не надо, но нет – снова он что-то себе надумывает, только хуже делает. В номере жарко, а по противоположной от окна стене ползёт прямоугольник от света закатного солнца, криво переходящий на спинку кровати. Напряжение в пространстве становится почти осязаемым. Оно и раньше между ними было – всегда, с самого начала, но теперь, когда они пережили вместе этот сумасшедший трип по городам (особенно – памятную поездку на идиотской тарантайке с мохнатым рулём), то сроднились как-то ещё больше, и ненависть ушла, и пришло на её место другое – хотя Юрию кажется, что уж у него-то за рёбрами это другое таилось уже давно. Ради тебя. Если быть совсем честным, где-то между желанием спасти свою шкуру, получив билет до Италии и разморозку счетов, и желанием отомстить олигархам – где-то между таилось оно, то самое, из-за чего Чуйко в эту авантюру и ввязался. Не зря ведь и убегал с ним вместе от титушек, лишь бы не дать его, придурка, в обиду, не зря пытался научить, что в политике нужно проявлять жёсткость и хитрость, иначе съедят, сломают, убьют. Ради тебя это, Вася. Но не признаешься ведь в этом ему. Да и самому себе тоже. — Чего вы там подумали? — устало вздыхает Чуйко. На Василя всё ещё приходится смотреть снизу вверх – это раздражает. Раздражает, какой он красивый в этом смокинге, хотя уже и без бабочки и с расстёгнутым пиджаком. Тогда Юрий решается – своевольно подхватывает его под коленями и, приподняв немного, ставит на пол, словно неумного ребёнка. Как и ожидалось, он совсем лёгкий – ну ещё бы, с таким-то ростом. — Юрий Иванович, что вы делаете? — сразу заволновавшись, дёргается Голобородько. И, уже оказавшись на твёрдой земле, всё равно запоздало хватается за его плечо. Ногами утопает в ворсистом ковре, без ботинок ещё острее подчёркивая их не слишком большую, но почему-то значимую разницу в росте, и прозаично поджимает пальцы с дыркой на носке, – недоразумение ходячее. Нервно сглатывает и смотрит на Юрия, смотрит. Их лица так близко друг к другу, что это, пожалуй, просто неприлично. И – тяжёлое напряжение вязкой патокой затуманивает разум. Опасно. — Василь Петрович, — резко осипшим вдруг голосом произносит зачем-то Чуйко. А потом – он и сам не знает, что он делает. И не знает, что делает Голобородько, вот только они оба, как-то не сговариваясь, выбирают этот момент для того, чтобы податься друг к другу: Юрий – с отчаянием пустившего всё на самотёк человека, Василь – с неожиданной какой-то напористостью. Сталкиваются губами, носами, немым признанием. Когда Чуйко чувствует своими сухими губами мягкость его губ, у него вдруг срывает все предохранители. Можно. Сейчас – можно. Оно головокружительно – наклоняться к нему для поцелуя. Головокружительно – снимать с него пиджак смокинга, который самолично для него выбирал, проводить ладонями по его плечам (хотя Голобородько, со своей обострившейся сейчас природной неловкостью, запутался сначала в рукавах). И с удовольствием сорвать с его губ хриплый стон, просунув колено между его ног и словно бы случайно – специально – своим телом задев его пах. Оно гибельно – отстранившись на секунду, чтобы глотнуть воздух, увидеть его глаза, большие, уставшие, печальные. Хорошо, что он закрывает их снова, когда тянется за новым поцелуем, пальцами держась за его рубашку. Он как будто боится отступить, поэтому бросается вперёд, зажмурившись, с каким-то неистовым рвением. Должно быть, и на посту президента он так – бездумно рвётся вперёд, творит глупости несусветные, потому что если остановится на секунду и осмыслит всё – испугается. Впрочем, Юрия всё равно удивляет этот напор. Он не понимает, почему Василь даже не пытается оттолкнуть его или ему врезать. Могли бы хоть подраться. Но нет, они жадно, остро, торопливо целуются, наверное, минуты две – и, хотя Голобородько уже закрыл глаза, у Чуйко в мыслях зачем-то появляются возродившиеся в памяти есенинские строчки: «Мне бы только смотреть на тебя, видеть глаз злато-карий омут», и от этого снова становится тошно. Вместе со строчками приходит злость. Грёбанный президент, пи… педагог несчастный, даже сейчас ему жизнь ломает – и вот как искусно у него это получается, просто диву даёшься. Чуйко мстительно кусает его в поцелуе, почти-грубо