Боди-арт.

Я такой худой, что либо при смерти, либо очень богат. К сожалению, ни первое ни второе не являются верными суждениями. Я просто очередная ошибка природы.

       — Ты можешь не дёргаться?       Кисточка с голубой краской плавно, как на льду, скользит по телу голубоволосого юноши. Он сидит на деревянной скрипучей табуретке, в одних штанах бордового цвета. Худое, анорексичное тело, впалый, как у блюдца, живот, выпирающие, страшные рёбра, которые можно пересчитать буквально по пальцам — всё это, как клеймо, стало частью девятнадцатилетнего паренька из 402. Детское, слишком худое и до жути больное тело навсегда останется с ним. Неудивительно, что для него нет нормальной одежды и каждый раз, когда он приходит в магазин детской одежды, продавцы и консультанты удивлённо смотрят на него. «Какому парню ты хочешь понравится, что доводишь себя до такого состояния?» — эти шутки, наподобие такой, он слышит каждый божий день. Даже отец, которому в последнее время не до сына, тоже кидает в его адрес не смешные, но обидные шутки. «Тридцать шесть килограммов… Всего-то…» — так думает Салли Фишер, каждый раз вставая на весы и видя эту злочастную цифру, которая время от времени перескакивает, а потом, как почтовый голубь, возвращается обратно. Каждый раз он утопает в складках своей старой одежды, которую он до сих пор не в состоянии поменять на новую. Ему не нравится собственное тело: бледная, как у призрака, кожа, эти ноги, как две палки, и точно такие же руки. Задница, как две сжавшиеся фасолины, а волосы, будто ненатуральные, искусственные.       Он блаженно прикрыл глаза, чувствуя как кончик кисточки вырисовывает новый узор. Шрамированное лицо теперь доведено до идеального состояния и этих отвратительных, жутких рубцов практически не видно. Теперь они превратились в стебли красивых, таинственных цветов, украшенные стразами. Ресницы стали похожи на длинные густые паучьи лапки, а на щеках нарисованы то ли опавшие лепестки, то ли слёзы. На лбу изображён яркий, нежный, лилового и светло-голубого оттенка, цветок. Вся верхняя часть его тела уже покрыта изумительно красивыми узорами. На нежно-голубом фоне изображены замысловатые цветы, покрытые блёстками. На ключицах нарисована поблёскивающая рыбья или, может быть, золотая чешуя феникса, плавно переходящая в серебристо-голубой. Она сужается до грудины и идёт тонкой линией прямо до пупка, словно рассекая тело на две части. Далее всё идёт переливающимися, но одного оттенка, цветами. На надключных ямках нарисованы ровные круги синего и белого цвета. Они соединены аккуратными завитыми линиями и похожи то ли на рассыпанную гроздь винограда, то ли на зимнюю ночную вьюгу. На сосках, в форме капель наклеены стразы, образуя солнце. Живот разукрашен резкими переходами от одного цвета к другому, от тёмного, тяжёлого синего, до ярко красного, цвета крови. Руки были представлены в виде спиралей, которые плавными мазками переходили то в светло-лиловый, то в бледно-жёлтый, то в белый и так далее. Спина была раскрашена наподобие космоса, посередине которого была нарисована ядовитая змея, тянущаяся к шее, дабы оставить смертельный укус…

Но он думает, что моё тело — прекрасно.

