Притворство

Мучительное безумие настигло их, когда майский душный вечер накрывали багряные, матовые краски. Все вокруг замерло, и было так упоительно тихо — словно исчезли все звуки, существующие ранее… Мальчик сглотнул. Вязко и шумно, нарушая хрупкий мирской покой. Глухие осколки посыпались на кафельный, тщательно вымытый пол — вновь запели птицы и зарычали моторы автомобилей. Красный театральный занавес тут же поднялся ввысь, и актеры, не подозревающие о своих ролях, стали отыгрывать эпизод. — Да ладно Вам, мы с Данилой подружимся! От природы кудрявый и высокий артист №1 нелепо обхватил нескладного и низкого артиста №2. Он так сильно сжал худое тело, что под его длинными, всеобъемлющими руками затрещали хрустальные кости незнакомца, не успевшего стать ни союзником, ни противником.  — Да-аа, — неуверенно протянул тот, пытаясь отпрянуть от тела, что полностью закрыло ему обзор на родителей, чья кровь в нем струилась и родителей, которые его вырастили. — Еще как подружимся… Глаза, что были не напротив, а выше, нехорошо блеснули зелеными крапинками, которые тонули в медно-коричневом цвете радужной оболочки. Видно, спокойной жизни ждать не следовало.

***

— Ты думаешь, я этого хотел?! Желал?! Блять! Молился?! Даня жмет ладошками покрасневшие уши. ИвАнов распыляется долго и пылко, размахивает руками и активно жестикулирует пальцами, выгибая и скручивая их, отчего на стенах комнаты вырисовываются причудливые и ужасные теневые образы: волки и черти, подводные чудища и странные птицы с острыми зубами. — Ты мне жизнь травишь, сопляк! Кажется, Ваня почти достиг своего апогея: он все ближе к ровно сидящему русоволосому, что не поменял своей позы ни разу за всю продолжительную ссору. Аккуратные руки были сжаты в кулаки, четко просматривались бледные костяшки, а кожа лица тут и там полыхала уродливыми красными пятнами — Даня умел реагировать только так: совершенно не по-человечески, но чертовски выразительно. В тусклой пене голубых глаз отражались беспримерное смирение и неизбывная печаль. ИванОв был слишком умным мальчиком, чтобы не осознавать свое новое положение в совершенно невероятной жизненной воронке. Поэтому, он не видел реакции на происходящее лучше, чем ее отсутствие: ходил на автомате, словно кукла, управляемая мошенником, знавшим свое дело; ел, когда требовалось, спал, когда хотелось. И старался не говорить лишний раз ненужное слово. Даня сразу понял, Ваня его не примет, в отличие от мамы-Полины, которая действительно являлась его биологической матерью! Это было заметить не сложно: видимые веснушки, светлые волосы, мягкий нрав, тяга к познанию и ненависть к моветону. И папы-Антона, что пока колебался в своем отношении к «родному» сыну, но, Даня видел, как скоро его лицо просветлялось, а глаза теплели — мужчина ощущал свое, родное, близкое, а самое главное, он начинал гордиться мальчиком, сумевшим воспитать в себе гения в возмутительно-отвратительных условиях, которые, однако, имели место быть. Мать и отец, с которыми он провел шестнадцать лет, никак не воспринимали Ваню, безумно на них похожего — их задавило роскошью и успешностью людей, в чей дом они попали, кажется, надолго. Кроме того, Лида и Леша были людьми не прогрессивными, простыми и открытыми с головы до пят — они не знали, что так бывает и не понимали, какие эмоции следует испытывать. Даня устал думать об этом. Он в очередной раз вздыхает и отворачивает лицо к окну, что выходит на равномерно зеленеющий сад и величественные, теплого кирпичного оттенка ворота: на парапетной планке блестят капли росы, а за ней не видно ничего, кроме полуночно-синего неба, да нескольких верхушек особенно высоких пихт. На его плечо неожиданно опускается жилистая рука, больно сдавливая и прощупывая выпирающий бугорок косточки. — Ты меня слушаешь вообще? — лицо «брата» больше не выражало злости, напротив, оно как-то осунулось и посерело, невыгодно освещенное тусклым светом диска луны. Бушующая буря на дне зрачка улеглась, и он сузился, словно у дикого животного, готовящегося к чему-то неприятному и опасному: Даня видел осадок отчаяния, что залег глубоко на дне. Но мальчик был почти очарован, когда нашел в ИвАнове общие черты с рысью, что безмятежно спала в своей золотой клетке: симпатичное лицо, усеянное родинками, точно небольшая, пятнистая, палево-дымчатая морда; выступающие пухлые губы с виднеющимися крупными зубами, некоторые из которых представляли собой заостренные клыки; поддрагивающие кудряшки волос, что напоминали чувствительные темные кисточки на треугольных ушах дикой кошки; безобидный вид и неспособность рычать по-настоящему, но умение шипеть, издавать рев и выпускать острые, загнутые когти. Прямо сейчас, втяжной коготок вошел в кожу Дани, отрезвляя и заставляя задуматься над словами, что в тихом шепоте звучали откуда-то сверху: — Ты начинаешь пугать меня, ботан. ИванОв пугается себя тоже, поэтому грубо вырывается, отталкивает новоявленного брата и выбегает из комнаты, чтобы успеть надышаться предгрозовой влажностью.

