друзья так не делают

- шуа, я не хочу спать один. ты будешь спать со мной. - но, хани... друзья так не делают.

не делают. друзья тайком не пробираются в такую родную кровать не в своей комнате, дрожа от каждого шага, отдающегося ужасным, громким до разрыва барабанных перепонок скрипом по всему тихому, уже мертвому дому. сердце готово выпрыгнуть из груди, потому что до безумия не хочется быть пойманным, не хочется вопросов, на которые совершенно отсутствуют любые ответы. друзья не прижимают тебя к себе, заставляя весь воздух замереть в легких, а щеки предательски покраснеть, будто и не знаешь этого человека вовсе, не узнаешь, не понимаешь мотивов поступков, просто мыслей. а ведь недавно обладал как бы телепатией, угадывал все желания лучшего друга, предугадывал поведение, сразу находил ответы на ещё не возникшие вопросы. сейчас же пустота, черный омут загадок и какой-то тайны, желающей быть раскрытой так безбожно, но скрывающей все карты так тщательно, что не отыскать вовсе. жарко до кончиков пальцев. не дотрагивайся до меня, прошу, ты ранишь меня - я ведь не могу дотронуться в ответ, мы же друзья. это противоречит стандарту, это неправильно. собьётся настройка вселенной, и как дальше? друзья не позволяют тебе устроиться на груди, не гладят по волосам, перебирая пальчиками каждую прядку, не шепчут на ухо, обдавая шею горячим, под тысячу градусов по цельсию, дыханием, ласковое, до боли томящее, разливающееся по ребрам сладкой истомой "я скучал". знаешь, я тоже. представлял днями и ночами вот этот момент, судорожно понимая сейчас, что всё выходит из-под контроля, стоит тебе лишь провести заботливо по моей шее, ударяя током под тысячи, нет, миллионы вольт. друзья не удерживают тебя, цепляясь за рукав пижамы, как маленький ребенок, пытаясь затянуть обратно в свои сети, когда достаточно уже, и ты больше не можешь совладать с тихими вздохами, невесомо покидающими твою грудь, когда становится непроизвольно близко. хочешь уйти и не возвращаться больше. возможно, скажешь, что уйдешь на пять минуточек, а по итогу запираешься в ванной на целую вечность и не можешь перестать возрождать в своём спертом разуме чужое уж слишком родное лицо с приоткрытыми губами, словами, слетающими с них. - постой, шуа. не оставляй меня здесь одного, - разочарованно всхлипывает, провожая потухшим взглядом спину хона, забирается под холодное уже, неприятное до боли, одеяло, зарывается с головой, будто хочет закрыться от мира, укрыть свои эмоции, струей, нет, фонтаном хлещущие. а я и не оставлю. ни за что на свете. мертвой хваткой вцеплюсь, не отпущу даже если больно сделаешь, даже если резать будешь по живому сердцу, не отдам другим тебя родного, доброго, смешного и красивого до одури. хорошего друга. джошуа трясет. слабеющими руками опирается на холодную, неприятно обжигающую раскаленные будто по предела ладони, раковину, смотрит на себя в зеркало, пытаясь, путём долгого и мучительного зрительного контакта с самим собой, внушить разрывающемуся в замедленном действии сознанию, что всё, черт возьми, нормально. ног не чувствует, слезы комом застревают в горле, душат сильно и беспощадно: как чья-то рука, не дрогнув, обвивает шею и сдавливает, перекрывая потоки так нужного кислорода. не правильно. всё это. всё, что происходит в голове шуа, в его сердце, беспрестанно отбивающем чечетку и ни под каким предлогом не желающим остановиться. друзья не возвращаются с уныло-понурым выражением лица, будто что-то тревожит, по душе скоблит и разрывает в клочья. дышит рвано, не перестаёт пялиться на любимого друга, лежащего на кровати, расстроенно глядя в стенку, будто на ней можно разглядеть нечто настолько интересное, что способно заменить собой даже прекрасные, усталые, извиняющиеся глаза джису. - я не знаю, что со мной, хани, - по-детски хлопает ресницами, осторожно приближаясь к чужой территории. садится на край кровати, нащупывает рукой маленькую ладошку и переплетает пальцы. нет, знает. ощущает до дрожи в коленках этот плотно стягивающийся узел, пробирающее насквозь, до самых костей, напряжение, когда они в одной постели. под одним одеялом. близко. настолько, что темнеет в глазах. забирается снова в теплые руки, утыкается носом во впадинку