Live now forever

      Опуская небольшие нюансы, все просто идеально.       Юнги перерыл весь интернет и сайты с объявлениями о продаже, чтобы сейчас стоять в совершенно дикой части леса без единого человека в радиусе сотни километров – напротив, вашу мать, лучшего дома его мечты, какой только могло придумать человечество.       Сам дом, в общем, довольно непримечательный: два этажа, в которых уместилась одна спальня, одна кухня, одна ванная и гостиная с кладовкой – словом, все, что нужно, чтобы сделать жизнь человека, типа Юнги, счастливым и показать другим, что никаким гостям тут не рады. Потому что никто и никогда не должен узнать об этом месте – спасительном уголке уставшего интроверта.       Юнги с грохотом закрывает дверь гаража, довольно просторного, чтобы туда поместилась его машина и еще осталось немного места, например, для гриля? Стеллажа для инструментов и оборудования для фотоаппарата? Надо потом подумать над этим.       Есть не так много вещей, которые он мог перевезти сюда ― так думал он вначале. Но когда в багажник не поместилась и половина всего, Юнги пришлось поменять свое мнение и немного поломать голову над тем, стоит ли ему арендовать прицеп или заказать целую машину. Навязчивая мысль о том, что это место должно остаться полностью несуществующим для внешнего мира утвердилась в его голове, когда он представил, как какой-то посторонний человек будет заезжать на его территорию и увидит его дом. После продолжительных попыток увезти все вещи за один раз, он наконец смог утрамбовать их так, что можно было осуществить его план и ехать без страха врезаться в случайно не замеченную машину или дерево.       И вот теперь он стоял перед своим новым домом и уже предвкушал, как изменится его жизнь в этом мирном месте по сравнению с пыльным, громким и суетным городом. Была еще одна причина, по которой ему было необходимо попрощаться с блоковыми серыми многоэтажками и гомоном людей, но она постепенно уходила куда-то в сторону, стоило ветру с шумом пробежать по верхушкам сосен и елок.       Здесь пахло смолой и землей, и Юнги впервые за несколько лет почувствовал, как его легкие сами жадно заполняются воздухом без пыли и автомобильных газов. Опавшие сосновые иголки и листва шелестели под ногами, а вокруг на мили – только оранжевые стволы деревьев и пение птиц. Последняя сумка с вещами висела на его плече, а он все еще стоял перед домом-мечтой и наслаждался природой, прежде чем войти внутрь и на несколько долгих часов уйти с головой в уборку и распаковку вещей, хотя он и не запаковывал их слишком усердно, зная, что потом все равно придется разворачивать.       Это все было тем, что он когда-то давным-давно представлял себе, будучи еще ребенком.       Одним несравненным плюсом в этом доме было то, что трубопровод уже был подведен, и это, пожалуй, означало, что никто кроме тех, кто подключал все это и строил, в действительности не знал о существовании дома. Во времена современных вездесущих технологий, знающих все что, когда и зачем, найти нечто подобное невероятно сложно.       Так что можете себе представить, как злорадно Юнги смеялся в своей голове, покупая дом. Больше никто не потревожит его.       Он думал об этом, закрывая дверь изнутри. Он продолжал думать об этом, осматривая дом и раскладывая вещи на свои места. Он все еще думал об этом, время от времени пробегаясь взглядом по пейзажу за окном, защищенным железной решеткой, пока не настала очередь кухни, настолько маленькой и уютной, что душа Юнги не переставала петь от счастья, пока он изучал технику (которую, к слову, не пришлось везти с собой, ведь холодильник, стиральная машина и даже кофемашина уже были здесь).       Но также здесь было и кое-что еще, что он совершено точно никак не ожидал увидеть, и это никак не могло быть одним из подарков компании, у которой он купил дом.       В шкафчике над раковиной он нашел аккуратную плетеную корзинку, полную непонятного сбора сушеных трав.       Юнги нахмурился и, не сводя взгляда с корзинки, поставил кружку, которую держал в руке, на столешницу. Заглянув в корзинку, он взял ее и непонимающе оглядел со всех сторон. Затем, все еще ничего не понимая, оглядел и кухню и беспорядок из коробок, в которые упаковал посуду, и щекочущее, странное чувство появилось где-то под солнечным сплетением, но Юнги поспешно отогнал его, скорее, из-за того, что слишком сильно хотел просто лечь и начать отдыхать от своего старого образа жизни.       Сушеные травы и ягоды пахли как обычный фруктовый чай, и мозг Юнги отказывался анализировать это и поднимать тревогу.       Тем не менее, странное чувство вновь настигло его в первую же ночь в своем новом доме.       Несмотря на то, что его спальня находилась на втором этаже, из окна открывался вид только на стволы деревьев и кусочек крыши гаража, скрытый темнотой. Юнги неожиданно подорвался среди ночи и, лежа в ворохе из одеял, в полудреме смотрел в окно. Он не любил ночники и совершенно не мог спать, поскольку пока горел хоть какой-то свет, его сознание, следуя давней привычке, продолжало бодрствовать и работать. Поэтому в спальне сейчас было настолько темно, что он с трудом мог разглядеть свои ноги. Внезапно что-то в его голове переключилось, будто бы проснувшись чуточку больше, и он вспомнил, что находится в темном доме совершенно один. Говоря откровенно, не только в доме – в темном-темном лесу он был один на один с высоченными соснами и разным зверьем безобидным и тем, что вполне могло его съесть, если сильно приспичит.       На мгновение Юнги показалось это пугающим, но в следующую секунду он мысленно улыбнулся, представив, как еноты пробираются в его дом и воруют его печенья, а на утро он берет из шкафа ружье и идет им мстить. Перспектива жить с енотами и лисицами нравилась ему больше, чем с людьми.       Начиная засыпать, Юнги остановился на этой мысли, и тут по дому пролетел громкий прерывающийся вой. Юнги мелко дернулся и повернулся к двери в спальню, которую едва мог видеть в темноте, только потом поняв, что звук раздался снаружи. Протерев слипающиеся глаза руками и все еще находя причины, чтобы остаться в постели, он нахмурился и снова вздрогнул, когда уханье совы раздалось вновь. В окне по-прежнему была лишь темнота, как и внутри дома, и хоть ничего не изменилось, под уханье совы и прибавившиеся к ней крики ворон, Юнги почувствовал себя крайне неуютно. Возможно, из-за детских мультиков-страшилок, в которых крики ворон всегда предвещали что-то нехорошее, ему становилось не по себе каждый раз, когда эти противные скрипящие звуки достигали его ушей.       Птицы где-то за пределами дома явно не собирались замолкать, и Юнги пришлось завернуться в одеяло и попытаться заснуть так. Это удалось только спустя полчаса, когда напряжение, появившееся из-за криков птиц, отступило перед безопасностью дома с решетками на окнах и стальной дверью.       Утро наступает для Юнги тогда, когда он просыпается (а это вообще не дает никакой примерной информации о его распорядке, но реальность остается реальностью). Когда он заставляет себя встать с кровати, слегка умыться и спуститься в кухню по зову пустого живота, электронные часы на столе показывают половину второго. Его взгляд падает на отражение в зеркале, и оно кажется бледнее обычного и непривычным, может быть, потому, что совсем недавно он перекрасился в темный, почти свой натуральный цвет, чтобы быть «ближе к природе».       В комнате тепло, и Юнги это очень-очень нравится. Готовый заварить себе кофе, он лезет в шкаф и натыкается на неожиданный предмет, но тут же напоминает, что нашел его еще вчера. Ягодный сушеный сбор заставляет его остановиться и пару минут повиснуть, неэмоционально пялясь на корзинку. Когда он достает ее и высыпает немного листьев и ягод в заварочный чайник, он еще не осознает этого, не до конца проснувшись. Когда он заливает все это кипятком и ставит на стол, с кружкой садится рядом и начинает ждать, им движет любопытство.       Но, вероятно, всю жизнь им движет неосознанное желание найти приключений на свою уставшую пятую точку.       Оно же заставляет его налить заварившийся чай в кружку и поднести ее ко рту.       На улице тихо, солнечные лучи пробиваются через кроны деревьев и падают на подоконник, а Юнги совершенно не хочется ничего сегодня делать.       