***

Первые грозовые раскаты, как и предвещали синоптики, слышатся в ночном безмолвии первых чисел месяца. Даня, вырвавшийся из дорогих бетонный стен дешевого искусственного дня, поспешил погрузиться в парадоксально-успокаивающую темноту, что поглотила его, не мешкая. Он забился в углубленной нише одной из многих деревянных беседок, скрытых пышными ветками деревьев, и стал ловить отблески, озаряющие истинным светом накаляющееся пространство. Было оглушительно громко и даже страшно, но Даня знал, что весенние грозы олицетворяют предвестие будущей благодати, поэтому их следует терпеливо переждать. Возможно, когда они закончатся, в его жизни тоже появится что-то хорошее. Мальчик и сам не понимал, почему его душа болит. Все произошло так стремительно… И это отнюдь не было приятным сюрпризом — перемены пугали. Выводили из строя, нарушали покой, заставляли вести себя истерично, наивно и по-детски. Наружу вырвалось все, что ему удалось утопить в железном самоконтроле, не свойственному буйным подростковым летам. Однако, Даня учился, он всегда знал, что в знаниях — его сила, его привилегия. В отличие от благополучного детства и старого дома, их у него не отнимет никто, поэтому мальчик всегда был прилежным в стремлении стать кем-то большим, чем он есть. Но теперь… Кто он такой? Дитя, что застряло на пограничной линии обнищания и обилия всевозможностей? Подкидыш, которого обманывали и который обманывал сам? Мелькнуло ослепительно белым, Даниле неожиданно удалось увидеть трепещущие голые руки, с бледно-розовой кожей, оттеняющиеся своей болезненностью — он весь был болен и слаб, он был оголен и ранен. Захотелось поскорее укрыться, спрятаться, чтобы никто не видел и не знал его имени, чтобы его не звали из открытого окна второго этажа незнакомым, чуждым голосом, чтобы не было слышно тяжелых ударов босых ног по лестнице, а позже по мокрой уличной плитке, приятно шероховатой и неровной. Подросток заставил себя встать, потому что брата, которого он никогда не хотел, видеть не мог. Что он способен ему сказать? ИванОву даже в детстве не удавалось выражать свои эмоции прямо и искренне, а с таким, как Ваня, было еще сложнее: он без колебания говорил, что думал, ни о чем не заботясь. Поэтому единственным выходом было бегство, трусливое, но необходимое. На гнетущих ногах Дане удалось обойти деревянное сооружение, но его тут же настигли мозолистые ладони, натертые от вечного погружения в бесчисленное множество виртуальных миров и иллюзий, к которым русоволосый не имел никакого отношения. Ему не доводилось уходить от реальности, потому что она была настолько суровой, что, дай он слабину хоть на мгновение, его бы не стало — рассыпался бы скелетной крошкой на одной из помидорных грядок матери, опыляя крупные яркие плоды слоем живой пыли. — Зайди в дом! Быстро! — Ваня принялся тащить за худое запястье Даню, что заторможено вырывался, скользя пятками старых кед по земле. Ему не нравилась эта идея, ему не нравилась горячая рука на своей — холодной и мокрой. Его жгло это прикосновение, Даню бесила эта ситуация, поэтому он издал глухой, измученный стон, прежде чем ударить Ваню под коленкой. Темно-каштановые волосы волнами прилипли к лицу ИвАнова: с них стекала редкая влага, но мальчику удалось рассмотреть яростный блеск в чужих глазах. Не успел Даня сделать и нескольких шагов, как подросток, испачкавший штаны из-за неожиданного, подлого удара, налетел на него, нанося первый ответный. Кулак с выпирающими костяшками с поразительной точностью прошелся по лицу, и ИванОв отлетел, ударяясь лопатками о влажную поверхность. Его сознание обожгло мыслью о том, что многочисленные мозоли на долговязых пальцах являются следствием не только усиленной компьютерной жизни, но и занятием тяжелым спортом: удар был так хорошо поставлен, что Данил больше не сомневался — Ваня занимался боксом и собирался отыграться на нем по полной. Второй удар-вспышка пришелся в область грудины, и дышать стало совсем нечем — повышенная влажность в атмосфере смешивалась с разгоряченными парами, что выдыхал через нос и рот заведенный Ваня. Он бил Даню против Солнца*, заставляя слезы сыпаться искрами из глаз. Они смешивались с пресной влагой дождя, теряясь в белёсых всполохах, что светлели или темнели параллельно работе мышц-антагонистов кучерявого подростка: рука разгибалась, и трицепс причудливо сокращался под загорелой кожей, но стоило ей напрячься, как он расслаблялся и принимался работать бицепс. — Хватит! С-стой! — Даня пытался защищаться пассивными блоками, но Ваня пробивал их, наваливаясь всем телом на мальчика, переходя к глассажным комбинациям*. Он был так близко к русоволосому, что надрывно рычал ему в район щеки, отбивая легкую серию ударов в голову и корпус, чтобы вывести того из себя. Худое тело промерзло и налилось болью, словно паралич разливался мурашками и цветовыми отметинами по коже. Руки безвольно легли на землю, открывая маленькое лицо для того, чтобы Ваня тут же нанес по нему звонкую пощечину. Все замолкло. ИвАнов усмирил свой пыл, оперевшись двумя руками по обе стороны от головы ИванОва, чтобы увидеть, как кровь струится по его избитым рукам. В ладонь всаживались мелкая грязь и пыль, но Иван не замечал этого, отмечая, что совершил большую ошибку.