Flashback.       Деревянная, с ярко-рыжей табличкой, на которой была чёрная надпись большими буквами «KEEP OUT», дверь легко открылась, ведь Ларри никогда не запирался на ключ. «Лар, ты клаустрофобией страдаешь что ли?» — так иногда шутил носитель протеза, на что получал лёгкий толчок в бок и хмурый взгляд, после чего, через минуту, они начинали смеяться, хотя шутка Фишера стала потихоньку надоедать.       Войдя в комнату, Салли сразу же унюхал тот самый любимый, манящий, успокаивающий запах краски. Комната Джонсона — это и то, где он живёт и то, где он работает, то бишь мастерская. Картин тут не много — большую часть он хранит в своей кладовке. Голубоглазику нравится наблюдать за тем, как друг увлечённо работает кистями, как на белом холсте появляются различные пейзажи, красочные натюрморты и так далее. В длинных, ловких пальцах Ларри кисти становятся словно живыми, послушными. Салли любит смотреть на то, как он прищуривается, чтобы, наверное, понять нужно ли ещё что-нибудь дорисовать или подправить или нет. Его голова всегда наклонена чуть набок, он постоянно пытается выпрямить спину, но, в итоге, всё больше сутулится. Язык часто смачивает губы, особенно, когда идёт самый напряжённый момент и нельзя «промахнуться». Длинные волосы в беспорядке разбросаны на плечах и спине, а иногда кофейные пряди перебираются на грудь, отчего шатен делает резкий жест рукой, убирая «незваных гостей». А если эти пряди продолжают спадать, то, раздражившись, Ларри собирает волосы в конский хвост или же просто в лохматый, большой, как шишка, пучок. Каждый раз, когда он рисует, его глаза неотрывно следят за движениями кисти, пальцев, дабы не пропустить мелкие, но важные детали. Салли удивляется тому, как он может говорить и писать одновременно, хотя, если он сделает ошибку, то может либо впасть в тихий психоз, либо разорвать всё к чертям и писать по новой. Поэтому Фишер старается как можно меньше говорить, — а у него это получается — чтобы не мешать другу и не быть причиной разорванного листа бумаги. Ларри — виртуоз в своём деле. Правда, слишком ленивый.        — Я уже думал, что ты не придёшь, — Салли встретился взглядом с карими глазами, от которых он постоянно пытался «убежать», ведь этот взгляд прожигал в нём огромную дыру, заставляя мальчика чувствовать небольшой дискомфорт. Ларри стоял, как обычно, посередине своей комнаты, прислонив ладонь к щеке и как-то странновато улыбался, — Привет, чел.       В комнате-мастерской творится настоящий бардак: на полу разлиты краски, везде валяются различные баночки, парочка разорванных листов разбросаны в хаотичном порядке, кровать в разобранном состоянии. Сал часто делает Джонсону замечания на эту тему, на что последний отмахивается и говорит, что это не бардак, а «творческий беспорядок». Просто, Сал привык к чистоте и порядку.        — Йо, — голубоволосый как всегда махнул рукой, вяло приближаясь к шатену. Усталый взгляд блуждал по комнате, будто ища что-то новое, а руки безжизненно болтались, как у мертвеца, иногда ныряя в карманы штанов. Медленно подойдя к другу, чуть не споткнувшись об очередную банку с краской, он посмотрел на него с безразличным взглядом, — Зачем звал?       От Ларри всегда пахнет чем-нибудь особенным. Неважно, что это будет: запах корицы или кофе, вишни или шоколада. Сал постоянно улавливает новые запахи и с каждым разом понимает, что они больше не повторятся. Но есть всё же один запах, который никогда не выветрится — это запах краски, что буквально впитался не только в одежду Джонсона, но и в кожу. Но сегодня от него ничем не веяло, кроме краски. Странно…       Задорные карие глаза, в которых бесились чёртики, уставились на голубоглазика, а улыбка только расширялась, отчего Салли покачнулся в сторону, сделав шаг назад. Что задумал его друг? Или это очередная, возможно, нелепая, шутка, после которой он будет некоторое время находится в ступоре, осознавая всю суть сказанного, пока Ларри будет ржать, как конь. Он помотал головой, после чего вопросительно посмотрел на него, хотя из-за протеза это было слабо видно, ведь довольно толстые грани отверстий создавали темноту, тем самым чуть ли не полностью скрывая глаза Фишера. Тонкие пальцы начали теребить карманы штанов, а правое ухо начало подрагивать — типичная реакция носителя протеза, когда друг неотрывно смотрит на него и при этом ещё молчит, глупо улыбаясь. Закусив нижнюю губу, он попытался сделать взгляд более уверенным, на что получил лёгкий смешок со стороны патлатого. В такие моменты Сал понимал, что сейчас он выглядит, как провинившийся мальчишка, над которым в скором времени будут угорать, чтобы потом крепко похлопать по его хрупкому плечу и сказать: «Да всё нормально, чувак. Я же пошутил». А что самое главное в этом, так это то, что он, после этого, шарахается от него и только через некоторое время «приходит в себя».        — Так зачем?.. — прошептал Салли, всё больше желая поскорее уйти куда-нибудь, спрятаться, ведь карие глаза друга словно имеют способность заглядывать в душу, которую Фишер не намерен полностью оголять перед ним. Внутри уже было ощущение дискомфорта, хотелось втянуть в себя итак плоский живот.       Вдруг, указательный палец направился в его сторону и остановился всего лишь в миллиметре от протеза. Рот голубоглазика приоткрылся, а глаза расширились, видя, как кончик пальца касается вылепленного носа. Ларри наклонил голову набок, прищурив глаза и продолжая улыбаться. Может быть, прошла минута или две, но для Салли это показалось слишком долгим. Ногти начали постукивать по протезу, спускаясь вниз, к губам. Кажется, Ларри это нравилось. Нравилось доводить друга до такого состояния, когда он топчется на одном месте, не зная, что сказать и становясь неловким. Указательный и средний пальцы медленно провели по белым, с мелкими трещинками, губам, будто изучая их. Ларри ещё давно научился «читать» реакции Салли. Если он резко остановился, начинает засовывать руки в карманы, а потом вынимать, теребить свою одежду — это значит, что он нервничает. Но в этом случае, он не двигался, изумлённо смотря на Джонсона и затаив дыхание. Кареглазый усмехнулся: смущается. Сейчас он его ещё больше смутит. Пальцы коснулись подбородка и, зацепившись за толстую нижнюю грань, начали пытаться приподнять протез. Ларри хоть и видел его лицо, но каждый раз, когда он просил его снять протез, то для Сала это было как будто впервые. Он начинал что-то несвязно говорить, всячески останавливал и так далее, но Ларри всегда брал верх и бедному парню ничего не оставалось делать, как повиноваться. Но сейчас…        — Можно… — тут Ларри замолчал, словно передумал и теперь хотел перевести начатое в другое русло. Но нет. Тёмный омут карих глаз впился в лазурные, ангельские глаза. Кончик языка высунулся наружу, смачивая слюной губы. Прядь длинных волос с лёгкостью упала на грудь, задев выразительную скулу Джонсона, отчего тот поморщился. Сал зачарованно смотрел на него, приоткрыв рот и не смея даже дёрнуться. Ларри выглядел слишком привлекательным, — Можно твоё тело станет моим холстом?        — Что?.. — он понял к чему ведёт друг, — Почему?       Боди-арт — что означает искусство тела, где главным объектом становится человеческое тело, а содержание раскрывается с помощью невербального языка: поз, жестов, нанесения на тело знаков и так далее. Зародился ещё в восемнадцатом веке, если не раньше. Но на кой лят Джонсону пришло в голову порисовать на нём? Или же он захотел поиздеваться над его телом, которое ещё ужаснее, чем лицо? Ларри ухмыльнулся. Звериный нахальный оскал, который был присущ только ему, смутил Фишера ещё больше. Ларри — истинный дьявол.        — Потому что я могу испортить это тело, — указательный палец коснулся впалого живота Салли, отчего последний издал странный звук, — А потом очистить его.       «Если оно, конечно, не разорвётся изнутри. А так я хотел бы испортить его снова» — подумал обладатель длинных волос, не удержавшись от очередной насмешливой улыбки. «Не верьте моей улыбке. Ведь даже с улыбкой я могу запросто всадить вам пулю в лоб». Тем более таким образом он вводит младшего в заблуждение, путает, сбивает с толку и не даёт ему раскрыть хотя бы одну карту. Что ж, тактика превосходная, особенно, если учитывать, что у него таких очень много. Опять этот боязливый, пугливый взгляд который так заводит его. О, как он жаждет того, когда наконец-то эти чёртовы цепи спадут с него и только тогда он сможет заполучить себе этого милого, чертовски желанного мальчика. Ему и так сносит крышу, когда он видит, как воротник куртки спадает, открывая прекрасный вид на молочную, ещё пока что никем не тронутую шею Фишера или, например, когда тот проходит мимо него, оставляя после себя запах клубники и аромата цветов, который просто сводит его с ума. Но он старается подавлять все эти животные замашки, дабы в конечном итоге, всё же сорваться и вкусить запретный плод. И неважно, что Салли начнёт брыкаться, кричать, бить его своими маленькими кулачками, звать на помощь — Ларри подавит все эти капризные бунты, заставит его повиноваться. Но что говорить о чувствах?.. Это всего лишь жажда страсти, мимолётный порыв, который надо немедленно утолить. Конец Flashbacka.       И он, хоть и смущаясь, согласился. И сейчас, сидя перед Ларри, что неотрывно работает разными кистями, красками, он даже не смущаясь задаёт себе вопрос: «Нравится ли на самом деле ему моё тело?». Он задавался таким вопросом сотни раз, ища ответы на них, но безуспешно. Шатен большую часть времени молчал, не отрываясь от созерцания невинного, хрупкого тельца. То, что он рисовал на его теле, видя абсолютно всё, что можно было увидеть, ещё ничего не значило. Не значило, что у него было дофига фотографий с Салли, где последний всегда находится в разных позах, разрисованный от головы до пяток. Не значило даже и то, что Ларри всё же взял над ним верх и теперь, каждый раз, когда ему не нравится рисунок, то он, доведя всё до конца, с жестокостью, привычной ему грубостью, стирает с тела Фишера краски. Не значит и то, что Салли сладко стонет, чувствуя, как по животу уже гуляет не кончик кисти, а жаркие, влажные губы. Ничто ничего не значило, даже это…        — Сядь ко мне на колени, — тихо, почти не слышно прошептал Ларри, — И не забудь снять штаны.       Салли открыл глаза и уставился на того, кто прервал то наслаждение, которое он получал, сидя с запрокинутой назад головой. Встретившись со спокойными карими глазами, он повернул голову в сторону. Он никогда не знает, не может прочесть, что написано на лице патлатого. Но он повиновался, дабы не раздражать его. Он бесшумно слез с табуретки и потянулся к молнии на своих штанах. Но только худые пальцы коснулись тёмной пуговицы, как грубые, сухие, покрытые мозолями ладони резко отбили их. Не надо было долго тянуть. Ларри расстегнул пуговицу на его штанах, а вслед за ней вниз побежал бегунок, останавливаясь до упора. Салли захотелось закрыть лицо своими ладошками, чувствуя нарастающий стыд, но вовремя остановился, поняв, что испортит рисунок, отчего шатен разозлится. Ведь только он вправе решать, смывать рисунок или нет. Салли для него всего лишь живой манекен, что-то вроде белого листа бумаги. Патлатый только использует его в своих целях, играет с ним как с игрушкой. Вот и всё. А трахаются они потому, что Ларри надо снова утолять жажду и ему плевать, что чувствует бедный паренёк, когда он грубо входит в него, заставляя последнего корчиться от боли и доводя его до потери сознания. И Салли это понимает, всё понимает, но не хочет отказываться.       Ларри похлопал по бедру, указывая на то, чтобы Салли не мешкал. Раздвинув ноги, Фишер осторожно сел, как тот хотел, положив руки на плечи, дабы не упасть. Сердце младшего забилось пугливой птицей, когда рука «друга» провела по его ноге. Толстая кисть мгновенно оказалась в руке художника и, обмакнув её в банку с бирюзовой краской, провёл по бедру сжавшегося Салли. Он хоть и привык к таким ощущениям, но всё же создаётся впечатление, что это происходит впервые. Ровно год прошёл с того момента, когда Ларри предложил ему это. Это так приятно ощущать, как мокрая кисть скользит по его телу, вырисовывая необыкновенные, живописные узоры, цветы, каких-то зверей и даже людей. Ему до безумия это нравится, но художник с кофейными волосами — ещё больше. Волшебно!       Вдруг Салли стал дёргаться: ноги затекают. Сначала он попытался потерпеть, ведь если он дёрнется, то кисточка может поехать не туда и рисунок будет испорчен, а он будет наказан. Не выдержал. Нет выдержки, терпения. Да и жгучий, колючий холод усилился в разы. Бёдра стали легонько похлопывать по бёдрам металлиста, а упругие ягодицы тёрлись об штаны патлатого. Он двигался, ища удобную позу, но не замечал, как медленно продвигается к Ларри. Тот рыкнул, отчего Салли вздрогнул и остановился, ноготками вцепившись в плечи художника. Последний почувствовал, как его штаны потихоньку становятся тесными, внизу живота порхают бабочки, вызывая возбуждение. Началось… Он только начал, а уже теряет разум, контроль над собой и скоро сорвётся, если младший не прекратит эти соблазняющие действия.        — Ты ведь омега, если судить по твоей вере в сущности людей, верно? — томно прошептал Ларри, носом едва касаясь ушной раковины мальчика. Тот застыл. Он знал, что Ларри, если хотел его, то всегда сначала дорисовывал, а потом только начинал трахать его. Но тут что-то не так… И почему он задаёт столь непристойный вопрос? Голубоглазик откинул голову назад, выгнув шею и обвив руками шею художника. Будь что будет… — Слабое, ранимое, безобидное, но такое никчёмное существо… Хочу тебя.