Он вдыхает аромат ягод и неизвестных трав, и какой-то тихий голосок в его голове говорит, возможно, не стоит этого делать, но он по привычке шлет его подальше. Этот же голос просил его остановиться, когда он третью бессонную ночь подряд записывал треки для своего альбома, но если бы он его послушал, добился бы он всего этого: какой-никакой, а славы продюсера и репера; возможности делать все, что захочет; этого дома? Юнги на такой стадии в жизни, когда все прошлое разрушилось, а будущее еще не настало, и, сидя на кухне собственного дома в лесной чаще, ему откровенно плевать на какие-то там последствия.       Еще раз вдохнув запах трав, он делает первый глоток.       Сразу же после его голову посещает мысль, что это, может быть, последний глоток в его жизни, ведь вообще неизвестно, что это за трава. Юнги прикрывает глаза, в тишине кухни думая, что не очень хочет прощаться с жизнью прямо сейчас, когда у него есть такое прекрасное место, чтобы научиться наслаждаться жизнью. Кидает взгляд на часы и засекает пятнадцать минут.       За это время он так и не двигается с места. Его глаза все еще закрыты, пока внутренние часы ведут отсчет. В голову лезут разные глупости о его прошлом: о квартире в городе, которую он оставил, о пыльной дороге, по которой он ездил сотни раз в студию и обратно, и о больнице, в которой он бывал чаще, нежели хотелось.       Когда кажется, что пятнадцать минут прошли, Юнги открывает глаза, чувствуя только приятное ягодное послевкусие во рту. Какой-то его части это даже не нравится, но он заглушает ее здравым смыслом, решившим появиться только сейчас. Берет печенье (которое не съели никакие еноты) и наконец позволяет себе начать завтрак.       План его дня, как и всей жизни, в целом очень прост.       Продолжить писать песни, фотографировать, может быть, когда-нибудь он соберется с духом и напишет книгу, о чем до этого никогда и не смел думать. Но сейчас у него есть все свое время, чтобы осуществить давние мечты и привести голову и душу в порядок. Особенно душу. Нельзя про нее забывать.       Однако, поедая печенья и уставившись в окно, он думает, что, возможно, стоит начать с головы.       Проверить там, все ли в порядке, или задуматься об очках.       Потому что прямо напротив за стеклом он видит силуэт человека, можно даже немного разглядеть его лицо: лицо парня, вдруг необычно светлое для темного леса, и серебряные волосы. Такие сверкающие, словно отполированное серебро, или как если бы все, черт возьми, солнечные лучи внезапно собрались в них. Юнги продолжает жевать печенье, и только когда парень понимает, что его заметили, и убегает, выходит из оцепенения и давится едой. Подскакивает со стула, едва не разлив чай, и несется к двери. Когда все замки оказываются сняты, Юнги открывает дверь с такой силой, что, не будь она металлической, самой прочной, которую он смог найти, точно бы отлетела. В нос бьет свежий воздух и запах сосновых иголок. И когда он испуганный как щенок и злой как медведь орет на весь лес:       ― ГДЕ ТЫ, ТВАРЬ? КАКОГО ХРЕНА ТЕБЕ НУЖНО ОТ МОЕГО ДОМА?! ― ответа не получает.       С ближайших веток от крика взлетает с шорохом пара ворон, и он молча провожает их подозревающим взглядом. Вцепившись в дверную ручку, Юнги напряженно осматривает двор, одновременно желая найти нарушителя спокойствия и боясь этого. Сердце колотится быстро-быстро.       Откуда здесь люди? Он должен быть совсем один.       А вдруг…       Юнги захлопывает дверь и снова закрывает на все замки, его дыхание сбивается сильнее с каждой секундой, но он игнорирует это до тех пор, пока не убеждается, что полностью заперся, а затем прижимается спиной к жесткой поверхности двери, ощущая, как трясется тело.       А вдруг кто-нибудь все-таки узнал о его доме и решил его ограбить? Или, что еще хуже, убить?       И прямо сейчас за его дверью стоит человек, который пришел сюда, чтобы убить его, а он совершенно один среди миллиарда сосен и абсолютно беспомощен.       Юнги тяжело сглатывает. Дрожащие ноги позволяют сделать несколько шагов, чтобы заглянуть в окно буквально одним глазом и внимательно отсканировать каждый сучок на близстоящих деревьях. Но все оказывается странно обычным, ни капельки не подозрительным – даже двери гаража, даже сойка, скачущая прямо у крыльца.       Звенящая тишина повисает в воздухе, в ней Юнги слышит собственные шаги, когда начинает осторожно отступать, не сводя взгляда с маленькой птички. Еще шаг, хоть ноги и трясутся. Еще один…       Юнги падает, с грохотом своротив стул. Ладони и бедра больно приземляются на пол, выбивая из легких воздух. Волна боли, разнесшаяся по рукам от содранных ладоней, вдруг приводит в себя. Юнги чувствует, как ноет грудная клетка, и начинает вновь дышать, судорожно втягивая воздух. Он все еще смотрит в окно, пока капли холодного пота катятся по лбу прямо за шиворот просторной футболки.       Что за черт.       Что.       За.       Фак.       Он не боится пауков, змей, даже треклятые вороны пугают его не больше собственных рук. Но сейчас ему реально страшно. И там…       Никого нет?       Когда он чувствует, как пульс постепенно замедляется, наконец, находит в себе силы подняться. Юнги уходит из кухни не медля ни секунды.       Он запирается в своей спальне и пугается еще больше, когда думает, что больше никогда не сможет из нее выйти. Никогда. Ему ведь даже некому позвонить, ― как он и мечтал, ни одна живая душа не знает, как доехать до дома.       Последний человек, которому он мог бы об этом рассказать, покинул его месяц назад.       Хосок был единственным, кто смог заставить его открыться, в какой-то степени стать частью общества. Его солнечная натура заряжала оптимизмом, когда-то присущем и самому Юнги, и энергией, которой ему всегда не хватало. Правда, недолго.       Они были знакомы уже пять лет. Они вместе начинали карьеру реперов, вместе испробовали грязь и сладость мира, вместе были аутсайдерами и вместе обрели славу. Они трудились над выходом их общего проекта, небольшого альбома, ставшего для Юнги началом чего-то нового.       Хосок погиб в аварии за неделю до релиза. Юнги заставил себя сходить на несколько приемов к психологу, потому что у него действительно больше _никого_ не осталось, и, в конце концов, не выдержал и сбежал из города.       Позволил выпустить альбом, приписав ниже «Посвящается Чон Хосоку, посмертно», и сбежал из реальности за день до релиза, чтобы не видеть реакцию людей ― ни хорошую, ни плохую.       Он думал, что больше никогда не сможет писать музыку, но пальцы все еще тянутся к карандашу или к клавишам синтезатора. Поэтому он решает не бросать это, если все еще будет желание. Хосок бы им гордился.       Его тело истощено морально, но, кажется, недостаточно.       Оно решает добить его, и этой ночью он видит Хосока.       Они сидят в студии звукозаписи, работают над чем-то, как всегда. Хосок смотрит на него, что-то говорит и улыбается своей ярчайшей улыбкой, причиняя еще больше боли. Это почти реальное счастье и спокойствие на его лице острыми осколками врезаются в грудь, не давая вдохнуть, разрывая и легкие, и сердце.       Боль настолько яркая, что он почти просыпается, но не до конца – продолжая дрейфовать где-то между сном и реальностью, Юнги отстраненно чувствует, как плачет, и его слезы скатываются по щекам на подушку, обжигая кожу. Он хочет проснуться. Ноющее чувство в груди ломает его пополам, но его оказывается недостаточно, чтобы вернуться в реальность.       И когда ему кажется, что он вот-вот задохнется то ли от слез, то ли от боли, лицо Хосока, все еще стоящее перед глазами, меняется.       Юнги видит свет, исходящий от человека перед ним. Вокруг темнота, а парня видно так хорошо, будто он стоит под прожектором, и его глаза самые добрые и грустные, которые он когда-либо видел ― и сейчас, теряя разум от боли, он может сосредоточиться только на них, как на единственной ниточке, связывающей его с реальным миром.       Он не знает, кто это. Юнги никогда не встречал этого парня в реальной жизни, но какая-то часть его шепчет, что это не так.       Незнакомец протягивает руку и осторожно касается его груди, прямо в том месте, где должно быть сердце, но Юнги чувствует только безумную боль.       И в этот момент все вдруг прекращается.       Юнги удается поймать мгновение, когда его разум расчищается, чтобы опознать незнакомца, но его мысли обрываются, как цепочка рвется от сильного рывка. Он все еще видит перед собой парня, его светлые волосы, сияющие серебром, и мягкие черты лица, и в последнюю секунду ему удается связать его с тем, кого он увидел в окне этим днем, а затем все тонет в безмолвной темноте.