***

 — No! It`s unforgivable! — в истерике молвила мама-Полина, силясь трясущимися руками накапать себе валерьяны. Со слезами на глаза, с трясущимися, вычерченными губами светская львица и домохозяйка смотрела, как Катя стирала грязную кровь с лиц ее сыновей, которых они застали полностью истощенными и промокшими по приезду домой. Даня пострадал сильнее всего, и аристократке не нужно было долго думать о том, почему так вышло. Она множество раз видела, как умел драться Ваня и что было с теми, кто попадал под его тяжелую руку. Но верить в то, что их дети не смогли найти общий язык, скрывая истинное положение дел под толстым слоем лжи и лицемерие, женщине было невыносимо. Одними губами она шептала заветное «зачем», наблюдая, как супруг в ярости отчитывает сына. — Милый, пожалуйста, у тебя сердце, давление, сосуды… — в замешательстве проговорила блондинка, не узнавая свой скрипучий голос. Антон ее не услышал. Мама-Лида грозовым облаком нависла над наглым подростком, с которым познакомилась две недели назад, а ее рабочие, сильные женские руки мечтали отвесить Ване увесистого подзатыльника. Как он мог так избить ребенка, которого она по-своему холила и лелеила?! Тяжелый взгляд опустился на Лешу, что в нерешительности топтался у подвижного столика с дорогостоящей выпивкой. Его руки тряслись и тянулись к коньяку пятилетней выдержки, образ которого раньше он видел лишь в грезах: не принося толкового дохода в большую семью, мужчина мог позволить себе лишь водку, да самогонку. Криво подчеркнутые брови нахмурились, и комфортабельную гостиную оглушил крик, больше похожий на лай разъяренной, бешенной собаки. В ушах бедного Дани что-то стрельнуло, несмотря на эфемерную вату, которая их забивала. Мальчик был оглушен, поэтому почти не понимал, что творится вокруг. Ему желалось лишь свернуться калачиком на синем диване в общей комнате и заснуть, чтобы завтра прикинуться склеротиком.