О, боже, неужели моё тело тебя так возбуждает? Достаточно одного движения и ты готов разорвать меня на части, лишь бы увидеть мою наготу и беспомощность. Но почему только оно возбуждает тебя, а не я?

      Всё. Крышу снесло. Ларри поддался вперёд, впиваясь в нежную, мягкую кожу, сразу же пустив в ход свои острые, как у тигра, клыки. Джонсону до жути нравится прокусывать эту сахарную, вкусную, как нежное творожное суфле, сладкую, как сахарная вата, кожу. Его не смущает, что на ней уже есть красные, порой даже кровоточащие следы от укусов, которые он оставлял ранее. Вот почему Фишер постоянно старается прятать шею под толстым воротником кофты или же обматывает её платком. Шея Салли — это хроническая слабость Ларри.

Вскрик. Боль. Ещё две дырки. Ты делаешь мне больно, но не обращаешь на это внимания. Почему тебе не интересны мои чувства и ощущения?

      Фишер жмурится, чувствуя нестерпимую боль на собственной шее и пытается поднять голову, но сильные пальцы хватают его за волосы, грубо оттягивая голову обратно назад. Губы мальчика находятся в полуоткрытом состоянии, зрачки уменьшаются, а руки трясутся. Ларри чуть ли не вырвал голубую прядь волос, с новой силой впиваясь в разукрашенную шею голубоглазика. Из-за обилия слюны, краска начинает потихоньку стираться с кожи. Вот уже пёстрая, блестящая чешуя, которую Джонсон так старательно вырисовывал, доводя до идеального состояния, — превращается в разноцветные, дерзкие, несочетающиеся мазки, которые так и мозолят глаза, норовя немедленно смыть это убожество. Но художник не обращает на это внимания, продолжая оставлять на чувствительной коже отметины, которые не видны под слоем краски. Эта кожа его дурманит, сбивает с толку, заставляет с трудом сдерживать ненасытное желание поскорее вкусить, почувствовать плавную, нежную, как молоко, кожу на его шее. В красивых бледно-голубых глазах появилась боль, а в след за ней и хрустальные слёзы. Он хотел ресницами смахнуть их, ведь они, смешавшись с толстым слоем краски, что был нанесён на его веки, будут больно щипать глаза. Но он не отпускал Ларри, прижавшись к нему. Тот не отпускал кисть из рук, продолжая что-то рисовать на его бедре, ничего не видя, кусая его кожу, дабы насладиться сполна, а потом перейти к следующему.       Им не удобно. Жуть, как неудобно. Оставив последний, дикий, животный укус, заставив Салли издать душераздирающий крик, ибо белоснежные клыки слишком глубоко зашли, он поднял его, одной рукой придерживая за ягодицы, а второй, наконец-то отпустив волосы, обхватив за талию, прижимая к себе. Худые ноги обхватили уже изученный вдоль и поперёк мужской, натренированный торс. Теперь Фишер был чуть выше Джонсона, но это не помешало последнему варварски поцеловать его, до крови прокусив нижнюю губу младшего. Яркая, красная краска, что была аккуратным, ровным слоем нанесена на губы — теперь была во рту у обоих. Горькая, не вкусная, «ядовитая» краска растекается по их гортаням, принося ещё большее удовольствие и желание получить своё. Тонкие пальцы правой руки зарываются в длинные волосы, а пальцы левой руки рисуют невидимые узоры на смуглой щеке Джонсона, постепенно переходя на выразительную скулу. Губы отвечают на столь развязный, беззастенчивый поцелуй, углубляя его, на что получают хриплый рык. Не стоит рисковать — Ларри может запросто показать, кто здесь главный. Только ему должен подчиняться это милый, соблазнительный мальчик, а если тот начнёт бунтовать, ставить свои правила — он знает как усмирить его пыл, наказать восставшего. Для него всё это — игра, в которой он всегда должен побеждать.       Губы у Ларри обветренные, но при этом влажные, тёплые, по сравнению с истёрзанными губами Салли. Последний буквально сходит с ума, когда гибкий язык «друга» проникает в его рот, заново исследуя полость и заводя игру с языком голубоглазика. Ларри не даёт глотнуть воздуха, дерзко настаивая на продолжении. Тупой конец кисти упёрся в разукрашенную спину, из-за чего Сал чувствовал дискомфорт. Шея адски ныла из-за оставленных укусов, губы кровоточили, а в спину сейчас упирается хоть и не острый, деревянный предмет. Но он ничего не говорит, наслаждаясь поцелуями, что дарят губы патлатого. Да он к тому же знает, что попросту не может прервать это — Ларри рассвирепеет.

Вкус твоих губ — шикарен. Они такие же как и ты — грубые и властные, требовательные и жадные. Ты целуешь мои губы, причмокиваешь, прикусываешь, влажным языком слизывая кровь. Не думал, что буду с кем-то целоваться, да ещё и с тобой.

      Джонсон, не разрывая поцелуя, опускается вниз. Руки слабеют и по комнате раздаётся глухой звук упавшего тела. Он наконец-то посмотрел на лицо своего манекена. Алые губы, кровавого оттенка, что придавали Фишеру наглый, пошлый, развратный вид — теперь, столь вызывающая краска размазалась, а в некоторых местак и вовсе стёрлась. Блёстки, что были на пышных, накладных ресницах — осыпались. И шея, с растёкшейся краской и со стекающей пеной. Только красивые, воздушные, нежных оттенков, цветы сохранили свой цвет в первозданном виде. Тёмный омут карих глаз встретился взглядом с глазами Фишера. Ларри навис над ним и резким движением рукой оторвал стразы от набухшего соска, из-за чего парнишка издал непонятный звук, больше похожий на сдавленный стон. Со вторым было тоже самое. Дикий, варварский оскал вновь заиграл на его губах и, наклонившись ещё, невесомо дотронулся губами до правого соска, словно пробуя на вкус. Бледная кожа всегда пахнет либо всё той же клубникой, либо мятой. Младший, пусть и ненавидит своё тело, но старается хотя бы ароматическими средствами ухаживать за ним. И Ларри это нравится. И теперь он полностью вбирает в себя сосок, прикусывая его и играя с ним языком. Салли выгибается навстречу телу художника, но тот, грубо надавив на впалый живот, толкает его обратно на пол. Опять не слушается. Чтобы этого не повторялось, он придавливает его к грязному полу и не отрываясь от своего занятия, на ощупь нашёл укатившуюся в сторону кисточку и хитро провёл ей по сахарным рёбрам, заставив мальчика приглушённо охнуть. Он не может двигаться — руки обездвижены, худое тело тоже. Он лишь может только издавать звуки, прикрывая глаза от удовольствия. Вскоре и второй сосок был захвачен наглыми губами шатена. Острый язык ласкал его, зубы прикусывали, а губы полностью вобрав в себя сосок, жадно причмокивали. Эти действия сводили голубоглазика с ума, он чуть ли не задыхался от наслаждения, когда шатен отпускал багровый сосок, а потом снова брал его в рот, с удовольствием посасывая. Он был словно в каком-то лихорадочном дурмане. Ларри знал: соски являются ещё одним слабым местом у Фишера. Кровь настойчиво била, отдавая тихими ударами в уши и наворачивала круги по кровеносным сосудам.        — Какой рисунок ты хочешь, чтобы я нарисовал его у тебя на ногах? — опять этот дьявольский шёпот, способный довести до умопомрачения любого. В последний раз поцеловав бордовый сосок, Ларри перевёл взгляд на Салли.        — Любой... — томно прошептал он в ответ, слабо улыбнувшись. Пальцы коснулись шелковистых волос. Он завидовал ему, исподлобья смотря на то, как шатен старательно их расчёсывает, избавляя от колтунов и узлов.       Прошептав что-то вроде «отлично», он потянулся к резинке боксеров и резко сдёрнул их с узких бёдер Салли. Щёки вспыхнули, но краска надёжно скрыла это от карих глаз.