***

      Юнги просыпается в полдень. Медленно продирает глаза, слипшиеся от слез. Он чувствует, как опухло его лицо, и прежде чем успевает задаться вопросом, с чего бы это, все вспоминает.       Отрывки сна проносятся перед глазами: Хосок, ужасная боль, охватившая его, и незнакомец. Тот самый человек, который стоял у его окна.       Но это не могло быть реальностью, потому что на улице никого не было.       Он ему просто… показался?       Юнги не думает об этом много. После изнурительной ночи он чувствует себя совершенно пустым, но, к удивлению, вполне отдохнувшим. Возможно, более легким, чем когда-либо.       Все будто покрыто белой пеленой ― она не заметна глазу, но ощущается так ярко, что Юнги начинает немного сомневаться, проснулся ли он.       Но его глаза все еще опухшие, а ладони саднит от того, что вчера он упал на пол, а значит, это реальность.       Какие-то моменты, например, пока он спускается по лестнице или умывается, просто исчезают из памяти к тому времени, как он оказывается на кухне. Спрятав странный чай как можно дальше, Юнги заваривает кофе и опускается на стул – уже не тот, на котором сидел вчера. На тот, что ближе к окну.       Облокотившись на спинку, он устремляет неподвижный взгляд в окно: его встречает неизменный пейзаж елок и сосен, но какая-то часть находит это успокаивающим. Воспоминания о вчерашней галлюцинации все еще свежи, но Юнги больше не боится. Подходи, кто смелый, Мин Юнги не испугается ни одного медведя! Может быть, увидев его красные глаза с лопнувшими капиллярами, медведь сам испугается его.       Возможно, он ошибался, когда думал, что жизнь в домике в лесу пойдет ему на пользу. Прошло несколько дней, а он уже устал от всего этого. Но пути отступления нет. Он не вернется в город, где каждый куст напоминает ему о потерянном друге.       Несмотря на то, что в доме есть все удобства, какие только можно пожелать человеку, Юнги так и не пользовался чем-то кроме холодильника и кофемашины. Он лениво прогуливается по дому, будто бы впервые осматривая все углы, заполняет свое расписание, выставляя в календаре даты, когда ему придется поехать в ближайший населенный пункт за продуктами, и оставляет проверку состояния его карточки на завтра. Ему уже должны были перевести первые суммы, полученные с продажи альбома. В два раза больше, чем предполагалась вначале.       За него и за Хосока.       Он как-то спрашивал, есть ли у него родные, но парень лишь отмахивался. Юнги не настаивал и сам не спешил рассказывать о себе. Все это не важно для них по своим причинам.       Юнги не хочет видеть эти цифры. Символы, не способные показать, как много они вложили в этот альбом.       Чувство, будто на него накатывает апатия, становится сильнее с приближением вечера. Юнги мысленно делает заметку, чтобы уже завтра начать работать, и сворачивается на диване, не потрудившись даже подняться в спальню, и засыпает.       Совершенно пустой сон заканчивается, когда его ушей достигают тихие звуки. Юнги в полудреме встает, все еще удерживая на плечах плед, и плетется в их сторону, не разбирая дороги. То ли мурлыканье, то ли птичья трель плавно разносится по дому. Юнги вслушивается в нее, перебирая ногами, пока поднимается по лестнице. Нет ни страха, ни напряжения. Это все еще кажется сном.       Оказавшись на втором этаже, непонятные звуки становятся тихим человеческим голосом.       Спокойный, нежный ― Юнги просто идет на него, наслаждаясь звучанием.       Этот незнакомый голос с первой ноты искусно задевает какие-то струны внутри него, утешая и баюкая. Юнги следит за причудливым полотном нот колыбельной-баллады, и в какой-то момент обнаруживает себя напротив двери в спальню. Он неслышно приоткрывает ее, задержав дыхание. Теплый плед висит на плечах, и он сжимает его в руке, когда наконец видит источник звука.       Мелодия льется, не прерываясь, немного замедляя мысли: Юнги требуется пара секунд, чтобы оценить ситуацию и узнать незваного гостя. Того самого парня ― его личную галлюцинацию.       Галлюцинация тоже замечает его. Мелодия резко обрывается, глаза парня испуганно расширяются, стоит Юнги сделать шаг в комнату, и он подскакивает с кровати и дергается к окну.       Юнги понятия не имеет, откуда у него столько сил и смелости, но он успевает стянуть плед с плеч и кинуться с ним на парня, прежде чем тот делает хоть шаг. Запутавшись в пледе, они с грохотом и криками валятся на пол, но Юнги крепко вцепляется в тонкое запястье, не давая сбежать. Парень возмущенно пыхтит, извиваясь всем телом и стараясь скинуть Юнги с себя, но тот не сдается.       Он хорошенько встряхивает парня, тот бьется затылком об пол, и это заставляет его успокоиться, а Юнги зло стискивает челюсти и рычит:       ― Не рыпайся! Стоять, сказал! Какого хрена ты тут делаешь?       Парень удивленно смотрит на него, постепенно затихая.       ― Что?       ― Слышал что. Обокрасть меня хотел?! Или убить?! Я сейчас позвоню кое-куда, и мало тебе не покажется!       ― Нет! – тот взволнованно пищит, вновь пытаясь вывернуться из железной хватки Юнги, но это оказывается бесполезно.       Юнги не верит ни одному его слову. Утренняя пустота внезапно сменяется злостью, и она заполняет его полностью.       ― Эту чушь будешь заливать не мне, а органам правопорядка!       ― Нет, я ничего не крал! Я ничего не сделал!       ― Конечно! Просто не успел! Как ты попал сюда? Через окно?       Юнги мельком кидает взгляд на окно, но увиденное заставляет его резко замолчать. Незнакомец пользуется возможностью и освобождается от его захвата, отскочив подальше. Юнги не обращает на него внимание ― его мысли с бешеной скоростью крутятся вокруг одной-единственной детали, рушащей всю картину.       ― Что это значит? – спрашивает он сам себя.       Парень пыхтит где-то в стороне, потирая покрасневшее запястье.       Но Юнги не видит этого.       Перед его глазами только окно ― открытое лишь сверху, нетронутое с тех пор, как он оставил его утром.       ― Что это значит? – он просто отказывается анализировать ситуацию.       Галлюцинация, которая оказалось вполне материальной и слишком недовольной для галлюцинации, начинает двигаться в противоположную от него сторону, параллельно стене, но стоит Юнги повернуться к нему, тут же застывает.       Он догадывается, какое сейчас у него выражение лица. Ему много раз говорил, что он становится очень страшным, когда злится, но сейчас это не просто злость. Кажется, еще чуть-чуть, и в комнате запахнет чей-то кровью.       Парень мнется на месте, бегая глазами от угла к углу, и Юнги только сейчас удается хорошо разглядеть его.       И он красив. Не как блестящая и дорогая кукла в магазине, но как-то совершенно естественно и удивительно, так, что ненадолго перехватывает дыхание. Его правильные черты лица мягкие, как и мелодия, что он пел недавно, и каким-то непостижимым образом Юнги, никогда особо не засматривавшийся на людей, за эти несколько мгновений замечает, как прекрасно сочетаются в парне чарующая нежность и мужественность. Взять хотя бы эту сильную шею или широкие плечи, которые легко можно разглядеть под тоненькой рубашкой. Вспоминая его в своем сне, Юнги думает, что его действительно можно сравнить с ангелом.       Черт, а ведь он никогда не был романтичным.       Юнги наконец обращает внимание на его одежду.       С ней как бы все в порядке. Но вроде и нет. Он чувствует, как начинает болеть голова. Привыкший к невзрачным черным и серым вещам, только на выступления надевая что-нибудь поярче, он ощущает себя рядом с ним довольно неловко. Одежда парня не яркая, но он также не может представить, чтобы такое надел кто-нибудь на улицу, да и вообще.       Зеленая рубашка застегнута только на половину пуговиц, черные штаны, кстати, выглядят вполне нормально, как и аккуратные сапожки, но.       На воротнике рубашки, на манжетах, по краям штанов и даже на шнурках ― везде вьется замысловатый цветочный узор. Сначала он кажется золотым, но после Юнги щурится и к своему удивлению понимает, что все они ― настоящие растения, по какой-то причине сверкающие как драгоценности. А еще множество колец и тонких длинных и коротких цепочек на его шее. И серьги. Юнги замечает несколько серёжек, плавно покачивающихся, когда парень начинает говорить.       ― Прошу прощения! Я не хотел пугать вас! Я не хотел причинить людям вред!       ― Людям? – он переспрашивает, уверенный, что ослышался.       Незнакомец выставляет вперед руки в защитном жесте, выражая эмоции всем телом.       ― Простите, я не хотел! Люди всегда пугаются, когда видят меня. Мне лишь было интересно, как выглядит ваш дом!       Окей.       Юнги снова делает мысленную пометочку.       Ситуация становится предельно ясной. Он пытается рассчитать, как быстро сможет добраться до телефона, когда сумасшедший продолжает:       ― Вам понравился мой подарок? Я хотел подружиться с вами! Чай должен быть очень вкусным!       Все расчеты валятся в мусорку. Юнги нервно сглатывает, медленно откладывая в сторону плед.       ― Так ты залез в мой дом еще раньше? Ты следил за мной?       И когда он хочет сказать что-то еще, он вспоминает, что никаких следов взлома на окне и двери не было и в помине, а других способов проникнуть в дом просто нет.       ― Что происходит? – немного дергано выходит, когда Юнги медленно встает на ноги.       Парень смотрит на него испуганно, глазами, большими, как у оленя в свете фар. Юнги не собирается его пугать. Ему лишь нужны ответы.       Почему он сходит с ума.       ― Скажи мне, что происходит? – еще грубее и ниже. Сумасшедший продолжает молчать, и тогда Юнги выходит из себя: ― Расскажи сейчас же все, что знаешь!       Возможно, это немного слишком, но паника, захлестывающая его, лишь натягивает нервы, словно струны виолончели.       Парень коротко всхлипывает, стоит Юнги дернуться в его сторону ― и когда его руки уже готовы вновь схватить его и вытрясти все ответы, они задевают лишь воздух. Юнги по инерции делает еще несколько шагов вперед.       Он может физически ощутить, как его сердце сбивается с ритма, а зрачки становятся маленькими черными точками. Словно раненый зверь, он тут же разворачивается на месте ― и никого не находит.       Комната совершено пуста.       Человек, находившийся здесь мгновение назад, бесследно исчез.       Юнги слышит, как в потопившей комнату тишине утекают остатки его здравого смысла.