ключиц, в извиняющейся манере гладит по плечам, оставляя следы своих касаний гореть на молочной коже. хочется больше, ближе, дальше, но друзья так не делают - не прожигают дыру в друг друге тяжелым взглядом - в нём выражается уже предельно понятное всем одно предложение, которое не может быть сказано вслух. оно висит в воздухе, расходится по слогам, разбивающимся на буквы, по одной доканывая сердце и мозг, твердящий "не смей, вы всего лишь дружите". а даже если так. а что если по-другому... - за что ты такой, джису? - непроизвольно режет воздух эта незамысловатая фраза, но колко пробирает до самого сердца, заставляя сжаться как нервный комочек, в непонимании подняв взгляд на взволнованное лицо парня. - какой? - тихо, болезненно произносит джошуа, но есть в этом вопросе нечто опасное, будто по лезвию ножа ходит, отчаянно пытаясь увернуться от любой возможности упасть. кажется, кровь застыла где-то в районе сердца, и его разорвёт на кусочки, такие мелкие, что нельзя будет потом собрать, какая-то неведомая сила. - милый, красивый, заботливый до трясучки, - провоцирующее, сказанное так невпопад, но с такой добротой и искренностью, что хочется прямо сейчас всем телом прижаться к другу, отдавая ему всего себя без остатка. отдаваясь полностью и беспрекословно. - наверное, потому что я твой близкий и хороший друг, - нервно кусает губы, заламывает пальцы, абсолютно не имея понятия, куда их деть. куда себя деть, ведь сорвётся же в любую секунду, и хлипкий трос сознания, повторяющего исступлённо «не надо» не поможет удержать эту непосильную тягу. отворачивается, пряча румяные щеки в ладонях, скрываясь от всего мира и от джонхана, от лучшего друга, с которым лучше бы не познакомились вовсе. лучше бы не было всех «джонханни» и «джошуджи», дружеских встреч, где каждый чувствовал что-то особенное, доселе неведомое, но почему-то был уверен, что другой не разделяет, не ощущает то же, не было бы дружеских (или не совсем) объятий и поцелуев в щечку, не было бы палочки peppero*, отмеряющей считаные миллиметры между горячими губами, магнитом тянущимися друг другу. мизерные остатки трезвого разума путаются, пытаются ухватиться за любой кусочек реальности, как утопающий за соломинку, но сердцу не прикажешь - оно всё равно будет стоять на своём. - дурачок ты, джош, - руки по талии бродят, властно прижимая к себе тёплое, желанное тело. шуа хнычет то ли восторженно, то ли испуганно, сгорая от душащих прикосновений. лёжа бесстыже на лучшем друге, который мягко трется носом о висок, заставляя покрыться мурашками всю поверхность нежной кожи. замерло, всё замерло. мир остановился, позволяя, пока никто не смотрит, пока все погружены в анабиоз, царство морфея, будто специально, насладиться этим моментом. никто же не увидит, что им за это будет? а сложно, сложно признаться себе, что трещишь по швам, раскалываешься на щепки, теряющиеся в пожаре собственных чувств. друзья так не делают. не притягивают резко к себе, выбивая последнее рациональное мышление, не касаются твоих губ так чувственно, так жарко, будто ждали этого целую долбанную вечность, не целуют так, словно от этого зависит вся их жизнь. джошуа шокирован до кончиков волос, напряжен сначала, осознавая, что вообще случилось. понимает, что пытаясь понять, попусту тратит время: отвечает на мокрый поцелуй, со всей нежностью размазывая слово «дружба» по мягким, сладким как мёд, губам джонхана. тяжело не дышат, не жмутся к другу, желая каждой клеточкой тела принадлежать другому и никому больше. не смотрят в глаза, видя уже там написанное «возьми меня. и пусть это будет то, о чём я пожалею потом, о чём пожалеешь и ты, просто заполни пустоту в моей душе своими ласками, нежными касаниями, томными стонами моего имени. давай же». секунда, хон уже прижат к матрасу, вдавлен без права пересдачи, без права выбраться. да и не хочет, по честному. друзья не мычат отчаянно в поцелуй, который, несмотря на катастрофическую нехватку воздуха, не разорвать никак - слишком тянет внизу живота, хочется получить по максимуму, показать, что не всё равно, что не бросишь, что думаешь каждую секунду о любимых, родных глазах, с таким восхищением смотрящих на тебя. всё на свете отдашь ладоням, обрамляющим