Стыд. Неуверенность. Смущение. Почему я стыжусь своего тела? Наверное, чтобы ты говорил, что оно чертовски красиво, безупречно, идеально. Иногда я улавливаю твои взгляды: они пожирающие, но в тоже время задумчивые. И я смущаюсь. Особенно, когда ты снимаешь с меня последнюю преграду, мешающую тебе насладиться моей наготой.

      Тихо усмехаясь, шатен проводит мокрую голубую дорожку от таза до колена. Мальчик ещё сильнее вспыхивает, ведь мало этого, кончик кисти ещё и щекочет кожу, издеваясь над ней. Ларри знает, что его мальчик очень стеснительный. Но это ещё не всё. Он так же знает одну причину, по которой Салли не пускает его в свою комнату. Если войти в эту комнату, можно запросто увидеть, что помимо плакатов, вырезок из каких-либо журналов, на стенах расклеены фотографии с Ларри. А если хорошенько принюхаться, то можно без труда учуять слабый запах сигарет со вкусом вишни — любимого аромата патлатого. Ларри так же знает, что у младшего есть любимая футболка, которую он спёр у него и которую так бережно хранит у себя в шкафу. Каждый вечер он прижимает её к себе, вдыхая запах мужского одеколона, который ещё каким-то чудесным образом не выветрился. Но порой к нему приходит одна мысль, что заставляет пресловутую улыбку вновь заиграть на губах: Салли втайне дрочит на него. Но он пытается отбросить её, ведь младший не такой уж и похотливый. Но это лишь догадка, которую надо либо оправдать, либо опровергнуть.       В штанах так тесно, что художник начинает раздражённо пыхтеть, усиливая скорость движения руки. Ему уже не терпится ощутить, как холодные, длинные, кукольные пальчики обхватывают его половой орган, тем самым постепенно избавляя его от этого противного нытья. Заметив его недовольство, Салли принял полусидячее положение. «Эстетика тела бывает разной» — иногда говорил Ларри, сосредоточенно смотря на голое тело, в мыслях извращая его до такой степени, что даже самый отпетый извращенец и то смутится. Каждый изгиб, каждое ребро, каждая впадина, ямочка видна на бледном теле и это слишком худое, женское тело — это всё так эстетично в глазах Джонсона. Ему нравится, как тот откидывает голову назад, делает изящные движения руками, выгибается, одновременно сгибая ноги. Он, как послушная марионетка, которой управляет кукловод и которая повинуется каждому движению невидимых нитей. Марионетка, что подчиняется только ему и готова отдать своё тело.       Он больше не может ждать, терпеть, дорисовывать этот проклятый узор в виде ветвей фантастического дерева. Бледно-розовая краска разлилась по полу, когда он задел баночку. Немного подождав, он крутанул кисточку в руках, и, взглянув лисьим взглядом на Салли, провёл тупым концом по низу живота, игриво высунув кончик языка и прикусив его. Фишер сглотнул, с некой опаской глядя на него. Он всё понял. Теперь они поменяются ролями и сейчас он будет доставлять ему удовольствие. Фишер поменял позу, поджав ноги под себя и прильнув грудью к нему.

Ты заставляешь меня делать невообразимые вещи, но тебе наплевать на мои движения. Мне так хочется сказать «люблю», но ты ответишь «нет», ведь мои чувства для тебя ничто. Это так или я ошибаюсь?

      Заглянув из под накладных ресниц, Салли трепетно положил ладони на щёки «друга». Снова этот подозрительный прищур, внимательный, способный разгадать любую тайну, взгляд. Словно обдумывая следующие действия, мальчик отвёл взгляд, повернув голову. Ларри хочет, жаждет, уже готов схватить мальчишку за волосы и начать пихать свой член прямо ему в рот, из-за чего Фишер будет давиться, пытаться подстроится под выбранный старшим темп. А он всё тянет, как девственница, стеснительно отворачивая голову. А Ларри ждёт продолжения, желая увидеть его дальнейшие действия, а потом либо наказать его, если не понравится, либо похвалить. Но чего он тянет так долго, испытывая терпение старшего...       Только Ларри хотел что-то сказать, как Салли резко повернул голову и, подняв на него свой томный взгляд, накрыл обветренные губы своими. Ларри даже не дрогнул, будто знал, что будет дальше и поэтому смело ответил на столь неожиданный поцелуй. Его ладони оказались на ягодицах Салли, а пальцы вцепились в мягкую кожу, украшая её красными отметинами. Чёрные боксеры валяются на полу, прямо на той краске, что разлил патлатый. Опять эта пресловутая страсть, желание насытиться друг другом... Снова язык патлатого врывается в рот Салли, завязывая бешенный танец. Последний, как всегда, прикрывает глаза, вновь теряя разум, а патлатый наблюдает за ним, за выражением лица, что преисполнено наслаждением, удовлетворением.        — Какой ты непослушный... — пробормотал Ларри, бесцеремонно разрывая поцелуй. Салли удивлённо посмотрел на него, а после, виновато опустил голову. Тупой конец овальной кисти коснулся подбородка, заставляя поднять голову и посмотреть ему в глаза, — Я что сказал тебе делать? Или хочешь чтобы я тебя наказал?

Моё тело, моя душа, моя кровь, я сам — всё принадлежит тебе.