***

      Он не паникует.       Он старается не паниковать.       Проходит полчаса, в течение которого все, что Юнги делает ― заползает на кровать и бездумно пялится в деревянный потолок.       И, ладно, он паникует.       Какая-то мысль проскальзывает в его голове и тут же исчезает, но это помогает собрать силы в кулак и медленно уйти в ванную. Щелкнув по выключателю, Юнги вваливается в комнату и стягивает футболку, в которой вдруг становится слишком жарко. Легче не становится, и он включает воду и ополаскивает лицо, а затем сует под кран всю голову. Дыша через рот, сильно жмурится, пока ледяные капли щекотно стекают по затылку и шее, заливая все лицо. Вода настолько холодная, что от нее начинает покалывать кончики ушей, и только тогда Юнги выключает кран и поднимает голову, позволяя воде стечь на грудь и живот и намочить край спортивных штанов. В ванне абсолютная тишина, только где-то на первом этаже тихо работают котлы, согревая воду, и электрические аккумуляторы.       Юнги заставляет себя ни о чем не думать, но это лишь добавляет напряжения. То ли от холодной воды, то ли от жутких мыслей, по телу бегут мурашки.       В его доме был другой человек.       Или его больная фантазия любезно подкинула парочку галлюцинаций, решив, что он живет слишком скучно.       Сейчас, когда безумная, бегущая куда-то жизнь, казалось, закончилась, и он получил полное право отдыхать подальше от других людей, что-то пошло не так.       Юнги вытирается своей же футболкой и отбрасывает куда-то в сторону. Ноги несут его на первый этаж. Чувствуя себя некомфортно, надевает прямо на голое тело кофту, и внезапно хочет выйти на улицу.       За эти пару дней он почти не выходил из дома, но стоило увидеть собственными глазами, что здесь был посторонний, захотел уйти как можно быстрее. Самое безопасное место на свете предало его, и он не видел другого пути, кроме как поскорее покинуть его.       Не навсегда.       Но ему нужно прогуляться.       Схватив ключи, Юнги выбегает из дома, а в голове ― вновь пустота.

***

      Он возвращается поздним вечером, в последние часы, когда можно еще что-то разглядеть под ногами, и сразу же заползает в кровать. Закутавшись в одеяло с головой, остается надеяться, что как только наступит следующее утро, все произошедшее окажется лишь сном. Он чувствует себя таким же усталым, как и до прогулки, и неправильные, нервирующие мысли и воспоминания вновь заполняют разум. В конце концов, Юнги погружается в глубокий сон.       Утро приходит с пронзительным птичьим криком за окном и настойчивыми солнечными лучами, ползущими по полу прямо на кровать. В комнате холодно, потому что окно, открытое утром еще до происшествия, осталось таковым на всю ночь, но все хорошо.       Это утро приходит не только с визгами птиц и морозом на коже ― еще не открыв глаза, Юнги слышит в своей голове плавную мелодию. Это именно та мелодия, что пел незнакомый парень-галлюцинация, и она, вновь вспомнившись, кажется абсолютно прекрасной.       Это то самое чувство, что было его верным спутником на протяжении долгих лет, когда он подрывался в середине ночи, стараясь не разбудить Хосока, садился за стол и при слабом свете лампы начинал как одержимый строчить лирику к своим песням. Входили они потом в альбом или нет, момент, когда вдохновение подхватывало его, было поистине самым лучшим.       И Юнги так счастлив, что оно вновь вернулось.       Будто хоть что-то в его жизни осталось прежним.       Клавишы на синтезаторе прогибались под его пальцами, как и месяц назад, год и пару лет. Прикрыв глаза, Юнги лишь жалел, что не записал мелодию раньше, когда воспоминания были еще свежи.       Только самому начав играть ее, он понимает, что она оказывается не такой простой, как показалась сначала. Обманчивое спокойствие скрывает за собой что-то невообразимо хрупкое, заставляющее задержать дыхание.       Он вспоминает человека, который позволил ему услышать ее. Помутнение рассудка, которое, похоже, так или иначе должно было случиться с ним. Думать об этом неприятно, но стоит лицу парня появиться пред глазами, появляется непонятное волнение. Юнги задается вопросом: кем был этот человек, который исчез прямо у него из рук? Кем было это существо? Почему оно появилось прямо у него дома?       Он сбивается, и клавиши жалобно поют, стоит их коснуться вновь, но продолжает упрямо играть. Юнги жмурится будто от боли и не позволяет себе остановиться, пока звуки, издаваемые инструментом, не превращаются в какофонию, режущую слух. Хаос, оживший в его голове с мелодией, разрывает пополам, и тут Юнги резко поднимает руки, и те так и застывают в воздухе, не опустившись вновь.       Сердце бьется чуть учащенно, а подушечки пальцев покалывает, пока последние ноты, словно дым, завиваются к потолку и растворяются в воздухе.       Его нервная система не выдержит долго.       Юнги опускает руки на колени и медленно открывает глаза.       Покажись еще раз, думает он. Появись, и я, клянусь, и пальцем тебя не трону, но я бы хотел увидеть тебя еще раз.       Неизвестное существо пугает самим фактом своего существования, но не достаточно сильно, чтобы заставить его передумать. Вновь и вновь прогоняя вчерашнее в голове, Юнги приходит к выводу, что случилось нечто важное. Может быть, непоправимое.       Парень казался просто напуганным и растерянным, его глаза готовы были в любой момент пролить несколько слез и все, что он говорил, пока Юнги пытался его допрашивать, было «извините».       Так имел ли он право быть таким грубым с ним?       Даже если это всего лишь галлюцинация, Юнги продолжает чувствовать вину вперемешку с ворохом других вещей, о которых никогда не просил. Но кто его спрашивал.       Ощущение, будто за ним наблюдают, волной мурашек проходит по спине. Юнги оборачивается, чтобы снова никого не увидеть.       Что из всего этого можно считать сумасшествием и паранойей? Наверное, все, раз теперь, забираясь в душ, он думает о том, что предполагаемая галлюцинация может за ним подглядывать.       Он смиряется со своей новой жизнью, полной странных вещей, с помощью одной кружки ягодного чая, когда спустя несколько дней наконец находит его.       И вдруг Юнги понимает, что ягодный чай, кухня и он, сидящий на стуле и медитирующий под шум ветра, это, собственно, все что нужно, чтобы загадочный парень появился вновь.       Увидев светлую макушку за стволом дерева, Юнги оставляет весь здравый смысл позади и выбегает из дома. Холодный осенний ветер щипит открытую шею, руки и щеки, когда Юнги замирает у крыльца, увидев, что парень собирается вот-вот убежать… или исчезнуть.       ― Стой! Стой! Не уходи! – он надеется, что его голос звучит достаточно дружелюбно и уверенно.       Парень прячется за рыжий ствол сосны, но Юнги все еще может видеть его тоненькие пальцы с одной стороны, и это вселяет надежду.       ― Я хотел извиниться! – начинает он, приходится кричать, чтобы было слышно слова сквозь ветер, но от этого становится вдруг так стыдно, что он чувствует, как начинают пылать щеки. ― Я тоже испугал тебя! Прости!       Слова, которые он вообще говорил не часто, особенно незнакомцам, даются легче, чем он предполагал. Возможно, отчаяние и смущение в его голосе делают свое дело, потому что парень осторожно выглядывает из-за сосны, щуря и без того узкие глаза.       ― Зачем ты это говоришь?       Юнги неловко закусывает губу и заворачивается в полы длинной футболки, прячась от ветра, прежде чем ответить:       ― Я хотел бы… узнать тебя? Ты много сделал для меня.       Это ужасно. Его извинения просто ужасны. А стоять на холодном ветру в тонкой домашней одежде и говорить эти извинения ― ужасно в квадрате.       Но становится, возможно, немного легче, когда парень выходит из-за дерева.       ― Хорошо. Но я исчезну, как только мне что-то не понравится.       Вот так просто через несколько минут в его доме по его собственному желанию оказывается другой человек.       А точнее, не_человек, который тут же садится на один из стульев и прилипает взглядом к Юнги, ставящему чайник как гостеприимный хозяин.       ― …Чай, кофе? – спрашивает он после продолжительного молчания и неловко трет шею.       Говоря, что хочет с ним познакомиться, он и не думал, что тот действительно согласится.       ― У тебя есть кофе? Я обожаю кофе!       Юнги подозрительно косится на него, но вскоре уже ставит перед ним кружку. По какой-то причине, переезжая сюда, он решил взять несколько кружек, ровно как и другой посуды, но даже не предполагал, что когда-нибудь они понадобятся. Благодаря Хосоку он обрел привычку всегда брать всего по два.       Усевшись напротив гостя, Юнги позволил себе перевести дыхание и немного понаблюдать, как парень стремительно осушает кружку.       ― Расскажи, кто ты, а то у меня сейчас голова взорвется.       Странный юноша с розоватыми щеками и улыбкой во взгляде ставит кружку на стол.       ― Я Чимин. Лесная нимфа. Приятно, наконец, познакомиться.       Он улыбается своими пухлыми розовыми губами, блестящими от кофе, и Юнги думает об этом слишком много.       ― Разве нимфы — это не девушки?       Чимин пожимает плечами. Его шустрый взгляд начинает бегать по помещению, от угла к стене, к шкафу и коридору, и создается впечатление, что он готов в любой момент подскочить и начать рассматривать каждую деталь в доме.       ― Надеюсь, это не та же тема, что и с русалками, утаскивающими на дно.       Чимин поворачивается к нему, и Юнги внезапно хочется добавить что-нибудь поэтичное типа «потому что в твоих глазах я вот-вот утону», но он вовремя себя останавливает.       Мысли, появляющиеся в его голове, начинают немного пугать.       ― Я не знаю русалок, - говорит Чимин с наивностью младенца. – Но я не собираюсь тебя никуда утаскивать.       Он еще раз оглядывают кухню.       ― А как тебя зовут?       ― Мин Юнги.       Чимин повторяет его имя полушепотом, и Юнги приходится подавить в себе желание расспросить его обо сразу всем.