толкает на кровать. Заталкивает в самый дальний угол своей души просящуюся наружу нежность. Президент под ним тяжело дышит и по-партизански молчит, пока Юрий ведёт губами от уха по его напряжённой шее. Ни укусов, ни других следов оставлять нельзя – всё-таки у Голобородько завтра встречи, хотя так хочется поставить клеймо, знак принадлежности: мой президент, моё. Но эти волчьи инстинкты – к нежности туда же, в самые дальние углы своей души, к дьяволу, к чёрту. Закатное солнце всё больше вступает в свои права, по-хозяйски разливает янтарное золото в гостиничном номере, и неказистый Василь в этом свете кажется по-особенному, нереально красивым. Тёплым и разморенным. Золото так идёт его коже, которую Чуйко методично обнажает. Пока расстёгивает его рубашку, пальцы от волнения и спешки почти по-старчески дрожат. То же самое – и с ремнём, руки не слушаются, но Чуйко всё же избавляет его от этого ненужного, выпутывает из брюк вместе с нижним бельём, с силой проведя ладонями по его горячим бёдрам. Оглаживает, как непокорное животное, которое сейчас просит ласки. Пока судорожно снимает собственную рубашку – снова к нему, жадно ртом к солёным ключицам. Василь хрипло на выдохе бормочет что-то отдалённо похожее на «Юриваныч», держится за его плечи. Юрий поднимает на него глаза и отмечает ошалевший, затуманенный, с поволокой взгляд. Выпил он, что ли, на свадьбе – но алкоголем от него вроде не пахнет. Сам-то Чуйко приятно проводил время в компании виски, пока ждал его в номере, – хотя вряд ли это можно считать смягчающим обстоятельством. Лучший прощальный подарок родины – Василь, нелепый и слепой от желания, разложенный на гостиничных простынях, пахнущих солнцем и кондиционером для белья. Пане президенте, какая восхитительная пошлость. Это даже иронично, что он, праведный и приличный во всех отношениях Василь Петрович Голобородько, сейчас здесь, вот так, вот такой. Компромат мог бы быть на вес золота. Но, конечно, этот компромат – только для него, для Чуйко, эксклюзив, он унесёт его с собой в памяти, туда, в Италию, а потом, если нужно, унесёт и в могилу, когда придёт время умирать уже по-настоящему. На долгую память, на долгую старость. Широкой ладонью он охватывает член Василя, делает пару резких движений рукой – на пробу. Чуть прищурившись, наблюдает за реакцией: как Василь ёрзает и подаётся к нему, как пытается удержать стон за закушенными губами. Не удерживает: стонет хрипло, длинно, хмурясь и закрывая глаза. Господи, да как он смеет быть таким прекрасно непристойным, сам об этом не подозревая. С его члена Юрий рукой переходит дальше, ниже, трогает его между ягодиц, пока сам дышит всё тяжелее. Его собственное дыхание и сердцебиение вдруг попадают в ловушку прямой зависимости от поведения Василя. Хочется продвинуться пальцами дальше, в узкое и горячее, но он отчего-то медлит. Как будто ещё не поздно отмотать время назад и послать Голобородько нахрен. Это желательно было сделать ещё в тюремной камере, куда президент пришёл бить челом и просить о помощи. Теперь-то уже что. Куда же их завело, затащило?.. Василь совсем будто в неадеквате тянется к его рукам, дуряще ластится – телом и измученной бедной душой, смотрит расфокусированно из-под ресниц, а своими ладонями пьяно находит его затылок, пропуская поседевшие пряди через пальцы. Но его внутренняя-нутряная дрожь, незаметная внешне, отзывается в Чуйко страхом. Страхом нарушить границу, воспользоваться им, опорочить, разрушить всё. Василь без зазрения совести разрушил ему жизнь, но Юрий почему-то не хочет рушить вот так просто его принципы – которые наверняка есть. Наверное, поэтому он считает нужным спросить: — Уверены? — А вы? — интонацию в этом шёпоте-на-выдохе прочитать невозможно. — А я в некоторой степени мёртв, Василь Петрович. Никаких правил, никаких ограничений. И если так, то это, чёрт побери, лучшая смерть. Даже принимая во внимание, что Голобородько прислал ему на похороны весьма жалкий и похабненький венок. Василь на его слова понимающе кивает пару раз со слабой полугрустной улыбкой, тяжело смотрит на его губы, потом заставляет наклониться к себе ниже и целует его сам. Наверное, это можно считать ответом. Он не отказывает, не отталкивает – от этого