***

После происшествия наступил период вязкого молчания. Незнакомцы делили одну комнату, жили в одном доме и ели за одним столом, но из их уст больше не звучали имена друг друга, которые были забыты, казалось, окончательно. Кто такой Ваня? Кто такой Даня? Неизвестно. Имело ли значение, чьи они сыновья? Нет. Тогда что имело каплю смысла? Даня не знал. Мальчик чувствовал себя переродившейся личинкой, что завернулась в плотную куколку, будучи насекомым, которое развивается без каких-либо метаморфоз. Подростку никак не удавалось естественным путем быть похожим на взрослую особь, но выйти из кокона не получалось тоже. Что-то неопределенное засело в нем, и Даня все чаще ловил себя на мысли о том, с кем живет, о том, на кого смотрит и о том, чей голос почти не помнит. Немая забастовка начала заботить ИванОва, но предпринять действия он был не в силах.  — Да-ань! — За его плечо ухватились тонкие наманикюренные пальцы, а в нос ударил запах фруктовых духов. — Что с тобой? — Ничего. — На автомате произнес русоволосый, поспешно переводя взгляд с объекта наблюдения. За окном, сияя ярко-желтым, веселилось солнце, и птицы пели непрерывно. Горячие лучи попадали в комнату, очерчивая линию суверенитета каждой половины — одна была теплой и светлой, искрилась постерами и новейшей техникой, вторую поглотила темнота, что осела на страницах пыльных книг. Лицо Дани посерело и волосы, что при попадании бликов отливали рыжим, уныло потускнели. Одни лишь глаза, в которых плескался чистый океан, горели в темноте. Однако улыбка, красующаяся на пухлые губах, ослепляла все вокруг. Мальчику еще не доводилось видеть, чтобы сосед улыбался так: совершенно открыто, доверчиво, не сцепляя руки на груди в оборонительном жесте, откидывая голову назад и сияя, точно самая мощная светодиодная лампа. И осознание того, что человек, подправивший ему лицо, человек, предпочитавший игнорировать его существование, был таким необычным только из-за Эли, что цеплялась за плечо ИванОва в неразборчивом жесте, выводила из себя. Даня впервые был в ярости. Даня во второй раз в жизни не знал, как найти выход в ситуации, в которую попал. Что же делать с этапом равнодушия, в котором он застрял?

***

К горю или к радости, этап безучастия плавно перетек в этап терпения. Данил проявлял доселе невиданную выдержку, когда по истечению летних и знойных месяцев отдыха, поступил в элитную школу для богатых детей, попал в один класс с Ваней и был вынужден видеть каждый божий промозглый день девочек-перчаток, которых кучерявый менял поочередно. Для него флирт был игрой, а отношения — способом времяпровождения. К тому времени русоволосый успел осознать природу разгоравшегося чувства, которое притягивало его к «брату», словно они были разноименными магнитными полюсами. Однако, причину возникшей симпатии чудо-ребенок определить не мог. Бросив бесчисленные попытки осознать те привлекательные черты, что понравились ему в ИвАнове, Даня пришел к выводу, что люди, видимо, любят не выбирая. Теперь он усиленно боролся с желанием составить список недочетов избалованного ребенка, потому что их было больше, чем пальцев на его руках. — Коротышка, сядешь со мной? — в прозвище, которое дал ему Ваня, не звучало нежности или причастности, скорее это была констатация биологического факта или же одно из тех слов-заменителей, которое они использовали, чтобы избавить себя он надобности произносить имена друг друга. Даня прекрасно помнил, что следующим уроком у них стояла контрольная по физике. Он знал, что Ваня непробиваемый идиот во всем, что касается учебы. Мальчик осознавал, что его хотят использовать в очередной раз… Но, Данил ведь потерпит? Ради запаха звонких, сочных яблок, смешанного с ментоловым никотином, ради родинки около правого глаза, ради выступающего ряда передних белых зубов и долгожданного соприкосновения локтями, после которого мальчик краснел, точно девственная девица. ИванОв определенно потерпит.

