Калейдоскоп

После безумной ночи он чувствует себя героем с киноэкрана. Голова гудит, звенит в ушах, переставлять ноги настоящая мука, без куртки чертовски холодно — но все это происходит не с ним, а с кем-то еще, с персонажем, который только что пережил катарсис, а теперь идет навстречу титрам. С кем-то, кто был сегодня королем города хотя бы на несколько коротких часов. Этот кто-то идет по Готэму, слегка пошатываясь. То и дело облизывает губы, толком не осознавая этого, трет руками лицо, которое чешется от грима и крови. Этот кто-то скинул приметный пиджак в первую попавшуюся мусорку, украл штаны в первом же разгромленном магазине, и там же отыскал себе свитер. Этому кому-то отчаянно хочется в горячую ванну, выкурить сигарету, потом упасть и спать, долго, очень долго, до самого вечера, а может быть и до самой весны. Этот кто-то бредет по городу, который будто бы вымер, и вокруг такая тишина, словно все жители затаились по домам, в ужасе от того, что сделали. Готэм выглядит так, словно в нем ночь напролет бушевала разудалая пьянка. Следы везде, кто-то смотрит на них и улыбается самодовольно: вот разбитая машина (одна, две, три, нет им числа), перевернутые мусорные баки, воздух пахнет дымом — несет из богатых районов, там до сих пор пожары, их до сих пор пытаются потушить, но все безуспешно. Трупы на тротуаре — мужчина в полицейской форме, лежит, свернувшись в глубок, закрывая руками голову, неподалеку девушка в маске клоуна, у нее недостает половины головы. В луже плакат, на нем помадой нарисована порядочно уже расплывшаяся, но узнаваемая улыбка. Все — фрагментами, картинками. Иногда навстречу кому-то встречаются люди, но в них нет ничего ни от дикой толпы, танцевавшей по улицам ночью, ни от тех, кто пытался толпу остановить. Пробегает девочка-подросток, прячет лицо в капюшон. Проходит, тихо переговариваясь, группка парней, человек пять, все всклокоченные, со следами гари на одежде. Сгорбленный старик с тележкой спешит мимо, смотрит искоса, подозрительно — в тележке телевизор, какая-то еда в шуршащем пакете. Кто-то идет без цели, ему нельзя возвращаться в место, которое называлось домом. Ему не особенно и хочется. Скоро люди придут в себя, его лицо будет по всем каналам — что загримированное, что чистое. Тогда его быстро схватят и, наверное, отправят в Аркхэм. Там тепло. Там чисто и кормят. Там может быть очень весело, если ты умеешь веселиться. А этот кто-то умеет. Возможно, лучше всех в этом богом забытом городе. Значит, все будет хорошо. Кто-то — как фигура на экране, темный силуэт на черном фоне похмельного Готэма — выходит в центр. Идет посреди улицы, руки в карманах, голова опущена, бездумно сворачивает, куда глядят глаза. Тощая крыса потихоньку тащит куда-то отгрызенный палец. На площади перед мэрией красной краской нарисован огромный член, ухмыляется клоунская маска, кокетливо прикрывающая головку. Мертвый человек лежит лицом вниз на ступеньках, рядом — еще один. Кто-то идет дальше, светать начнет еще нескоро, об этом можно не думать. Часто кому-то встречаются разбитые фонари, еще чаще — обгорелые остовы машин. Сегодня ночью в Готэме было очень весело. Кто-то сворачивает в переулок, чуть не поскальзывается на чем-то твердом и скользком, в почти танцевальном па удерживает равновесие, едва не спотыкается об очередных мертвецов. Мужчина и женщина, лежат рядом. Что-то в них кажется знакомым, кто-то наклоняется, приглядывается, трогает мужчину за плечо — и тихонько хихикает. Этот человек мертв уже несколько часов, успел остыть и закоченеть на осеннем холоде. Женщина рядом смотрит на кого-то застывшими глазами, которые ничего не выражают. Кто-то наклоняется и прикрывает их, почтительно целует женщине руку - «как жаль, что мы не успели познакомиться, было бы так интересно, вы могли бы быть моей матерью, знаете?» - носком ботинка пинает мужчину в бок. По сути, это все уже прошлое, но кто-то все равно улыбается, настроение ползет вверх. Кто-то переступает через мертвецов, принимается насвистывать. Мальчик, прижавшийся спиной к стене неподалеку, мог бы остаться незамеченным, если бы кто-то не решил на прощание поклониться мертвецам. А так — краем глаза зацепил белое лицо, зажмуренные глаза — распрямился медленно, в который раз облизнув губы. Подумал было, что мальчишка тоже мертв, что убийца просто похвастался особенным чувством юмора, но — нет. Мальчик дышит. И в этот момент дереализация — это называется именно так, у Артура диагноз, он знает, он на эту тему столько читал, что может хоть сейчас написать диплом — наконец, отступает. Больше не кто-то, не силуэт, бредущий по темному городу, отделенный от него самого толстым стеклом. Но он сам, ощущающий и холод, и ноющую боль во всем теле, и зуд от грима, и слабый запах дыма, и даже, внезапно, голод. Артур глубоко вдыхает, медленно выпускает воздух через рот. Хлопает по карманам, забыв на мгновение, что штаны ворованные, свитер с манекена и никаких сигарет у него быть не может. Курил ли Томас Уэйн? Вряд ли, а жаль... Мальчик, Брюс, никак не реагирует на него, не меняет позы — сидя, у стены, колени к груди, глаза закрыты — и это, скорее всего, шок, если не полноценный ступор. Артур садится перед ним на корточки, осторожно берет его за плечи. Потерять в одну ночь обоих родителей это страшно, где, интересно, все слуги и няньки, которые должны бы за ним следить, почему они еще не перевернули город и не нашли молодого хозяина? Плечи у мальчика холодные даже под одеждой. Его нужно в тепло, а еще лучше — к врачу, и срочно. Артур улыбается — ему приходит в голову, что сейчас перед ним его младший брат, который теперь тоже круглый сирота, что они оба потеряли отца — сдерживается, чтобы не хихикнуть. Его даже немного раздражает белое, застывшее лицо мальчика: нужно радоваться, нужно быть счастливым, не случилось ничего ужасного, он вон устроил в честь смерти матери настоящий праздник, даже выпил немного вина, а потом танцевал на виду у всего города. — Хэй, - говорит он (интонации мягкие, как у психотерапевта, но сам Артур этого не понимает до конца). - Будешь здесь сидеть — замерзнешь. Брюс не реагирует и этого стоило ожидать. Точно в тепло, дать чего-нибудь горячего выпить, запихнуть в ванну... Где они — и где ванна. Артур притягивает его к себе, обнимает застывшего, напряженного. След от его грима наверняка останется где-нибудь в волосах, но это нестрашно, волосы можно помыть. — Все нормально, - говорит он все тем же тоном, и повторяет еще раз — не для того, чтобы лучше донести, просто чтобы говорить. - Все нормально. Сейчас мы встанем, немного пройдемся и отведем тебя в тепло, а там подумаем, что делать дальше. Может быть, уехать из Готэма? Он настолько привык полагаться на себя — особенно последнее время — что ему в голову не приходит взять Брюса за руку и пойти сдаваться полиции, искать его нянек или стучаться в приемный покой больницы. Он привычно думает, как справиться со свалившейся проблемой один на один, как позаботиться о ком-то, кто не может сделать этого сам — и кто, для разнообразия, не причина всех его проблем. У Томаса придется позаимствовать бумажник. Артур снова хихикает, решив, что это будет его наследство.