      Салли понял. Руки скользнули вниз, расстёгивая пуговицу на тёмных штанах. Указательный палец надавил на бегунок, отчего тот поспешил съехать вниз. Ларри приподнял нижнюю часть тела, помогая Фишеру приспустить его штаны. Пальчики проскользнули за лямку серых боксеров и через несколько секунд Джонсон был только в одной футболке. Тонкие, гибкие, пластичные, холодные пальцы обхватили член, слабо нажав на него. Ларри облегчённо выдохнул. Фишер не стал останавливаться, ведь может привести парня в бешенство. Он ещё сильнее наклонился. Несколько раз облизнувшись, Салли кончиком языка коснулся головки члена, сразу же очертив первый круг. С губ Ларри сорвался сладостный стон. Но этого пока мало. Аккуратненько придерживая пальчиками, он нагнулся, поцеловав ствол члена. Результат тот же самый. Высунув язык полностью, он ласкает член своего художника, изредка помогая пальчиками. Брать в рот пока не спешит — сначала хочет поиздеваться над бывшим другом, заставляя последнего сжимать руки в кулаки, издавать сдавленные стоны, чтобы раньше времени не сорваться с цепи. Жуть, как нравится!       Невкусный привкус краски вновь оказался во рту мальчика, из-за чего он поморщился. Краска даже в этот момент сумела пробраться к нему в рот и напомнить ему о себе. Ну а как ещё? Его тело практически всё в многослойной краске, которая хоть и засохла, но всё же... Язык обвивался вокруг полового органа, невольно щекоча, ласкал, спускался и поднимался, смачивал слюной.       Ларри не выдержал. Он схватил Салли за волосы и сильно потянул на себя, одной рукой надавливая затылок. Член оказался во рту у мальчика, из-за чего последний подавился, глубоко дыша. Шатен, не обращая внимание на него, стал двигать бёдрами, прижимая голову Фишера, заставляя его полностью охватить орган. Слюна стекала с губ голубоволосого, он пытался дрожащими пальцами вытереть капли этой прозрачной субстанции. Глаза мутнились, мальчик напрягал все силы, чтобы не потерять сознание. Слишком маленький ротик для такого не хилого полового органа. Да, Салли привык к таким вот «фокусам», но это действительно неприятно, порой даже болезненно.       Назад пути нет. Затылок практически обездвижен, голубые волосы намотаны на кулак, а чёртов Джонсон не пойми что творит. И в очередной раз он смиряется с этим: он сам подписался на это. Сам согласился стать его живым манекеном, а потом и заложником собственной похоти. Говорят, что люди меняются — ни черта подобного! Он всё же, как и в прошлые разы, подстраивается под заданный темп. Ларри получает дикое удовольствие, сжимая голубые пряди и улыбаясь, запрокинув голову назад. Хороший мальчик, всё делает правильно. Так, как он сказал, научил. Так и хочется сказать эти лестные слова в его адрес, но язык не поворачивается — авось похабный мальчишка возгордится.       Он двигает ртом, нагоняя темп и снова отставая, давясь. Узкие плечи подрагивают в такт каждым его движениям. Змея, что нарисована на его спине, на мгновение «оживает», когда Фишер выгибает спину, пытаясь найти более удобную позу. Ноги, что разукрашены лишь на половину, скользят по полу, разгибаясь и опять сгибаясь. Нашёл. Благодаря своему гибкому телу, Фишер в буквальном смысле изгибается лучше, чем любая балерина или гимнастка. Это одна из причин, почему Ларри выбрал его в качестве своего манекена. Ещё тогда, при первой встрече, он заметил всю гибкость и пластичность голубоглазика. Заметил точность, лёгкость, аккуратность столь застенчивого мальчика. Не каждому дан такой дар, а тем, у кого он есть — надо с умом использовать его, дабы не закопать глубоко в землю. Хорошо, что у Фишера есть опытный друг, разбирающийся в художественном деле. Правда, плата за просиженные на стуле часы и проведённые минуты, стоя перед зеркалом в разных сложных позах, попадая в объектив фотокамеры Джонсона, совсем не такая, какая должна была быть.       Вдруг Ларри, ещё сильнее сжав волосы, оттянул Салли от паха. Время истекло, а наслаждение закончилось. Снова тупой конец кисти надавил на подбородок, лишая возможности уйти от встречи с карими глазами. Он улыбнулся: перед ним разукрашенное лицо Салли, с губ которого стекают капельки белой, вязкой спермы, вперемешку со слюной. Кровавая краска полностью смылась с губ, показывая настоящий цвет обладателя голубых волос — нежно-малиновый. Тот цвет, что очень любит Ларри, что манит его, притягивает к себе. Вот почему он красит губы Салли в красный цвет. Цвет, который он ненавидит. Мягкая щетина кисточки оказалась в баночке с красной краской, а после на губах мальчика вновь появились ровные красные полосы. Если посмотреть на многочисленные фотографии с обнажённым, разрисованным Салли, то можно заметить, что почти на всех фотографиях губы именно красные. Сколько бы Ларри не говорил, что терпеть не может этот цвет, он всё равно пользуется им. Зачем? Затем, чтобы не поддаться животному желанию бросить всё и впиться в эти губы, что во сто раз нежнее, слаще любых тортов, которые обычно приносит домой Лиза, чтобы хоть как-то порадовать «заскучавшего сыночка». Хочется постоянно истёрзывать их до крови, сминать, получая в ответ сдавленные, почти не слышные стоны. Всего хочется и всё сразу.       Ничего не говоря, Джонсон с ухмылкой перевернул мальчика на живот, не сильно придавив его к полу и взглядом окинув его спину. «Змея... Как некрасиво смотрится. Видимо, я выбрал не тот цвет или же её надо убрать» — подумал он, проводя указательным пальцем по спине, как бы рассекая нарисованную змею. Лопатки Фишера дёрнулись назад, утягивая за собой хрупкие плечи. Очередное движение, которое заставляет Ларри мысленно восхищаться столь красивым телом. Наверное, тело Салли Фишера — единственное, чем патлатый может искренно восхищаться. Узкие, сахарные плечи; этот красивый изгиб шеи; ключицы с идеальными ямочками; ломкие рёбра; зауженная талия с впалым животом; бёдра с красивыми худенькими, кукольными ножками, которым могла бы позавидовать любая девушка; ступни с изящными пальчиками и мягкими, розоватыми подушечками. Бледная, аристократическая, тонкая, как молочная плёнка, кожа и порой кажется, что если дотронешься до неё, то она тут же треснет, лопнет, порвётся. Голубые, шелковистые, натуральные, не крашенные, волосы, что водопадом ложатся на его плечи, рассыпаясь, словно дорогой бисер, который Джонсон готов собирать, и чёрные, короткие реснички, из-под которых выглядывают томные, лазурные, холодные, чарующие глаза. Для Ларри тело Салли является идеалом, эталоном красоты, которого никогда никто не достигнет. Но что более всего льстит ему — это что кукольное тело принадлежит только ему. Только он в праве рисовать на нём, а потом делать с ним всё что угодно. Только он может жадно пожирать взглядом голое, хрупкое тельце, придумывая новый рисунок. Каждый раз сердце исполняет весёлый марш, когда он вспоминает и осознаёт, что ещё пройдёт несколько минут и дверь в его комнату неуверенно откроется, а на пороге будет стоять мальчик с голубыми волосами и протезом на лице. Он бесшумно войдёт в комнату и, пару раз окинув её взглядом, озвучит вопрос, на который он и так знает ответ: «Зачем звал?»