***

      Если бы Юнги составлял на Чимина анкету, то она выглядела бы примерно так:       Имя: Чимин.       Фамилия: нет.       Возраст: лучше не знать.       Пол: мужской.       Место жительства: лес (или какой-нибудь куст, или дерево, или дупло).       Внешность: самый милый и очаровательный ангел на свете с великолепными серебряными волосами, маленьким носиком и прекраснейшей улыбкой, от которой у любого остановится сердце.       И далее в том же духе.       Это все выглядит жуть как подозрительно.       И становится еще подозрительнее, когда Чимин останавливается в гостиной и тянется к высокой полке, чтобы достать коробку со старыми музыкальными альбомами, которые когда-то Юнги и Хосок с такой страстью коллекционировали. В этот момент Юнги опускает взгляд ниже и видит бедра Чимина. Они выглядят такими мягкими, едва не зовущими их потрогать, что сдержаться получается с трудом.       Но Чимин весь мягкий, плавный и нежный, и это действует Юнги на нервы. Он думает о том, что уже как месяц, пока он пребывал в апатии, у него не было ни одного секса, и в какой-то степени он даже обижается на себя, когда на мгновение перед глазами появляется картинка, как он делает шаг вперед, сжимает эти мягкие теплые бедра, а затем берет Чимина прямо у этой стены под его тихие стоны.       Юнги сжимает руки в кулаки и поднимает взгляд.       То, что Чимин такой открытый и добрый, не должно давать ему повод думать в таком направлении. Если думать о человеке в первые же полчаса после знакомства в сексуальном плане, до этого пообещав просто быть друзьями, можно назвать предательством, то Юнги настоящий предатель.       Его мысли слишком быстро уходят из-под контроля, и это совсем не хорошо.       Чимин оказывается очень любознательным. Юнги даже не успевает следить за его перемещениями по дому, но каждое действие его забавляет, поскольку огоньки веселья в глазах парня не погасают ни на секунду.       Но к тому времени, как за окном начинает темнеть, к счастью, Чимин определяется со своим любимым местом, заинтересовавшим его больше остальных ― на мягком ковре в гостиной у самых ножек дивана, откуда видно всю комнату. Пока он дома, Юнги не решается заниматься рутиной или вообще чем-нибудь кроме наблюдений за гостем. Так в какой-то момент энергия, наполнившая все помещение, утихает, и они вдвоем возвращаются в кухню, заканчивая увлекательную экскурсию. Юнги наблюдает, как очаровательный эльф-кофеман сидит за его столом, пока тот выпивает третью кружку горького напитка подряд. Он не жадный, но парень и правда не положил туда ни единой ложки сахара, а это, по его мнению, не самое райское удовольствие. Лицо Чимина, с другой стороны, говорит об обратном.       Когда он отрывается от кофе, Юнги с интересом гадает, попросит ли он добавки, но Чимин спрашивает совсем другое.       ― Можно мне спать с тобой?       Мгновение Юнги пытается переварить информацию.       ― Нет! – он едва не подскакивает на стуле. – Я не разрешал тебе ночевать у меня.       Его ответ или реакция в целом, кажется, смущает Чимина ― тот опускает взгляд в стол, сцепляя руки в замок, и едва заметно дует губы.       ― Разве ты не должен быть добрым со мной? – приподнимает голову и смотрит из-под ресниц, и Юнги понимает, что в какой-то степени этот трюк работает. Он чувствует себя почти пристыженно. – Ты сам сказал, что хочешь со мной подружиться.       ― Ты не будешь спать со мной, - повторяет уверенно.       Чимин дуется еще больше, обиженно заломив бровки, и еще чуть-чуть, и Юнги сдастся.       ― Хотя бы в той большой комнате на первом этаже.       ― Хочешь спать в гостиной?       Юнги разрывается между «хрена с два» и «нет там неудобно будешь спать со мной на кровати». Он будто принес с улицы щенка. Вроде незнакомый и странный и лучше бы ему пока держаться подальше, а вроде и миленький и, пожалуйста, я заверну тебя в одеяльце, вот моя подушка, душа, сердце, почки и вся спальня.       ― Разве у тебя нет своего дома?       Чимин недовольно трясет головой, едва не скуля.       ― Я обещаю, все будет в порядке! Пожалуйста! Мне так нравится здесь!       Юнги пристально смотрит на него несколько мгновений. Чимин улыбается еще шире и складывает ладошки в умоляющем жесте.       Это не должно сильно отличаться от того, как он жил с Хосоком, верно? Он знает, что такое жизнь с другим человеком, и в большинстве случаев в этом нет ничего страшного. Просто появляется ощущение чужого присутствия, от которого он уже успел отвыкнуть.       Он представляет, как просыпается утром и еще сонный с гнездом на голове спускается в кухню, где Чимин уже ждет его, чтобы позавтракать и задать еще тысячу вопросов. С какой-то стороны эта картина кажется почти идиллической, но стоит Юнги подумать над этим чуть дольше, как появляется странное беспокойство. Поэтому он поднимается из-за стола и бросает Чимину грубее, чем хотелось:       ― Нет. Ни за что. Уверен, тебе есть, где ночевать. Я не позволяю незнакомцам жить со мной.       Когда он оборачивается, в чужих глазах нет ни капли веселья. Чимин непонимающе вскидывает брови, задавая безмолвный вопрос.       Юнги трет шею, раздражаясь от того, что ему приходится все объяснять.       ― Я не хочу обидеть тебя. Но я не тот, кто в первый же день знакомства спокойно может позволить ночевать под одной со мной крышей.       Чимин бросает взгляд к окну и тут же поднимается со стула, больше не смотря на Юнги.       ― Тогда я уже пойду, - он отворачивается, но Юнги видит, как он поджимает губы.       Юнги смотрит на него, и страх вспышкой проносится в голове, заставляя позвать парня.       ― Чимин-и…       Тот все-таки смотрит на него, чуть выжидающе. Может, он и не заметил, но Юнги удивлен, что позволил себе так обратиться к нему.       ― Я не гоню тебя, - теперь говорить трудно. Он знает, что собирается сказать, и от этого смущается еще больше и отводит взгляд. – Приходи завтра.       Дыхание перехватывает и не отпускает, пока он не слышит ответ:       ― Хорошо, - и различает в знакомом голосе улыбку, прежде чем Чимин исчезает.

