Душа моя рваная — вся тебе

«Ты же просто пустой, абсолютно пустой, ничерта за душой и мне жаль её». Бутылка (уже пятая по счёту) летит в стену, но звон разбитого стекла по-прежнему не может заглушить этот чертов голос. Пустой. Пустой. Пустойпустойпустойпустой. Пустой. Он ведь прав. Слава пустой, как те бутылки, сверкающие своими осколками на полу. Слава пуст, потому что все, что в нём было, что подпитывало с тех пор, как он понял, что кумир его юности скатился в тупое графоманство, и до самого баттла, исчезло. Потому что Слава сказал Мирону все, что хотел. Заставил увидеть себя — не абстрактного интернет-хейтера Гнойного, а человека Славу Карелина — хоть и ненадолго. Услышал ли его Мирон и понял ли правильно — уже не от него, Славы, зависит. Он сделал все, что мог. Дальше Ваш ход, Мирон Янович. Коха, несчастное создание, сжалась в углу, подальше от бутылок и разбитого хозяина, и смотрела так грустно, что у Славы сжалось сердце. Звонок в дверь слышится так отдалённо, словно сквозь пуховое одеяло. Слава не хочет вставать и открывать, потому что уверен: его сознание играет с ним. Но звонок повторился. Последние недели Слава только и делал, что пил, поэтому, когда, открыв дверь, он увидел на своём пороге Мирона Яновича собственной персоной, выпалил: — Блять, ну нахуй столько пить. *** Даже после всего, через что он прошёл, чтобы простой хейтер Гнойный отразился в глазах короля русрэпа Оксимирона и порадовал безумную фанаточку Сонечку, Федоров Мирон Янович по-прежнему не видит в нём равного, достойного его общества. И это так больно и несправедливо, что выть хочется от досады. Ведь даже сейчас, сидя на кухне в квартире Славы, Мирон не смотрит ему в глаза, тем самым заставляя внутреннюю Сонечку буквально молить о хотя бы одном отражении в глазах своего идола. Но боги, как обычно, глухи к молитвам простой смертной. — Что ты хочешь от меня услышать? — Я пришёл спросить. — Что? — Что мне сделать, чтобы ты оставил меня в покое? Денег дать? Фит записать? Скажи мне, что сделать, я сделаю. Слава не знал, плакать ему или смеяться. — Что, даже отсосете мне, Мирон Янович? Разговор ни к чему не приводит, Мирон не понимает Славу, Слава не понимает Мирона, и все, что им остается — забыть друг о друге и никогда больше не вспоминать. Слава уверен: он больше не сорвется. Он вычистил свой твиттер, инсту, выкинул мобильный телефон со всеми фотками-видео-аудио. Он завязал с походами в семнашку и «ой, какая неожиданная встреча». Он вернулся к Саше, завёл ещё одного кота — компания Филе, пока он на гастролях — и назвал его Мир (конечно это не отсылка к тому-кого-нельзя-называть, просто имя классное — миру Мир и всё такое). Друзья смотрели на него настороженно — всё-таки торчок он опытный, со стажем, мало ли чего удумал — но успокоились, когда Слава предложил сжечь чучело «Оксиминога» и устроить ритуальные пляски. Слава был так уверен, что полностью поборол свою внутреннюю Сонечку, что долго не может понять, как он оказался в гримерке Мирона, зажатый Мироном между самим Мироном и шкафом. Перед этим они сносят к херам зеркало в гримерке, диван, вешалки для одежды и стол. Ударяясь об него, Слава отдаленно слышит звон разбившейся вазы с цветами от какой-то очередной фанатки, но ему плевать до самой крайней степени, ведь он же здесь, он — самая главная и самая преданная фанаточка — сейчас с ним, изнывает от желания и прогибается в спине в руках Мирона, желая быть ближе, хотя куда уж ближе, ближе уже просто некуда, мысленно говорит себе Слава, ещё сильнее вжимаясь в несчастный шкаф, яростно притягивая к себе Мирона. Он догорал вместе с сентябрем, он ненавидел каждый концерт, который ему приходилось проводить. Он ненавидит тот разговор, который поставил между ними точку, которое оказывается троеточием. Он ненавидит все. Губы Мирона терзают его. После всего того, что они наговорили друг другу, это кажется чем-то нереальным. Но вот он, Слава, здесь. И его рваная в клочья душа тоже. И она вся принадлежит Мирону. Отвратительно. Мирон сползает на шею и Слава призывно откидывает голову. Потому что слабый. Потому что не может по-другому. Потому что фанатка Оксимирона — это диагноз. — Как же ты заебал со своими диссами, — шепчет Мирон между поцелуями. — Зато ты ожил, — находит в себе силы ухмыльнуться Слава. — Сонечка… Слава готов кончить только от одного этого слова, но Мирон не дает. Мирон отстраняется и снова становится богом Олимпа. Разве что чуть краснее обычного. — Тебе пора, — говорит он. — Ты охуел, Мирон Янович? — Слава не сдается. — Ты же сам меня сюда и затащил, хитрый ты жид. — У меня выход через десять минут. Да бля. — Очередную фанатку в пещерку утащите? — Моя пещерка предназначена только для одной фанатки. Самой верной и преданной. Славу выставляют раньше, чем он может вымолвить хоть слово. Ну и сука же вы, Мирон Янович. Хотя кто сказал, что Славу этот факт хоть как-то заботит?