***

— Пожалуйста, скажи, что у нас ничего не было. Жалобный скулеж ИвАнова прозвучал глухим отзвуком в умопомрачительной доселе тишине. Стояло раннее утро, но непрерывная стена дождя не прекращалась всю темную ночь. Ветер завывал в окнах и малочисленных трещинах особняка, деревья стонали, сносимые и поверженные колючими порывами, все живое спряталось в надежном укрытии, чтобы переждать стихийное настроение побледневшего небосвода. Лимонные и багровые листья, иссушенные горячим солнцем, уже ушедшим на покой, словно в сумасшедшем припадке кружили вихрем вокруг голых, острых веток — их прежнего дома. Но теперь они превратились в презренных маргиналов, не имеющих ни крова, ни статуса. Век им гнить на черной земле. Веки мальчика обожгло слезами, когда он наблюдал картину бьющегося в судорогах «брата», который танцевал на его мертвых костях, продолжая извергать сущий бред из своего рта. — Я так много выпил, ботан, может, спутал тебя с Лилей, она тоже рыжая и костлявая, — грязные, сальные кудряшки дергались покрасневшими пальцами, а глаза цвета остывшего горячего шоколада бегали из угла в угол, — но… Я ведь не мог… Блять, да нет, я натурал! Я бы на тебя не залез даже под наркотой! — Ваня встал и тут же сел, громко кашляя, прикрываясь рукой, чтобы не разбудить весь «зоопарк» дома. Тупая боль отозвалась в трезвеющей голове, а паника накатывала равномерными волнами. Что такого он сделал в прошлой жизни, чтобы сейчас, на заре нового дня, проснуться совершенно голым в одной кровати с «братом», который прижимался к нему так доверчиво-тепло? Ваня знал, на что может быть способен, однако… Покрыть собственного брата? К сожалению, всегда невнимательный ИвАнов опознал все детали произошедшего и вынес вердикт о том, что секс, определенно, был: порванная дорогая молочная простынь, пропитанная несвежей кровью, летающий белый пух, что усеял всю площадь вместительной кровати, потерянные головные подушки, разбитая прикроватная фирменная лампа и штора, почти сорванная, уныло висящая и несчастная. Но не такая несчастная, как Иван, который рвал на себе волосы, пытаясь не смотреть на хрупкое, в красно-сине-фиолетовых оттенках тело, которое было запятнано, изуродовано его руками. В голове стояла предательская пустота, и подросток не нашел ничего лучше, чем сорваться с места и сбежать, привычно хлопая оголенными ступнями по неприкрытому полу. Кучерявый нечаянно ловит взгляд, что посылает ему вслед новоприобретенный родственник, видит тонкие поджатые губы и слышит уверенное «ничего не было» от Данила, чьи ноги бились в конвульсиях от пережитого напряжения и явно неудобной позы. По синей обивке дивана, на которой расположился ИванОв, стекала подсохшая белёсая жидкость Вани, оставленная по ошибке в теле «брата».

***

В беззащитности Данила чувствовалась сила, а в силе Ивана — беззащитность. Они словно поменялись ролями, примеряя на себя чужую маску и отыгрывая не выученный, только что увиденный текст персонажей-антагонистов. Даня был в относительном порядке, учился еще усерднее, чем прежде, и виртуозно делал вид, что ничего не произошло. Мальчик мог сам обратиться к «брату», пожелать ему хорошего дня или сделать за него домашку по доброте своей душевной, но Ваня видел, как сильно худеет Даня с каждым днем, как тонка кожа притворной маски натягивается на кости угловатого черепа, как сильно ряд ребер выступает вперед, а живот — назад. Кроме того, чистые, небесные глаза с примесью кучковатых облаков, затянул серый, плотный туман, и Иван испугался. Он стал искать встреч и касаний с Данилом, крутиться рядом, точно хвост, не отделимый от своего хозяина, его мучали кошмары вперемешку с влажными, совершенно развязными и недостойными ИванОва снами. А главное, его мучил жгучий коктейль вины и стыда. Теперь ИвАнов не прикасался ни к одной девушке, не смотрел ни на одну пышнотелую красавицу, никого не целовал и не произносил слов фальшивой любви.