***

      Ночью его мучают угрызения совести. Возможно, он все-таки задел чувства Чимина больше, нежели тот показал. Возможно, следовало позволить ему остаться, но тогда Юнги не уверен, смог бы заснуть сам.       Хотя он и так не спит.       Раньше он засыпал едва ли не каждый раз, когда его тело принимало горизонтальное положение, а иногда умудрялся заснуть и стоя. Даже когда после выпуска самого первого альбома на него посыпались тысячи комментариев хейтеров, это не волновало его и никогда не было причиной бессоницы.       Приняв решение, что с этим надо что-то делать, Юнги садится на кровати, еще больше запутавшись в одеяле, но у него выходит высвободить одну руку и устало провести ладонью по лицу, тихо вздыхая. Заснуть не получалось.       Где-то сверху раздалось воронье карканье и шуршание, когда птица забегала по крыше. Ей ответила другая ворона, а затем еще одна, и Юнги понял, что заснуть сегодня ему не суждено.       Может быть, раз Чимин нимфа, он мог бы попросить этих гадких существ не орать в два часа ночи. Было бы неплохо, если бы знакомство с мифическим персонажем несло какие-нибудь плюсы или привилегии, а не одни нервные срывы.       Когда утром Чимин из ниоткуда появляется на его кухне, Юнги едва не давится кофе от неожиданности и просит совершать свою магию вне его дома или хотя бы прямо за дверью. Он еще не готов к такому количеству открытий.       Как выясняется, Чимин не мастер переговоров с птицами, но лишь потому, что его запас вороньих матов намного внушительнее, чем можно было бы представить.       И он просится переночевать снова и снова. На следующий день и после. Юнги отказывает.       Ему нужно время, чтобы ко всему привыкнуть.       Он привыкает.       К мурлыкающему голосу, когда тот пытается что-нибудь выпросить. К маленьким листочкам и веточкам, которые появляются везде, куда Чимин ни сядет, хотя на нем самом нет ни одного.       Привыкает к едва слышному звуку чужих шагов. К тому, что количество кружек, которые он должен доставать каждое утро, увеличилось вдвое.       И привыкает к постоянной мысли о том, что, если поцеловать Чимина, наверное, его губы будут на вкус, как ягоды или капли дождя.       Юнги чувствует себя ужасно, когда думает об этом. Скорее всего, парень обладает каким-то волшебным очарованием и со своей искренней улыбочкой понравится каждому, кто его увидит, и удивляться его окончательному поражению не стоит.       Но Юнги ловит себя на том, что начинает глупо улыбаться, просто смотря на него, и понятия не имеет, что с этим делать.       Совсем недавно он узнает, что Чимин знает о человеческом мире достаточно много: начиная от обычных названий каких-либо предметов и заканчивая парочкой вещей, о которых понятия не имел даже он сам. В общем-то, он и не хочет знать, откуда Чимину известно о трепанации, росте Карла Великого и точном количестве всех химических элементов человеческого тела.       Но также обнаруживается, что есть множество элементарных вещей, совершенно Чимину не известных. В этот список входят ватные палочки, точилки для карандашей.       И поцелуи.       Юнги сидит на диване и прослушивает старые черновые записи треков, когда это случается. Чимин пружинистым шагом приближается к нему, усаживается вплотную на диван, а когда Юнги поворачивается, слыша свое имя, неожиданно подается вперед и прижимается своими губами к его.       Очевидно, Чимин понятия не имеет, как это делается, но ощущение, с каким его теплые мягкие губы прижимаются к Юнги, заставляет последнего задержать дыхание. Парень оказывается совсем близко, так что на секунду ему удается услышать его дыхание, и этот тихий немного сопящий звук поднимает волну жара в его теле.       А потом Чимин отстраняется.       Юнги щурится, проводя языком по губам, будто стараясь лучше почувствовать его вкус, оставшийся на них. Может, ему просто кажется, но это все-таки ягоды.       Сам парень внимательно наблюдает за ним, и по рукам проходят мурашки, когда Юнги замечает, как чужой взгляд на мгновение опускается на его губы.       ― Зачем ты это сделал? – голос чуть сипит.       Чимин пожимает плечами, будто только что случайно уронил подушку, а не поцеловал его. Хотя может случиться, он просто не понимает, что сделал.       Собственно: сорвал с Юнги последние цепи.       ― Я видел, как люди так делают, но не знал зачем. Это странно.       ― Это может быть приятно, - внезапно отвечает Юнги. – Просто ты не умеешь целоваться.       ― А ты умеешь?       Чимин пытливо смотрит на него, ожидая ответа. Юнги чувствует небольшую вину за то, что так открыто пользуется его незнанием и наивностью. И протягивает вперед ладонь в призывном жесте.       ― Иди сюда, - говорит тихо.       Чимин колеблется всего мгновение, а затем встает на колени и подползает к нему, словно кот, пришедший за лаской. Юнги кладет руку ему на талию, притягивая ближе, и их лица снова оказываются в нескольких сантиметрах, воздух в которых тут же наполняется их дыханием. Будь они где-нибудь в другом месте, в городе или на улице, где снова дует ветер, он бы ничего не услышал. Но они сидели в его доме, потонувшем в полной тишине, и Юнги мог ясно слышать собственное дыхание и сердцебиение, быстрое, потому что рядом был Чимин.       Он позволил узнать себя, позволил себе вести себя более естественно, и это было таким прекрасным чувством, и Юнги был благодарен за то, что смог вновь ощутить его рядом с Чимином.       Он наклонился и позволил их губам снова соприкоснуться, и что-то внутри него взволнованно зазвенело, когда он почувствовал, как Чимин мелко вздрогнул в его руках, стоило поцелую стать глубже. Чимин буквально был не человеком, а милой феей, и тот факт, что он может в любой момент просто исчезнуть, заставил сердце биться быстро-быстро, когда он все-таки остался. Юнги боится сделать что-нибудь не так и испугать его, поэтому все его движения настолько аккуратные, что стеклянную вазу он держал бы и то с меньшим беспокойством.       Чимин почти не двигается, только дышит тихонько, и Юнги отстраняется, разрывая поцелуй так медленно и с таким сожалением, что губы сразу же начинает покалывать, как только тепло с них исчезает.       ― Нужно отвечать, понял?       Парень поднимает на него взгляд и легонько кивает, незаметно облизывая губы, и Юнги неосознанно повторяет за ним это движение.       Чимин кладет ладонь ему на грудь, чуть сжимая, и медленно тянется вперед.       ― Хочу еще.       Юнги не двигается, позволяя ему самому приблизиться. Стоит мягким лепесткам губ вновь соприкоснуться, внезапно прямо под ребрами, а может в животе или ниже ― кажется, во всем его теле вспыхивает пожар. Юнги сильнее сжимает талию в своих руках, и если поцелуем можно напасть ― именно это и происходит. За последнее время в его жизни случилось так много, что жгучее желание разорвать на Чимине рубашку совсем его не удивляет. Чимин дышит глубоко и, кажется, немного задыхается, когда руки Юнги пробираются под рубашку и начинают ласкать оголенную кожу. Они идут все выше, несильно сжимая и поглаживая, и когда доходят до груди, он громко выдыхает в чужие губы и ведет бедрами вперед ― может быть, он сам не осознает своих действий, но его тело ясно показывает его желания.       И именно тогда Юнги решает остановиться. Будто металлические цепи тянут его в другую сторону, он с усилием вытаскивает руки из-под одежды и отворачивается ― губы Чимина тепло мажут по его щеке. Тот тоже отстраняется, и он может буквально физически почувствовать его вопросительно-непонимающий взгляд.       ― Хватит пока что, ― звучит так, будто он не может говорить.       Он прикрывает глаза, пытаясь успокоиться, и чувствует, как вес чужого тела пропадает с коленей, когда Чимин отсаживается.       ― А потом? – его голос тоже тихий и сиплый. – Ты еще поцелуешь меня так же?       ― Конечно. Позже.       ― Не один раз. Много, хорошо? И не только это.       Юнги жмурится, пытаясь не позволить этим словам лишить его разума, и кивает.       ― Потом. Обязательно.

