yellow's blue

Мино пахнет дорогим парфюмом и ещё более дорогим алкоголем, но Дживон знает, что под этими искусственными запахами кроется совершенно другое. Под ними в его кожу намертво въелись запахи художественных красок, дешёвой еды из доставки, американо и почему-то молока. Сам Дживон уже давно пропах сигаретами и соджу, они будто вечные и единственные спутники его одинокой полузатворнической жизни. Известность по самой своей сути обрекает людей на одиночество, запирает их в домах с вечно закрытыми шторами, но постоянно включённым телефоном. Дживон пахнет пылью, хотя в квартире почти стерильно чисто. — Не вдыхай, — бросает Дживон, выпуская дым в открытое окно, видит, как младший морщится и смешно машет руками, отгоняя от себя грязно-белые дымные клочки, а после его слов послушно отходит на пару шагов и снова переводит взгляд за окно. Дживону всегда было интересно, что в его голове, о чём он думает, что он видит отсюда, с высоты, в пятнах деревьев, точках людей, в рядах зданий, в небе… Но когда младший снова украдкой бросает взгляд на него, Дживон старается не замечать. Все его прошлые ошибки отражаются не только в зеркале пустой квартиры, но и в сотнях новостных статей. Что видит Мино, когда смотрит на него? Дживон хотел бы знать ответ настолько же сильно, насколько и нет. Лгать самому себе можно всю жизнь, но лгать, глядя в честные и чистые глаза младшего, Дживон не сможет и единожды. Мино — это синие розы, необычные, редкие, прекрасные и, может, совсем немного одинокие. Но свой синий Мино забывает и растворяется в солнечном жёлтом, выводит на шершавом полотне вместо роз яркие подсолнухи, заполняя безликое пространство своей душой точно так же, как заполняет что-то внутри Дживона. Мино кажется таким хрупким, худое лицо, острые ключицы, тонкая талия и запястья, что можно легко обхватить пальцами. Дживон знает это точно, потому что невольно тянется к его рукам, долго рассматривает музыкальные пальцы с едва заметными вкраплениями тёмно-жёлтой краски под ногтями. Мино ничего не говорит и даже не шутит привычно, только смотрит неотрывно с каким-то губительным для них обоих ожиданием в глазах. Дживон сам позволяет опутать себя сетями, сам загоняет себя в такую очевидную и незамысловатую ловушку. Этот синий, — всё о чём он может думать, словно ему снова двадцать, словно вся жизнь впереди, но одновременно с этим существует только здесь и сейчас в их молчаливых взглядах, в прикосновениях рук и в мягкой тишине, которая отделяет их от всего ненужного и громкого. *** После съёмок шоу, словно по уже прописанному сценарию, они снова едут к Дживону, отпуская менеджера Мино. В квартире младший сразу же свободно устраивается за столом в гостиной, а через час на этом столе уже две наполовину пустые кружки с кофе, краски и небольшие обрезки холста, закреплённые в рамки, которые Мино оставил здесь ещё в прошлый раз. Мино — это бесконечный синий хаос: и бушующий океан, и спокойное летнее небо заключены в нём одном. Дживон может с уверенностью сказать, что ни черта не смыслит ни в искусстве, ни в том, что происходит в голове младшего, а если совсем честно, он даже и не пытается больше понять, но даже так, не может оторвать взгляд от движений кисти, от разбегающихся жёлтых мазков, от Мино. Дживон не знает, сколько времени прошло, когда младший останавливается и аккуратно кладёт кисть на салфетку. Картина ещё не закончена, даже Дживон может это понять по оставшейся пустоте, по белизне, нетронутой кистью. Он вопросительно поднимает глаза, и их взгляды встречаются, ловушка захлопывается. — Ты мне нравишься, хён. Искренне, чуть хрипло, решительно и отчаянно. Так похоже на Мино. Так не похоже на Дживона. Старший выдыхает, клубы дыма рассеиваются в воздухе, но сомнения и тени прошлого всё ещё висят над ним невидимые, но такие осязаемые. Дживон, наверное, впервые совершенно искренне не хочет, чтобы они преследовали его всю оставшуюся жизнь и тянули на дно, в темноту и холод. В груди тянущее и отчаянное желание быть открытым, быть свободным и быть таким с кем-то. Дживон смотрит на Мино, на его тёмно-синий свитер, на крашеные в дикий цвет растрёпанные волосы, на его чуть пухлые губы, живые глаза. Мино всё ещё совершенная загадка, но уже дживонова собственная. Дживон кивает, сам не знает, на что именно и зачем. Но Мино знает, а остальное не имеет значения. Младший тут же забирается к нему на колени, робко, неловко, но уголки губ приподняты, и внутри Дживона что-то трескается и ломается, будто сквозь сухую серую почву пробивается, болезненно и скребуще, но дышать вдруг становится легче, и Дживон выпускает дым из своих лёгких. — Не вдыхай, — звучит так привычно, но Мино не отодвигается, ловит дым ртом, а потом своими губами ловит губы чужие. Дживон больше не слышит гулких мыслей о последствиях, о том, что это неправильно, с какой стороны не погляди, потому что целовать Мино слишком хорошо, слишком реально и совершенно точно правильно. Дживон притягивает его ещё ближе за талию, и Мино стонет тихо, подаваясь навстречу. Дживон пахнет сигаретами и соджу, но Мино знает, что под ними кроются запахи свежесваренного кофе, сухой земли, тёплый древесный и совершенно очаровательный собачий, как и положено собачнику со стажем. Мино утыкается ему в шею, вдыхает всё это и едва сдерживает себя, чтобы не потереться о старшего, чтобы оставить его запах на себе, а свой на нём, чтобы быть целым, но частью чего-то ещё. — Дживони-хён, — мурлычет Мино и всё же, правда, как кот, трётся о плечо. Пальцы Дживона вплетаются в волосы младшего, и тот довольно урчит. — И что мне с тобой делать, мелкий? — скорее нежно, чем с укором, и у Мино в груди так сладко становится от этого. — Что хочешь, хён, — отвечает он, смеётся тихо и пожимает плечами, а в глазах отражается мягкое и светлое, как его подсолнухи. И Дживон знает только один ответ на это.