***

— Дань, ты действительно собираешься заниматься карате? Кучерявый подросток застыл на пороге их общей комнаты, не решаясь его пересечь и сесть за компьютер, чтобы в очередной раз забыться в виртуальном мире. Невольно, его пульс подскочил, а по телу, которое помнило все до сих пор, в отличие от разума, разлился огонь, полоснувший лицо и шею, руки и грудь, живот и то, что находилось ниже. Ваня почти ненавидел себя за такую реакцию, но они впервые оказались лицом к лицу, чтобы поговорить, поэтому он был счастлив и возбужден одновременно. — Да. Уверенность сквозила в ответе, пока «брат» неумелыми движениями запахивал спортивную куртку на правую сторону. Она была объемной и воздушной, цвета «неба после рассвета»*. Широкий рукав заканчивался посередине предплечья, а открытый ворот оголял грудь с россыпью карамельных веснушек. Как ни странно, Иван впервые видел голые ноги соседа, что казались непривычно маленькими, почти женскими. — Что такое? Даня заметил пристальный взгляд и поспешил одернуть куртку. — Ничего. — ИвАнов неловко зашел в комнату, не спеша закрывая дверь и наблюдая, как Данил собирает сумку: вода, полотенце, бинты, защита для рук и головы. — Хочешь, я пойду с тобой? — Нет, спасибо. — подозрительно быстрый отказ. Кучерявый хмурит брови и повторяет с нажимом: — Может ты все-таки хочешь, чтобы я пошел? — Зачем? — устало спрашивает ИванОв, присаживаясь на край чужой кровати. — Чтобы снова меня защищать? Как тогда, с Максом? Думаешь, я не могу за себя постоять?! — Их было пятеро, ботан! — вспыльчиво выдал подросток, но видя, как хмурится «брат», смягчился. — Ты бы пострадал сильнее, если бы я не пришел. Да и было бы, из-за чего калечиться. — Из-за кого! Он назвал Элю шлюхой! — Да она тебе даже не нравится! — Откуда, блять, такие выводы? — Даня впервые матюкнулся в его присутствии. Оказалось, он был достаточно ловким и быстрым, чтобы пересечь расстояние от кровати до двери в два шага, оказавшись очень близко к высокому парню. Иван видел, как слои тумана рассеиваются в чужих глазах, и появляются истинные эмоции: гнев, боль, страдание, ненависть к себе, слабость. У Дани все было не в порядке, но он оказался лучшим актером из них. Что было просто удивительно. — Я… знаю. Вижу и чувствую, понятно тебе? — Хах, — сардоническая усмешка застыла на алых, воспаленных от вечного терзания зубами, губах. — Значит это ты заметил, а все остальное — нет. Отлично, ИвАнов. В твоем стиле! — Что..? — Иван не успевает сообразить, как русоволосый вихрем проносится мимо, сталкиваясь с его рукой и громко хлопая дверью, словно жена-истеричка. — Ну уж нет. Наверное, он впервые принял решение полностью самостоятельно и был таким неуверенным в нем, но отпустить сейчас сожителя — потерять ту короткую нить связи, которая у них еще осталась. Ваня этого не хотел. Даже если бы так ему было легче жить, даже если бы он снова мог зависать с друзьями за выпивкой и спать с девушками — он тупо не хотел. — Коротышка! Даня не повернулся, продолжая нестись к витиеватым уличным воротам, которые подарили бы ему относительную свободу и время для того, чтобы полечить ноющее сердце. — Стой! Стой же, говорю! Даня! Обоих охватило такое сильное чувство дежавю, что они невольно затормозили каждый на своей дистанции. Плечи мальчика слегка дрогнули, а руки натянули ручки сумки крепче. — Что такое? — под дневным, тусклым светом темные мешки ИванОва вылезли наружу, являя свою синеву и бездонность. Сколько ночей тот не спал? Ваня мог ответить на этот вопрос, потому что не спал вместе с ним. — Снова бить будешь? Может, дашь мне фору, чтобы я хотя бы научился? — Я не хочу тебя бить. — Тогда? — Я хочу, кажется, хочу… — Ну же, давай, Ваня, признайся уже по-челове… Даня оторопело моргает, прежде чем осознать, что Ваня бережно целует его, безумно мягко и сладко, аккуратно обхватив большими ладонями щеки. Он думает, что это самый необычный способ заставить парня замолчать. Особенно, если исполнителем является некровный брат, с которым ты живешь в одной комнате и с которым успел побывать в одной постели. Тут же желание отомстить пересиливает желание поддаться на нежность, поэтому Даня хватает за затылок ИвАнова, чтобы притянуть к себе ближе и углубить поцелуй-укус. Он путается в лохматых кудряшках, оттягивая их, сжимая, но в то же время удерживая «брата» второй рукой. Ему требуется встать на носочки, чтобы достать до чужих, пухлых губ, которые в его полном распоряжении впервые, после той отвратительно-прекрасной ночи, когда он лишился девственности с понравившимся ему человеком. С губ Ивана срывается глухой стон, потому что Даня не умеет толком целоваться, но задевает все чувствительные точки рта, точно выучив наизусть его предпочтения. Горячий шероховатый язык проходит по ряду зубов, сталкивается с его, и Ваня уже не может удержаться от того, чтобы переплестись с ним, вжаться всем телом в тело соседа, облизнуть тонкие сладкие губы и укусить в нижнюю, почти до крови, в отместку за едва прокушенный язык. Его руки забираются под традиционную японскую форму, прикасаются к худому животу, пробегают подушечками пальцев по выступающим ребрам, точно гитарист медиатором по струнам, и сквозь пелену восторга подросток слышит тихое и сбивчивое: — Хва-атит, все. Мне надо идти-и... Данил отрывается от него, делает несколько шагов назад, чтобы остудить свой пыл, но на лице отражено такое желание, а в глазах столько томности, что ИвАнов понимает — не отпустит, не отдаст и не позволит уйти. — Не-ет, стой, пожалуйста. Позволь мне, прости… Просто не ходи туда. — Тушуется, мнется и облизывает губы в надежде уловить отголосок чужого вкуса. Впервые Ивану так сильно хочется ублажить, доставить удовольствие и загладить вину. Хочется по-серьезному с Даней, а не с кем-то в пьяном угаре или в школьном тесном туалете. ИванОв видит, как карие глаза светятся зелеными, почти болотного цвета крапинками, как чужой зрачок непривычно расширяется, как перед ним открываются и обнажаются не только телом, но и душой. И вот, Ваня больше не дикая рысь, а домашний котенок, желающий получить одобрение от хозяина. Он подходит осторожно, русоволосому даже чудится, что кончик длинного носа дергается в попытках уловить запах недоверия, протеста или агрессии. Его лицо снова обхватывают, губы, которые мальчик целовал минуту назад, проходятся по хаотично расположенным веснушкам. — Ты останешься со мной? — кадык, находящийся на уровне посветлевших глаз, резко дергается. — П-простишь меня?.. Даня хмыкает. Ему нравится то, что делает «брат», но он слишком умен для того, чтобы понять — одной лишь нежностью и близостью проблему не решить. — Посмотрим. — Бросает быстро и уходит, поправляя белоснежное кимоно.