***

      Он снова не позволяет Чимину остаться. Несмотря на то, что изначально он думал, что вполне мог пустить его на диван, после поцелуя понял, что даже в здравом уме не сможет заснуть, если Чимин будет лежать этажом ниже. Просто лежать и спать, что, скорее всего, так и будет, а Юнги останется только мучиться на пару с правой рукой. Но и без него заснуть получается с трудом ― достаточно пары воспоминаний, чтобы крови быстрее побежать по венам.       С приходом нового дня легче не становится. Чимин приходит поздним утром, примерно тогда, когда Юнги спускается завтракать ― стучится в дверь и ждет, когда ему откроют, чтобы не пугать. И сначала Юнги почти ничего не замечает.       Но потом Чимин вдруг замолкает на середине предложения, выпивает всего одну кружку кофе и ведет себя тише обычного, и это просто нельзя игнорировать. Когда Юнги спрашивает его, все ли в порядке, тот отводит взгляд и вздыхает, прежде чем ответить.       ― Ты обещал, что поцелуешь меня. И научишь многому другому.       Юнги медлит, опуская кружку на стол.       ― Но еще только утро.       Чимин дуется и кидает в его сторону внимательный взгляд.       ― И ты не хочешь меня целовать, потому что сейчас утро?       ― Нет.       С его словами Чимин поднимается со стула и, встав перед ним, наклоняется так, что их губы оказываются на одном уровне.       ― Совсем чуть-чуть, - просит он мягко, и Юнги понимает, что теперь находится полностью в его власти.       Он на несколько секунд соединяет их губы, и это плавит далекие острые кусочки льда в его сердце. Поцелуй выглядит как шутка, просто чтобы подразнить его, напоминание, что вчерашнее было только началом.       ― Вечером, - говорит Юнги.       Чимин довольно улыбается, и его глаза превращаются в маленькие щелочки. Юнги смотрит на него, медленно моргая, окончательно очарованный.