твоё лицо, оглаживающим каждый сантиметр горящей пламенем кожи. друзья не покрывают всё тело влажными поцелуями, избавляя тебя от одежды и чувства собственного достоинства, ведь умоляюще произносишь только, погружаясь в омут бесконечной сладости, «пожалуйста». джонхан уже где-то в районе торса, беспощадно оставляет алые, цветами распускающиеся засосы на рёбрах, на шее, на ключицах. джису плохо: губы раскрыты, мокрые, искусанные по самое не хочу, распухшие и нежно саднящие, ноги дрожат, словно в припадочном состоянии бьётся. друзья не приоткрывают твой ротик длинными пальцами, не дают вырисовывать языком извилистые, никому не ясные линии, обводя фаланги и чуть посасывая. горячая, пошлая ухмылка красуется на губах юна, когда он смотрит на своего мальчика, такого прекрасного, такого предательски покорного, кажется, готового на всё, что угодно. маленький, родной, пожалуйста, побудь со мной ещё одну вечность, я бы продал душу дьяволу за твои нежные руки, безбожные поцелуи, сносящие башню под самый фундамент. друзья не вцепляются в плечи, боясь потерять последнюю опору, последнюю связь с внешним миром, растворяясь в жаре чужих прикосновений. джису слабый, податливый, молящим взглядом буравящий карие, карамельные глаза напротив. ладони юна умело орудуют на теле парня, надавливая на те точки, которые только и просят о том, чтобы быть обласканными, заваленными вниманием, на те сокровенные места, томящиеся специально для горячих касаний. - это точно то, чего ты хочешь? - дрожащим голосом спрашивает, не ждёт ответа, затыкая губы самым заботливым, но в то же время требовательным, нуждающимся поцелуем, которые готов каждую секунду оставлять, даже если это и будет значить умереть от нехватки кислорода. друзья не раскрашивают комнату развратными, пошлыми, неописуемыми стонами, когда нутро наполнено другим человеком, любящим, таким нужным, таким горячим. резкой болью с приятным послевкусием отдаются чужие грубые толчки. да, джису себя мазохистом чувствует, прогибая спину, двигая бёдрами навстречу пьянящему экстазу. рыки, красные пятнышки, старательно зализанные, будто в извинение, метки, дающие понять, что стоп-кран уже давно опущен, что нет пути назад и не надо сворачивать с кривой дорожки. в комнате жарко, туманно, слишком громко и грязно, чтобы быть правдой. чем тише стараешься быть, шипя на ушко «сладкий, не кричи так сильно», тем звонче разбиваются о стены хриплые стоны. шуа дергает ногами, подставляясь всем телом, желая ещё глубже почувствовать джонхана в себе. возбуждение окрашивает щеки и уши в пунцовый, заставляет закусывать губы, ещё сильнее подбивая юна продолжать измываться над ослабленным телом. ещё пара секунд, джису бросает то в жар, то в холод, конечности отказываются слушаться, а в висках стуком отдаются частые удары сердца. кончает с привкусом крови на губах, с пеленой истомы в глазах, такой из себя чувственный, поверженный, помеченный. джонхан следом изливается, рядом ложится, к себе прижимает излюбленное уже (хотелось бы везде и во всех возможных позах) хрупкое тельце. - хани, - нарушает тишину срывающийся голос джошуа, - друзья не делают так. знает же, что всё закончено, что ничего быть не может потом. на следующее утро проснётся в холодной постели без любимого до беспамятства человека, увидит его только позже. потом будет зажат у стенки, будет слышать извинения, внимать им с такой болью в груди, ведь отдал же всего себя, самое сокровенное. сейчас чувство щемящее, что джонхан бросит, оставит лежать, собирая душу по частям, по маленьким крупицам, тупо не соединяющимся ни во что толковое. в уголках глаз скапливаются соленые слёзы, срывается на сиплые рыдания. зарывается в чужое плечо, отказываясь принимать доводы нетрезвого уже сознания. рубашка парня вся мокрая, с тревогой юн поднимает глаза на содрогающегося хона, берет родное лицо за подбородок, заставляя неизбежно встретиться взглядом. - не брошу. ни за что на свете, - в губы шепчет, затягивая в новый омут, новые ощущения. снимает с лица пальцами, языком влагу, целует покрасневшие, но такие сумасшедше красивые темно-карие, как у маленького оленёнка, глаза. - люблю тебя, шуа. совсем не по-дружески. теперь не друзьям можно делать всё, что угодно.