вдруг восторженно-радостно. И это как откровение, и этот момент разрешения, согласия – гораздо более интимен, чем вообще всё, что между ними сейчас происходит. В сердце становится до болезненности тепло – это плохо, поэтому Юрий предпочитает сосредоточиться на более низменных чувствах, на том, как по всему его телу проходит жаркая волна, скрутившаяся в итоге внизу живота. Его так даже в молодости не перетряхивало – причём с самыми шикарными длинноногими девицами. Василь, нескладный и маленький, рвал в его сознании все шаблоны. Юрий всё-таки толкает в него смоченные слюной пальцы. Растягивает. Страшно от самого себя, противно от самого себя, от своих внезапных предпочтений и желаний, неловко. Мог бы ведь всё-таки переспать с журналисточкой, Яночкой – два часа ждала его под окнами отеля, смотрела с такой надеждой, когда он относил ей обратно фотоаппарат. Радовалась, что он не мёртв. А он… вот. Нужно будет назавтра убедить себя в том, что это всё из-за виски, и из-за того безумия, с которым он и президент столкнулись в этой чёртовой погоне за кредитом МВФ, и из-за пьянящей беззаботности и солнечности Одессы, и бог знает из-за чего ещё. Оправдания можно найти всему, если очень хочется это сделать. Заткнуть совесть – он всегда это умел лучше всего. А пока – не хочется. Пока – хватать губами его новые стоны, и целовать под челюстью, и слушать – Юриваныч, Юриваныч, Юр… Тонуть в этом блядском голосе, подёрнутом хриплой интимностью. У Василя, кажется, даже сил уже не хватает договорить; он давится воздухом. Потому что глубоко, и сильно, и хочется ему, наверное, уже скорее – совсем не пальцы. Кончить можно от одного этого короткого «Юр» и от мысли, что, чисто теоретически, они могли бы обращаться друг к другу на «ты» и по имени – если бы не слишком много установленных между ними барьеров и границ. Субординация. Хотя Василь, бывало, уже забывался – когда орал на чиновников, премьер-министру тоже прилетало, и вот тогда, помнится, во время обсуждения метеорита этого несчастного, перешёл случайно на «ты» – Юрию в глубине души понравилось. И сейчас тоже – всё нравится. Он шепчет что-то нежноглупое ему на ухо, вроде «Сейчас, сейчас, мой хороший», сам презирая себя за это и отчаянно надеясь, что Василь не будет концентрироваться на его словах и что-то запоминать-припоминать ему потом. Но он и не запоминает, не слушает даже, и кажется на этой широкой постели как будто ещё меньше, чем есть – сжавшийся то ли от волнения, то ли от предвкушения. У Юрия внутренности печёт желанием, а стоит так, что почти больно. Он закидывает ноги Василя себе на талию, и выше, и крепче. Постепенно входит – под его ещё один короткий сорванный стон. Глубоко. Сильно. Мир до болезненности сужается в одной точке. Как сквозь пелену: сбившееся дыхание обоих, напряжённый подбородок Василя, его пальцы у него на спине, царапающие лопатки ногтями. Двигаться в нём уверенно и размашисто, яростными рывками в этой раскалённой тесноте, с каждым толчком всё жёстче, жёстче – потому что Голобородько бесил. Бесил, когда с жаром заявлял, что разберётся со всеми коррупционерами. Бесил, когда лез куда не просят, когда продвигал свои неразумные инициативы, когда отказывался играть по правилам, давно установленным в политике. Когда, наивный, начал отношения с этой Аней, чёрт бы её побрал. Когда, в конце концов, срывал его планы и сломал ему жизнь. Бесил, когда – сейчас – так легко и бесстыдно позволил брать себя, и был таким податливым, и сжимал его в себе, и сжимал его бёдра коленями, скрестив лодыжки у него за спиной. И за какие только грехи вселенная послала ему его – такого. У Чуйко в глазах – волчий голод, хищническая злость и обречённость загнанного в ловушку зверя. Он сбивается на бешеный ритм, тело прошивает спазмами, здесь можно себя не контролировать – и просто выбивать из него вздохи, вытрахивать всю эту честную, честную душу. Василя выгибает от каждого толчка, он подаётся ближе – кожа к коже – руками обнимая его за шею, из-за чего приходится держать его под лопатки. Почти бережно. Уже стемнело, солнце всё-таки ушло за горизонт. В облике Василя больше нет ничего золотого, но появляется – темнота: заострённый нос, оттенённые скулы, мутно блестящие