— Вот, теперь не болит?

— ТАНДЖИРО! Камадо сначала испуганно вздрагивает, держа в руках свою катану, но потом готов было сам отчаянно кричать. За всё то, что он получил в своей жизни, Бог обязан выделить ему отдельное место на небесах. А получил он многое. Например это... — ТАНДЖИРО, НЕ ИГНОРИРУЙ МЕНЯ, Я СКОРО УМРУ! ВОТ ЗНАЧИТ КАКОЙ ИЗ ТЕБЯ ДРУГ, ДУМАЕШЬ ТОЛЬКО О СЕБЕ, ДАЖЕ КАБАН БУДЕТ ВОЛНОВАТЬСЯ ОБО МНЕ БОЛЬШЕ! - соленая жидкость обильно стекала по покрасневшим от истерики щекам парня, пока тот вопил, словно маленький ребёнок. Истребитель с пустым взглядом смотрел вперед, не желая оборачиваться назад, прекрасно понимая, что его тренировка уже сорвана, и в ближайшее время он не сможет к ней вернуться. — Зеницу, что случилось? - он наконец поворачивается на друга, рассматривая его с ног до головы, что бы найти ту самую "причину скорой смерти" и можно сказать, что находит. Агацума держал свою руку другой, прижимая к груди. Он жалостно всхлипывал и все сильнее сжимал ладонь, что у Камадо даже сщимило сердце и возникло сравнение Зеницу с маленьким милым потерянным щенком. — Я...Я хотел сорвать розу дл..для одной девушки, но поранился шипо-ом, - юноша тихо вздохнул и выдохнул, стараясь себя успокоить, но что-то вспомнив, залился новой истерикой. — ТЕПЕРЬ Я УМРУ ОТ ЗАРАЖЕНИЯ КРОВИ, ТАНДЖИРО, Я НЕ ХОЧУ УМИРА-АТЬ. — Не беспокойся, ты не умрешь, не нужно так ду- — ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ЭТОГО ЗНАТЬ, ТАНДЖИРО КАМАДО, ОНО ТАК УЖАСНО БОЛИТ, Я ТОЧНО УМРУ С такими криками его будет слышно на весь лес. Как же Танджиро благодарен Госпоже Шинобу за то, что она терпит это все в своём поместье. Камадо чувствует исходящий от Зеницу запах. Такой тягуче-сладкий с примесью какой-то свежести, сравнимой с влажностью морского воздуха. Очень вкусно пахнет. Танджиро медленно подходит к Агацуме, но тот этого не видит: сейчас его глаза полны слёз. Аккуратное прикосновение заставляет его взрогнуть и внимательно всмотреться в фигуру напротив. — Что ты...? — У собачки боли, у кошечки боли, а у Зеницу не боли, - и, как подобает заботливому взрослому, он поцеловал то место, где болит. Агацума стал еще краснее, чем был, когда чужие губы коснулись подушечек его пальцев. — Вот, теперь не болит?