Низок же тот пошлый поклонник, который любит тело больше, чем душу; он к тому же и непостоянен, поскольку непостоянно то, что он любит. Стоит лишь отцвести телу, а тело-то он и любил, как он «упорхнет, улетая», посрамив все свои многословные обещания. О, Ларри, ты так низок и подл, ведь тебе скоро надоест это тело и ты выбросишь меня из головы, забыв про всё на свете.

      В его руке появилась какая-то странная баночка, явно не из-под краски. Интимная смазка. Смазка, которую он покупает специально для Фишера. Открыв её, он нанёс на палец нужное количество этого лубриканта и коснулся плотно сжатого колечка мышц, чем вызвал бурную реакцию со стороны голубоглазого. Он хотел сжать ягодицы, но получил лёгкий шлепок по заднице.        — Спокойно, малыш, расслабься. Не думай ни о чём и получай наслаждение, которое ты не смог мне доставить, — дьявольским шёпотом прошептал Ларри, лизнув ушную раковину Салли и прикусил проколотую мочку уха, — Только об одном я тебя попрошу: встань на четвереньки, а то мне неудобно.       Салли таял от каждого прикосновения, слова, от каждого горячего, обжигающего дыхания. Он встал на четвереньки, как велел патлатый, и попытался расслабиться, подумав о том, что будет дальше, когда мышцы наконец-то ослабеют, а узкие, чувствительные стенки начнут охватывать член, плотно прилегая к нему. Салли ведь послушный мальчик, всё правильно сделает, нигде не накосячит, верно?        — Мой шедевр... Ты прекрасен.       Нежный поцелуй в спину, за которым последовала тишина. Что-то ударилось об пол. Салли не хотел поворачивать голову, чтобы старший не придумал. В любом случае, если он сказал такие слова, которые были озвучены ранее, то так и будет. Уж это он знает. Вдруг, что-то круглое, резиновое, но дающее новое ощущение, вошло в анус Фишера. За этим предметом в узкое отверстие проскользнула точно такая же вещь, только чуть-чуть побольше. Салли выгнулся, выпячивая ягодицы навстречу ещё одной странной кругляшке. С губ сорвался стон, перемешанный со слабой болью. Анальная цепочка, или анальные бусы, как её ещё называют. Круглые латексные шарики, соединённые гибкими перемычками.        — Твоё тело так содрагается, но я не причиню ему боли, — прошептал Джонсон, вводя ещё один шарик и получая сладостный стон в ответ, — Красивое тело должно быть окружено лаской и нежностью. Но твоё тело вызывает во мне лишь страсть и грубость, но только ту, которую ты будешь любить.       Пальцы царапали пол, мальчик ещё сильнее выгибался, стонал, жадно глотая воздух. Ларри очень сильно любил различные секс-игрушки, особенно новые. Он старательно, целыми часами изучал новую игрушку, искал необходимый размер, дабы не принести серьёзного вреда Фишеру. А последний и не сопротивлялся такому вот раскладу. Это его удовлетворяло. Джонсон, конечно, был груб и одновременно до жути аккуратен, но каждая новая вещичка была для голубоволосого настоящим кайфом. Но сегодняшняя забава просто нечто! Новые, ещё неизведанные ощущения с новой силой нахлынули на него. Сейчас, внутри Фишера находятся шарики разного диаметра, которые доставляют ему незабываемое наслаждение, проникая ещё глубже. Да, такая игрушка довольно опасна, ведь шарик может оторваться и застрять в толстой кишке. Но Салли это безумно нравится, ведь главное — кайф!        — Упс, шарики закончились, — издевательски произнёс патлатый, дёргая за ручку, которая была прикреплена к последнему шарику, — Придётся их вынимать. Потерпи ещё чуть-чуть, крошка.       Рассмеявшись, он шлёпнул голубоглазика по ягодице. Подвигав ручку в разные стороны, Ларри остановился и через несколько секунд стал постепенно вынимать шарики. Аккуратно, не спеша, растягивая удовольствие. Салли чуть ли не взвыл от этих действий. Это просто восхитительно! Но вот одна проблемка: внизу живота стало тянуть, пульсировать. Фишер через собственные стоны чертыхнулся, ещё сильнее вцепившись в деревянный пол. Только не этого. Он не может самостоятельно надрачивать себе, ведь если он отпустит одну руку, то может запросто упасть. И почему именно сейчас это началось?        — Я всегда задавался вопросом, — горячее дыхание вновь обожгло правое ухо, а на пульсирующем члене оказалась рука кареглазого, — Сколько в тебе похоти?       Он сжал половой орган и начал двигать его. Теперь Фишер получал двойное, безумное, сногсшибательное наслаждение, чувствуя, как из узкого ануса поочерёдно выходят шарики, а рука «друга» сжимает орган, двигая его в разные стороны. Кровь бушевала в кровеносных сосудах, сердце прыгало, как на батуте, а приливы дикого кайфа всё нарастали и нарастали. Стоны раздавались по всей комнате, выходя за её пределы. Никогда он ещё не получал чего-то похожего. Он хочет ещё, желает этого всем телом.        — Ах... Л-ларри... Ну же... Ещё... Прошу... — скулил Салли, прогибаясь до хруста костей. Но Ларри не слушает его, ухмыляясь, продолжая играться с членом «друга». Он успеет получить больше, чем это. Потерпит.       Анальные бусы валяются на полу, правая рука вся в сперме, которую Джонсон слизывает языком, словно любимую сладость. Фишер всё ещё стоит на четвереньках, переводя дыхание. Вдруг, он резко начинает двигать бёдрами, прямо перед пахом кареглазого, задевая его. «Неугомонный» — хитро замечает Ларри. Ещё раз усмехнувшись, он притягивает Салли к себе за ягодицы. Он нахально входит в него, отчего последний издаёт хриплый крик. «Ты же хотел ещё — так получай» — мысленно произнёс Ларри, грубо двигаясь внутри ослабевшего Фишера. Мальчик издаёт то приятные ушам стоны, то хриплые крики. Руки дрожат, он выгибается как только может, но двигается навстречу Ларри. Иногда слышен звук смачных, не сильных, но болезненных шлепков. Левая рука опускается в банку с лиловой краской и, дотронувшись до левой ягодицы, начинает сминать её, одновременно окрашивая. Стенки еле охватывают член, внутри слишком узко. В очередной раз Ларри понимает это. Ему напрочь сносит крышу, он, словно сойдя с ума, ещё сильнее входит в него, своевольно двигается, из-за чего голубоглазый попросту не успевает за ним. Рука уже перебралась на вторую ягодицу, окрашивая её в лиловый цвет, ещё пуще сжимает. Это доводит итак перевозбуждённого Салли до оргазма. Он издаёт хриплый, глухой стон, свидетельствующий о том, что время подходит к концу.