глаза. Божество, осквернённое и потому низвергнутое во тьму. Это красиво, и Юрий целует его в губы, грубо и развязно, целует, пока ещё можно, вдруг отчётливо и просто сознавая, что всё это – в последний раз. А дальше – дальше Италия, Капри и совершенно новая жизнь. Ладно. Спасибо, что хотя бы раз. Он не знает, как долго это всё продолжается. Пусть бы дольше, как можно дольше. Ноги Василя всё-таки соскальзывают с его бёдер – колени безвольно разведены. Изморенный, смирный, не сопротивляющийся – всегда бы так, обычно ему так недостаёт покорности. Юрий плавно выходит из него – под его, как ему кажется, чуть разочарованный стон, с щемящей бережностью переворачивает его на живот, заставляя гибко прогнуться в спине, и тягуче входит снова, крепко удерживая его за бёдра, пока он с глухим всхлипом упирается лбом в ворох уже измятых простыней. Жадно гладить его везде – по загривку, бокам, по изгибам тела, которое в этот проклятый день вдруг было возведено в ранг самого желанного – по какой-то глупой насмешке судьбы, не иначе. До одури вбиваться, пытаясь прицельно добраться внутри до самых нужных точек и под правильным углом, чувствовать под своей кожей его повлажневшую от пота спину и вдыхать-запоминать разливающийся по комнате дурманящий аромат. Хочется насытиться. Голову кружит, в висках пульсирует, сердце бьётся где-то под горлом. Хочется, хочется. Вжиматься в него до предела, стараясь не терять связи с реальностью, всё ускоряясь. Василь, сам на него насаживающийся, сейчас простанывает как-то жалобно, закусывая простынь, и Юрий оглаживает его живот, обласкивает, обхватывает его член рукой, начиная двигать ею в такт движениям. Доводить. Василь задушенно полустонет-полухрипит, когда изливается ему в руку. Юрий чувствует его дрожь, чувствует членом его судорожное сжатие мышц и – за ним, с ним, в него. Оргазмом прошивает сильнее, чем от ударов тока, которые он в последние дни терпел слишком часто по вине грёбанного электрического браслета на лодыжке. Дыхание остро перехватывает. Перед глазами темнота, но в ней – вспышки золотыми росплесками, вслед за ними – рябь и марево. Впрочем, от электрических разрядов браслета хотя бы есть одна польза – сознание проясняется мгновенно, будто окатили холодной водой. Сейчас не так: приходить в себя он явно будет ещё долго, с трудом осознавая, что это всё-таки произошло. С Голобородько. Господи. В другой ситуации можно было бы полуистерически рассмеяться, но сейчас – не смешно нихрена. Юрий медленно отстраняется от него и, бережно поддерживая под живот, укладывает его на бок на чистую сторону кровати, пока ещё почти-невменяемого и такого послеоргазменно-красивого в этом полумраке, что, чего греха таить, хочется его снова. Прошло ещё слишком мало времени, чтобы начать испытывать стыд, и Чуйко не испытывает. Он ощущает только приятную расслабленность во всём теле, сухость во рту, хочется выпить. Они оба тяжело и сорвано дышат, как будто убегали от – нет, про ту дурацкую погоню сейчас вспоминать не хочется. Голобородько неловко меняет положение, ложась на спину, и совершенно отрешённым взглядом уставляется в потолок; обнажённый, оголённый – нерв; его грудная клетка мерно вздымается, руки бессильно сжаты в кулаки, губы тонкой полоской – нажать бы большим пальцем на его подбородок, заставляя приоткрыть рот. Юрий почти видит, как Василем стремительно начинают овладевать чувство вины и угрызения совести, всё это время таившиеся где-то рядом, – но на секунду даже пугается этого незнакомо-слепого взгляда. — Василь Петрович? — осторожно зовёт он, хотя это обращение – в постели, после того, что было-то – звучит почти комично. И, не получив ответа, вдогонку: — Господин президент? Получается насмешливо-нежно, совсем не так, как он планировал. Василь переводит на него взгляд только спустя томительно-долгие полминуты, и – столько всего в этом взгляде, в этих плотно сжатых губах, в этом лице. Даже в полутьме гостиничного номера можно легко разглядеть боль, растерянность, волной накатившее сожаление, а поверх всего – молчаливый и жёсткий президентский приказ, которому невозможно не подчиниться: «После этого мы оба будем вести себя так, будто ничего не было». О, Голобородько умеет быть жёстким, когда