***

После первых двух месяцев тренировок у Данила болело все тело, ломилось сознание и опустошалось сердце. Мальчик всегда считал, что карате — японское боевое искусство, больше рассчитанное на отработку защиты, нежели нападения. Но в школе, в которую он попал, боготворили Масутацу Ояме, чей стиль Кёкусинкай отличался контактностью, насыщением мощных, резких ударов руками и ногами, поэтому русоволосому досталось несладко, особенно тогда, когда он случайно задел «пустой ладонью» голову оппонента, чего делать было нельзя. Этот урок ИванОв запомнил на отлично, стоило лишь деревянному мечу бакену опустится на его спину несколько раз. Как выяснилось позже, «сенсей» заимствовал «боевое оружие» у соседней секции, изучающей кэндо, для профилактических наказаний. — Черт, — громко шипит Даня, переворачиваясь с живота на спину. Мальчик впервые ощущает, какой неприятной может быть одежда на нем — хотелось снять все шмотки и улечься на прохладный белый кухонный кафель, чтобы растянутые мышцы перестали болеть. Но для этого нужно было одолеть целых двадцать пять ступеней лестницы, поэтому Даня лишь снова прикрыл глаза, выдыхая очередное ругательство, когда услышал звук открывающейся двери. — Бот… То есть, Даня, я принес холодного молока, — кучерявый ловит гневный взгляд из-под блестящих светлых ресниц и любовно добавляет, — с булочкой. — Я, кажется, говорил тебе, — по звукам белая эмаль стирается с чужих, еще детских, зубов. — Не нужно. — Еще как нужно! Ты ведь даже встать не можешь, боец. Ваня довольно хмыкает, пристраивая тарелку с пышной, теплой выпечкой на прикроватной тумбе. Он присаживается рядом и тянет руки к страдающему «брату», чтобы ослабить боль, сделать массаж и, наконец, просто прикоснуться. — Нет! — словно ужаленный, Даня скатывается с постели на пол и стонет, стоит задеть горящую синяками спину. — Ты что, глупый? Мы это обсуждали много раз, ИвАнов, и каждый раз я говорил тебе остановиться! — Да-да, — у Ваня не осталось сил и желания закатывать свои большие, обманчиво-невинные глаза. Он для себя уже все решил, поэтому, даже если принуждением, кучерявый парень будет с ИванОвым, чего бы ему это ни стоило. — Но хватит строить недотрогу, когда я забочусь о тебе. Просто разреши мне, брат, ты не пожалеешь. — Брат? — Даня недобро улыбается, вспоминая, как три дня назад его зажали в школьном пустом коридоре, нагло расстегнули ворот идеально выглаженной белой рубашки и начали ласкать грудь и торс невозможно длинными, похотливыми пальцами. Даня мрачнеет и готовиться применить каждый боевой прием, что выбил из него пот, кровь и слезы, на «брате», которому удалось сделать это намного раньше инструктора по карате одной лишь своей фразой, одним лишь случившимся недоразумением. — Слушай сюда, ИвАнов. Если ты снова хочешь потрахаться с парнем, — на непристойном, доселе не произносимом слове щеки заалели пятнами, но мальчик уже научился игнорировать свой стыд и свою муку, прекрасно осознавая, что клин клином вышибают. — Скатертью дорога. Я для этой кандидатуры не подхожу, ясно тебе? — Я не... — Я спрашиваю, понятно ли тебе? Мне не интересует, что ты чувствуешь, что ты говоришь и что думаешь. Ты мне не брат, — бледная рука, все еще тонкая, но уже не слабая, хватает чужой ворот растянутой футболки, притягивая, а нога, выставленная вперед, очерчивает невидимую границу, за которую соседу переходить не стоит, — и никогда им не будешь. Несколько минут стоит тишина. Карие глаза цвета крепкого кофе затмевает не