Мозг снова позволил обмануть себя. И тело тоже. Я снова обманут тобой и это так жестоко. Но тебе нравится.

       — Знаешь, я так рад, что Бог подарил мне возможность видеть твоё тело в обнажённом виде. Оно такое худое, нежное, хрупкое, что я забываюсь, теряюсь в себе. Кожа нежная, как кожа младенца, тонкая, бледная и пахнет как цветущая сакура. Оно такое податливое, как тело куклы, послушное... Это самый лучший подарок в моей жизни.       Он резко выходит. Салли обессиленно падает на пол, колечко мышц закрывается, а по виску катается капля холодного пота. Руки потеют, скользят, ног словно нет, позвоночник адски болит, а мозг всё ещё находится в этом пьяном, сводящим с ума, дурмане. Голова кружится, как юла, и не желает остановится, чтобы дать мальчику возможность прийти в себя. Задница пылает, будто в огне. Похоже, на следующий день он точно не встанет. Интересно, как он будет тащить свою тушку до квартиры? А ведь ему надо, перед тем как уйти, помыться, очистить тело от этих рисунков. Это надолго.       Краем глаза он видит, как Ларри встаёт и надевает боксеры, затем, успевшие поваляться в краске, штаны. Потом он замирает, смотря в одну точку. На лицо наползает пугающая, звериная улыбка. Патлатый поворачивается и начинает собирать краски и кисточки с пола. Салли через бок наблюдает за его действиями, стараясь подняться. Ларри будто не замечает его, продолжая рыться в коробке с красками, делая вид, что что-то ищет. Фишер в который раз понимает, что Джонсон попросту использует его, трахая, а потом притворяясь, что ничего не было. А Салли ранимый. Он любит его по-настоящему, выполняет всё то, что приказывает ему старший. Он готов пойти на всё, если патлатый попросит, даже на самый гнусный поступок. Это чем-то напоминает отношения сумасшедшего Джокера и не менее сумасшедшей Харли Квинн. Теперь, кажется, ясно, почему Ларри спросил, является ли Салли омегой. Никчёмные, жалкие существа, нуждающиеся в помощи, в сильном плече, на которое можно опереться.        — Л-ларри... — прошептал Салли, протягивая руку в сторону Джонсона, хотя расстояние между ними было пол-комнаты. Он посмотрел на него вопросительным взглядом, зажав руке баночку с краской, — Скажи... Я нравлюсь тебе?       Он явно не хотел это говорить — язык сам повернулся, а контролировать свои действия голубоглазый сейчас не в силах. Ну, если сказал так сказал. Как-нибудь выкрутится, отмахнётся, свалит всё это на свою бренную голову. Ларри медленно подошёл к нему. Фишер хотел встать, но он сумел только встать на колени. Мозолистые пальцы коснулись подбородка, приподнимая голову наверх. Карие глаза впились взглядом в лазурные, стараясь заглянуть в душу, понять, чего добивается младший.        — Не совсем. Мне нравится твоё тело, твоя фигура. Я люблю наблюдать за тем, как ты снимаешь с себя одежду, этот дурацкий протез. Твоё тело — идеально. Вот почему я выбрал его для боди-арта: хотел попробовать ощутить на своих руках эту мягкую, младенческую кожу, прикоснуться ко всем его изгибам, увидеть твои лёгкие, томные, плавные движения. Ты всегда аккуратен, осторожен, никогда не делаешь лишних движений... Я хочу, чтобы ты любил своё тело так же, как люблю его я.       Он взял с тумбочки красивый пакет и отдал Фишеру, что сидел с округлившимися глазами. В пакете был крем для кожи, шампунь, различные средства гигиены по уходу за кожей и цветы жасмина. Ещё была короткая записка, которая впоследствии поразит, ошарашит мальчика: «Тебе не нужна одежда — сними её. Ходи голым только передо мной: показывай мне всю неземную красоту этого тела, совращай меня».        — Я люблю. Я люблю только твоё тело. Тебя же самого — нет, — снова прошептал Ларри, наклонившись и опаляя своим жгучим дыханием кожу Салли, — Мне ты к чёрту не нужен. Общайся с Трэвисом, с Эшли, с Тоддом, да с кем угодно, сколько хочешь — мне будет наплевать на это. Главное, чтобы никто не смел даже пальцем тронуть столь хрупкое, изящное тело. Я готов убить любого, кто посмеет осквернить его. Запомни, куколка, твоё тело — моё. Оно принадлежит мне.

Пожалуйста, пользуйся моим телом, только душу не трогай. Моё тело для тебя всего лишь холст, на котором ты рисуешь, который ты рвёшь, загрязняешь, делаешь с ним всё, что угодно. А моя душа ещё не порвана, но я не позволю тебе тронуть её. Ты осквернишь её своими руками, растопчешь ногами, втирая её в землю, плюнешь и уйдёшь. А я буду сидеть на коленях и плакать, ведь она уже давно изнывала от боли, ведь я люблю тебя, но ты меня — нет. Ты любишь моё тело, моё уродливое, безжизненное тело!

      Сидя с ошарашенным лицом и слушая эту речь, он понимает, что делал всё абсолютно правильно. И теперь стоя перед фотокамерой, он запрокидывает голову назад, сгибает одну ногу навесу, а худые руки обнимают тело. Теперь между ними нет разногласий, сомнений. Любить человека и любить его тело — это разные вещи.       Боди-арт — язык тела. Язык любви. Язык, который более всего доступен Ларри Джонсону.

Ларри — художник. Он — его холст.