хочет. И грустью в глазах – уже не приказ, просьба: «Пожалуйста». Удивительно, как за это время Юрий мастерски научился разбираться в полутонах настроения Василя. И Юрий кивает – то ли в ответ на этот взгляд, то ли в ответ на свои мысли – а потом ловко, чуть быстрее для человека, которому пошёл шестой десяток, ретируется с кровати, застегнув брюки, забрав остальную свою одежду и сбегая в душ. Там, под струями холодной воды, будет достаточно времени для самокопания. Пересекаться взглядом с президентом не хочется, что-то говорить – тем более. Вся ситуация кажется до пошлости абсурдной, словно это всё происходит не с ним, не с ними. Но именно из-за Голобородько всё его спокойное, сытое существование ведь и превратилось в сплошной абсурд, верно? Ненавидеть его нужно, а не трахать. За свою жизнь и политическую карьеру Чуйко ненавидел слишком многих – даже тех, кому улыбался в лицо, даже тех, с кем приходилось делить постель. А этого... Перед тем как скрыться в ванной, он бросает мимолётный взгляд через плечо: Голобородько завёртывается в сиреневу простыней, кутаясь, будто его знобит. Ну и как прикажете ненавидеть – этого?.. В ванной Юрий прижимается горящим лбом к холодному кафелю, стараясь привести мысли в порядок. Годы внезапной тяжестью обрушиваются на плечи. Пытается вспомнить заученные ещё в поезде слова и фразы из самоучителя по итальянскому – должно помочь отвлечься. Но под пальцами ещё фантомно ощущается жар его кожи, но под веками, если закрыть глаза, – он, с запрокинутой головой и беззащитно открытой шеей, а спину жжёт, особенно под струями воды – расцарапал ему, зараза, как шлюшка какая-нибудь. Об этом Юрий думает почти любовно. И ещё думает: если бы его сейчас спросили, жалеет ли он о том, что произошло сейчас, – да чёрта с два. А вот Василь, несомненно, жалеет: страшно представить, какие мысли сейчас роятся в его голове, какие праведные сожаления овладевают всем его существом. Он ведь из тех людей, которые истово задумываются над каждым принятым решением, корят себя за каждый неверный шаг, жадно прислушиваются к голосу совести. Такие, как правило, на руководящих постах не задерживаются, но на Василя возложили этот крест президентства, – и вот что теперь делать. И что делать, и вот как оставить его здесь, в этой политической клоаке, где каждый – потенциальный враг и продажная шкура, и как он будет здесь один, в сущности ещё такой неопытный и наивный, без своего всегда незримо маячащего за спиной умудрённого опытом премьер-министра? Друзья эти его – без году неделя в политике, да что они могут. Да что он сам может – посадил премьера за коррупцию, молодец, хренов изобличитель, но ведь даже сейчас, как помощь понадобилась – прибежал к нему в тюрьму с глазами побитой собаки. А ну как импичмент – не хочется такой судьбы для Василя, не хочется сиротской, безпрезидентской судьбы для рідної України. На его место, конечно, придёт другой – но будет хапать, как все, как сам Чуйко, и думать только о себе, а не о будущем страны, потому что таких, как Голобородько – таких ведь, кажется, и нет больше. Да, таких нет больше, но ещё Василь умеет удивлять – силой духа и твёрдостью характера, неожиданными решениями, упрямством. Удивил с самого начала уже тем, что переквалифицировался из простых учителей в президенты, из пустого места – в главу государства. Удивил снова – тем, что не побоялся бросить вызов самому Юрию Ивановичу Чуйко, и – победил. И это обнадёживает: хочется верить, что вырастет мальчик в политическом плане, справится, устоит, изменит историю. Как в чём-то изменил, наверное, самого Юрия. Уже выключая воду, Чуйко слышит за дверью тихий голос Василя. С кем он там разговаривает?.. — Да всё со мной хорошо, Серёж, — ага, понятно, ему опять звонит Мухин, вот ведь неугомонный тоже. — Всё в силе, ну я же тебе сказал, уже завтра будем во Львове. Буду, то есть. Нормальный у меня голос. Нет. Не волнуйся, я в надёжных руках. Юрий не знает, зачем и к чему он это сказал, но, стараясь унять трепыхающееся в грудной клетке затаённое счастье, вспоминает, как держал в своих руках его бёдра, и – почему-то уже не хочется гнать от себя глупую, старчески-сентиментальную, разливающуюся теплом по сердцу нежность. Пусть