читаемой пленкой, они ищут и скачут по чужому лицу, пытаясь опознать ложь или правду. Ваня действительно запутался, он не знает, что еще сделать для ИванОва, чтобы тот позволил им хотя бы дружить — ни о ком он не заботился так, как о Дане эти месяцы. И не то, чтобы кучерявому сложно, тяжело, обременительно, ему просто обидно и иногда больно, что его так отталкивают, хлестко ударяя по щекам и пробивая колени, что ему не дают шанс, которого, как учила его мама, заслуживает каждый. — Ты обещал подумать, — громко шепчет ИвАнов, хотя знает, что в доме они совершенно одни. — Обещал простить. — Но не принять. — Почему? — Потому что… я не смогу просто дружить с тобой, но ничего большего я не желаю. — Нет, ты желаешь!.. — мутный налет утекает водоворотом куда-то в темный зрачок, глаза снова блестят затаенной уверенностью и надеждой, которой придает храбрости, разливает горячий адреналин по телу. В принципе, это не то, что хотел услышать подросток, но это определенно лучше, чем обычные пустые фразы, слетающие с красных, тонких губ русоволосого. — Меня желаешь, хочешь, верно? Да..? Уже давно хочешь ведь, маленький, еще тогда, спьяну. — «Брат» пытается вырваться, хотя мгновение назад удерживал сам. — Тише, стой же ты, я не хотел такого, ты же знаешь! Больше всего я жалею о том утре, когда сделал тебе очень-очень больно, больнее, чем когда избил во время грозы! Я… Все помню, каждый момент, и тебя все время вижу перед глазами. Это не просто так, Даня, не хочу признавать, но возможно это то, о чем пишут все эти занудные классики. — Голубое небо в глазах штормит, Ваня видит, как на него направлена чужая ладонь. — Выстраданная, паршивая, но любовь. Прямой удар рукой приходится в центр груди, Иван пятится, получая локтевой удар наотмашь по лицу. Он очумело просматривает движения «брата», в такой ответственный момент жалея лишь о том, что он не в белой спортивной форме, которая открывает грудину и щиколотки с родимыми пятнами Солнца. ИвАнов очень хорошо успел изучить брата, пока тот спал, и пришел к выводу, что они у того повсюду. Возможно, даже там, куда доступ ему закрыт. Даня видит, что соседу больно, но он не сосредоточен на этой боли, а снова зависает на нем, рассматривает, почти ест глазами, поэтому не медля бьет контрольным йоко-гери*, сваливая кучерявого, долговязого парня с ног, разбивая тому локти и, желательно, голову. Безудержно хочется сказать что-то обидное, задеть, плюнуть в душу, как делали это с ним. Но Данил понимает, что больше не может, нос щиплет, глаза болят, и первые слезы стекают по щекам. Он пытается утереть их, спрятать, однако Ваня слишком резво вскакивает, явно чувствуя головокружение, сгребает к себе, трется пробитой скулой о скулу, смешивая кровь с соленой влагой, давай клятву, почти священную, если бы не обстоятельство. — Ненавижу, — звучит на устах русоволосого, как заветное «люблю», а губы раскрываются в приглашающем жесте, принимая все, что им уготовано. Иван терзает, кусает, лижет, зацеловывает, что-то шепчет, доводит почти до позорного «пожалуйста» и «прошу», заставляет краснеть, прижимает твердо, властно, нежно, чувственно. Парень делает все и сразу, используя то время, которое ему дано, тот шанс, что прилетел ему прямо в руки, словно благословение. Активные пальцы зарываются в отросшем ежике почти рыжих волос, руки тянут на себя, губы ловят вздохи и усыхающую воду из морских, голубых глаз, где снова буря, но теперь совершенно иная, ведущая к спокойному, счастливому затишью.