будет. *** И пусть будет в памяти его взгляд – слишком проницательный, слишком скорбный, слишком в душу. Заронился в душу, пустив корни. Пока они едут до аэропорта, Чуйко видит этот взгляд перед собой. Ему даже не нужно смотреть на Василя, он не смотрит, но видит и так. Вдруг понимает простое: и вчера вечером, и сегодня грусть в глазах Голобородько – она оттого, что ему тоже жаль будет прощаться. Ему – тоже. Он тоже его… Мысль обрывается, не успев оформиться во что-то конкретное – оно и к лучшему. К лучшему будет свалить в Италию, к лучшей жизни, к жизни без этого маленького и глупого президента под боком. Только сначала нужно с ним попрощаться, они ведь уже приехали. Вот сейчас, сейчас. Взять в руки сумку, сказать деланно-бодрым голосом: «Вроде всё» – это же так просто?.. Голобородько после вчерашнего немного витает в своих мыслях – и хочется верить, что он думает о кредите МВФ, о принятии законов Радой, о том, как будет объясняться перед Мухиным, прикрывавшим его неприличное количество дней и спасавшим от международного скандала, а вовсе не о том, что они. Что они вчера. Пусть лучше думает о нуждах страны – он президент, ему по статусу положено, лишь бы не надумывал себе дополнительные проблемы и не корил себя. Впрочем, когда Юрий обращается к нему, Василь спешно выныривает из задумчивости, золотно-медово улыбается, лопочет что-то о том, что он, Чуйко, «хороший человек, неплохой, сносный». Серьёзно? Боже, дай сил. В этот момент Юрий действительно хочет его обнять до хруста. Крепко прижать к себе как что-то родное, своё, себе – теперь – принадлежащее. Но он покидает родину – а значит, и своего ставшего слишком родным президента, который должен оставаться на своём месте. Поэтому они ограничиваются коротким рукопожатием.

[І без неї так не зможу я]

Просто так уйти оказывается сложнее, чем он думал, – и Юрий, отойдя уже на вполне приличное расстояние, возвращается, сам ещё до конца не решив, зачем, как будто магнитом его тянет. Мозг предательски отключается, когда он говорит: — Василь Петрович, никогда себе не прощу, если не признаюсь. Вася… — и что-то умирает в этом мгновении, в этом впервые произнесённом фамильярно-простом обращении, в робкой-понимающей улыбке Василя, в трескуче-искрящем напряжении между ними. Что-то, что лучше не говорить. И за долю секунды он всё переигрывает, сводит к шутке, откровенно глупой и неуместной, постаравшись скрасить её гротескно громким смехом. Они оба смеются. Ну, он по крайней мере не врёт: ему действительно всегда нравилась эта сцена из Звёздных войн. Апофеоз абсурдности: он что, и в самом деле собирался признаться, совсем размяк на старости лет? Ещё б эпиграмму для него написал с романтическим подтекстом. И это – полная капитуляция; Чуйко проиграл (вторично) и добровольно сдаётся в плен. Василь, кажется, понимает гораздо больше, чем нужно, понимает всё, видит его насквозь проницательными своими глазами, слышит – несказанное. Оно хоронится там, рядом со вчерашней крамольной близостью, рядом с поцелуями и жаром простыней, остаётся ещё одной разделённой на двоих тайной. Пара мелочей напоследок: небрежно оставить Василю свою шляпу – на память. Бросить Толику, все эти дни изводившему его электрическими ударами браслета, насмешливое «Смотри мне, электрик», имея в виду, конечно, то, чтоб присматривал за президентом в его отсутствие. Молчаливый безэмоциональный охранник и бывший премьер-министр всегда взаимно друг друга недолюбливали, но в одном явно единодушны – гаранта нужно оберегать. Быстрым шагом направляясь к аэропорту и новой жизни, Чуйко прислушивается к своим по-волчьи острым предчувствиям и думает, что всё-таки ошибался раньше: они с Голобородько ещё обязательно увидятся, ещё как – возможно, даже слишком скоро. Может быть, в будущем им снова придётся стать врагами, а не союзниками – чёрт знает, как ляжет карта, в политике слишком опасно и неразумно к кому-то привязываться всем сердцем. Может быть, в будущем Юрий больше не будет чувствовать к нему это сильное, накрывающее, разрушающее, оно сменится на равнодушие – и тогда он посчитает это грёбанным благословением. Как и то, что они ещё обязательно увидятся. А пока – подальше от тебя, Вася, Васечка, Василь, любовь.