***

      Переезжая в этот дом, он точно не думал, что будет с кем-то заниматься сексом. Это было одной из немногих вещей в списке того, что «точно с ним не случится», но судьба и так преподнесла ему множество сюрпризов. И стоя в спальне, он думает, что крем для рук, который изначально брался только для галочки, оказался не лишним. Минуту назад он вышел из ванной и спросил Чимина, нужно ли нимфам вообще принимать душ, на что получил отрицательный ответ, а после сразу же:       ― Но я все равно пойду, чтобы пахнуть, как ты.       Звучит довольно странно, но желание Чимина абсолютно все узнать о нем и попробовать заставляет немного… смущаться? Его хитрость и наивность одновременно по какой-то причине смущают его, исключительно в хорошем смысле.       Когда Чимин возвращается, он, развалившийся на кровати во весь рост, немедленно садится, чтобы было удобнее его видеть. Чимин тихонько прикрывает за собой дверь и босиком идет к нему ― на нем только его полупрозрачная рубашка, как всегда не застегнутая хотя бы на половину и едва прикрывающая бедра, и больше, кажется, ничего.       Когда он поднимает взгляд и сквозь влажную челку замечает, как Юнги темно смотрит на него, тут же пытается натянуть рубашку ниже ― но не останавливается и вскоре подходит совсем близко. Юнги встает с кровати, и так они оказываются стоящими друг напротив друга. На нем ― только спортивные штаны, на Чимине ― рубашка и, может быть, нижнее белье. Но это не точно.       Его руки сами тянутся к подолу белой ткани, и прежде чем касаются ее, Юнги чувствует острую потребность спросить разрешения, но слова так и не идут. Он внимательно смотрит Чимину в лицо, боясь найти что-нибудь, что заставит его остановиться, но тот удивительно спокоен и тих ― заметив это, Юнги наклоняется и аккуратно прижимается сухими горячими губами к его щеке. Его руки все же выходят из-под контроля и начинают расстегивать оставшиеся пуговицы, такие маленькие и тонкие, что на это уходит больше времени, чем можно представить. Но как только с ними оказывается покончено, он не может противиться собственным желаниям и сжимает оголенную талию, кинув быстрый взгляд на Чимина. Ощутимо целует его подбородок, и тот инстинктивно тянется за поцелуем, но Юнги уклоняется и спускается на шею, горячим дыханием щекоча нежную кожу.       ― Тебе придется всему меня научить, - тихо говорит Чимин, и он чувствует, как его плеч неуверенно касаются его теплые руки. – Я не знаю, как происходит спаривание у людей, особенно между мужчинами…       Юнги с огромным усилием заставляет себя не усмехнуться и выпрямляется, чтобы посмотреть ему в глаза.       ― Это не спаривание. Я собираюсь любить тебя.       По лицу Чимина можно сказать, что тот не совсем понял, что он имел в виду. Тогда Юнги медленно тянет за край рубашки, стягивая ее и его плеч, и когда Чимин сам откидывает ее куда-то назад, говорит:       ― Ложись на кровать.       Ему двадцать четыре, и когда-то было время, когда он выбирал только дерзких и опытных партнеров себе на ночь. Но, кажется, это было в прошлой жизни.       Он не может назвать Чимина развратным, никаких тебе пошлых словечек и густой подводки, пирсинга в языке и безумно обтягивающих штанов. Чимин теплый и спокойный, тихо заползает на кровать и устраивается на подушках в одном нижнем белье, взглядом спрашивая, что же с ним сделают дальше, и Юнги хочет его. Просто хочет, не важно, как и где, грубо или нежно, тихо или громко.       Юнги следует за ним и надвисает сверху.       ― Не волнуешься?       Тот шепчет в ответ «нет», и он наклоняется и все-таки целует его в губы. Видимо, Чимин ждал этого с самого начала, и теперь довольно мычит в поцелуй, отвечая, как научился вчера. Он весь мягкий и поддается движениям, словно пластилин, позволяя лепить из себя все, что захочется ― когда его начинают ласкать немного шершавые руки, когда эти же руки вплетаются в его волосы и несильно тянут, заставляя податься вперед. Он принимает абсолютно все, что с ним делают, и от этого Юнги чувствует, как воздух застревает где-то в горле.       Ему нравится видеть, как приятны Чимину его ласки. Ему нравится целовать бархатную кожу, пахнущую теплом и его гелем для душа. Нравится успокаивающе гладить выступающие тазовые косточки, когда спускается еще ниже, и тот пытается свести колени.       Он тихо что-то шепчет ему, как маленькому ребенку, оставляя влажные поцелуи прямо над кромкой боксеров, и дожидается, когда ему дадут продолжить. И осторожно снимает их. Подняв голову, он видит, как Чимин смотрит на него в ответ из-под ресниц. Его щеки порозовели, как и губы, которые тот снова закусывает, так и не отводя взгляд. Юнги не выдерживает первым и прерывает зрительный контакт ― накрывая ладонью его вставший член, и тут же слышит тихий вздох. Он уверен, что, если снова посмотрит наверх, умрет прямо на месте, просто не выдержит такого сексуального напряжения. Но чувства, эмоции, ощущения – всего этого так много, что держать в себе слишком сложно.       ― Ты такой красивый, - говорит он, не зная, как еще выразить это.       Это покалывание на кончиках пальцев, это быстро колотящееся сердце.       Он несильно сжимает налившийся кровью член и ведет рукой вверх, а затем вниз, непроизвольно задерживая дыхание, когда Чимин выгибается в спине. Этой реакции оказывается более чем достаточно, чтобы он захотел сделать еще больше, еще приятнее.       Юнги ведет рукой по бедру Чимина, к коленке, сжимает и вдруг берет в рот головку, помогая себе языком. Чимин тут же реагирует на это ― вздрогнув, выгибается сильнее, и вцепляется руками в его плечи, скуля что-то непонятное. Опускается еще больше, вбирает член полностью и начинает медленно посасывать, играя с ним языком.       И Чимин, боже, так хорошо показывает, как сильно ему это нравится.       Чимин сгибает ноги в коленях, разводя шире, и похныкивает – какой-то тихий, невнятный звук, и он мигом поднимает температуру в теле, заставляя кровь забежать быстрее, с оглушительной скоростью, и прилить прямо к паху. Руки Чимина исчезают с его плеч, но появляются в волосах, накручивают короткие пряди на пальцы, тогда Юнги все-таки поднимает взгляд на его лицо.       И его лицо выглядит так, будто прямо сейчас есть нечто очень-очень важное, что он хочет сказать, но может лишь открывать и закрывать рот, глотая воздух. Обжигающая смесь шока и удовольствия, читаемая в каждой его черточке, в приоткрытых губах, вскинутых бровях заставляет думать, что, может быть, пора двигаться дальше.       Юнги выпускает его член изо рта, слюна хлюпает, и он четко ощущает во рту немного солоноватый привкус, чуть с горчинкой, когда поднимается и забирает с тумбочки тюбик крема для рук. Возвращаясь, он видит, что Чимин наблюдает за ним из-под прикрытых ресниц, так мягко, его взгляд немного плывет, и Юнги не сдерживается и проводит ладонью по его горячей щеке, желая показать свою любовь, а тот довольно ластится в ответ.       ― Продолжим? – спрашивает Юнги, открывая крем со звонким щелчком.       Прохладная влажная субстанция выливается на его пальцы, и он несколько мгновений держит ее, согревая, пока не получает от Чимина полуулыбку.       С ума сойти, как сильно он о нем беспокоится. Как много Чимин для него значит. Как жарко становится от одного взгляда на него. Просто с ума сойти.       Юнги усаживается между его ног и начинает поглаживать член, когда касается пальцем сжатой дырочки.       ― Мне нужно, чтобы ты расслабился.       Чимин глубоко вздыхает, кивает, и это правда так приятно и волнительно ― видеть, как он сильно старается. Проникнув пальцем на одну фалангу, Юнги сам переводит дыхание, прежде чем продолжить. Ему нужно быть спокойнее, но когда мягкие горячие стеночки сжимают его палец, это не так легко. Разум тут же подкидывает слишком опасную мысль ― то, как приятно будет в Чимине, когда он войдет в него, как он будет сжимать его в себе, должно быть, совершено головокружительно.       Когда он добавляет второй палец, Чимин сводит брови к переносице, и он заставляет себя притормозить. Игнорировать собственное возбуждение, трущееся о ткань штанов, почти физически больно, но это время, чтобы показать себе, кто тут взрослый и ответственный, и Юнги так просто не сдастся. Он входит пальцами медленнее и сгибает их, растягивая нежные мышцы, и наконец попадает по простате. Сначала в его голову приходит пугающая мысль, что он сделал что-то не так, но потом Чимин с широко распахнутыми глазами впивается взглядом в потолок и тихий стон, который вырывается из него, говорит о том, что ему очень, очень хорошо. Он снова пытается что-то сказать, но Юнги вновь задевает простату, поглаживая комочек нервов, и он лишь тяжело сглатывает ― его кадык плавно опускается и поднимается обратно, и с испариной, выступившей на коже, это выглядит крайне вызывающе.       Это кажется вечностью ― все время, пока он добавляет третий палец и тщательно массирует Чимина внутри, заставляя мелко дергаться от каждого движения. Он сможет подождать еще, если потребуется. Но когда Чимин начинает глухо поскуливать почти без остановки, выгибаясь так сильно, что приходиться его успокаивать ― выгибаясь, прося большего, умоляя зайти еще дальше ― Юнги прикрывает глаза и мысленно матерится.       Недавно он думал о том, что хочет подарить Чимину всю нежность, на какую его только хватит. Но сейчас он так чертовски сильно хочет забить на все и грубо взять его, даже без должной подготовки, даже если он будет кричать и умолять остановиться. Он сжимает челюсти и обещает себе когда-нибудь утолить это желание, но не сегодня. Может, чуть позже.       Его руки напряжены, когда он заканчивает растягивать Чимина и стягивает с себя штаны. Чимин смотрит так, что кажется, будто потерял последние частички разума ― как-то дико, голодно.       Каким-то образом за несколько минут спокойная атмосфера превратилась в самое пекло.       Юнги наклоняется к Чимину и вовлекает его в глубокий поцелуй. Парень набрасывается на него с такой же силой, сминает его губы в ответ и случайно царапает зубами ― на это Юнги неосознанно глухо мычит, и, боже, это все так заводит.       Он выдавливает крем и, смазав свой член, приставляет головку и колечку мышц. Входит совсем чуть-чуть, смазка капает на простыни и размазывается по бедрам Чимина, и тот сжимается, не впуская в себя. Это больно, но парню больнее в сто раз, и по какой-то причине в голову Юнги приходит самая странная мысль, какая только могла.       Он держит одной рукой бедра Чимина, другой берет его за волосы и наклоняется, и кусает его за шею. Не больно, но ощутимо, и почему-то это срабатывает: Чимин стонет, будто жертва в пасти хищника, и ведет тазом, принимая Юнги больше. Он кусает не долго и потом начинает старательно зализывать и зацеловывать покрасневшее место, будто извиняясь. Наконец он входит полностью и замирает, шепча Чимину в самое ухо:       ― Ты молодец. Потерпи немного. Скажи, когда станет легче.       Чимин кивает ему в ответ, но жмурится, недовольно закусывает губу, и Юнги уже не думая кусает его губу сам ― совсем легонько, чтобы не причинить больше боли. Утыкается носом в линию между шеей и плечом и не переставая поглаживает его талию, потому что больше сделать ничего не может. Он не волшебник, который может одним касанием избавить от боли. Чимин ― может, но то ли это не работает на физическую боль, то ли он сам просто не хочет. Юнги мысленно усмехается: «упрямый парень».       ― Я в порядке.       Он не двигается еще несколько секунд, но затем Чимин, недовольный, что не делают так, как он говорит, короткими ногтями проводит по его спине, заставляя неприятно поморщиться, и Юнги топит обжигающая волна от его требовательного взгляда. Думает: «сам напросился».       Выходит почти полностью, аккуратно берет его под колено, поднимая выше, ― и загоняет член на всю длину во влажную дырочку. Чимин закидывает голову на подушки, глубоко выдыхает, словно воздух вдруг стал густым, и Юнги тоже чувствует это ― электрические разряды, появляющиеся от каждого соприкосновения их тел.       Горячо – когда на следующий толчок Чимин тихо всхлипывает и тут же довольно мурчит, прижимаясь к его животу сочащимся смазкой членом.       Горячо ― когда он трахает его медленно, с оттяжкой, позволяя прочувствовать каждое движение, а Чимин зовет его снова и снова и наконец просит сильнее.       Обжигающе ― потому что Юнги никогда не думал, что сможет захотеть так кого-то: полностью, без каких-либо «но», сильно и всепоглощающе.       Он случайно ловит его взгляд, не зная, что тот заставит все внутри него перевернуться ― темный, мягкий, и почему-то он кажется опасным и говорит, что он играет с огнем и вот-вот сгорит.       Чимин принимает его так хорошо, что он не удерживается и снова тихо хвалит его ― и тот показывает, что ему это нравится, и сиплым голосом просит войти еще сильнее. Он не хрупкая ваза ― и не человек, но внутри него все так же горит.       ― Еще, - хрипит он на выдохе после толчка, вскидывая бедра. ― Пожалуйста, Юнги.       И он понимает его ― что тому нужно.       Чимин хочет ему принадлежать, хочет, чтобы он сделал его своим, без права выбора, чтобы даже сомнений не осталось. Уже все решил и доверился ему.       Юнги подхватывает его под ягодицы, сжимает, упиваясь упругой плотью, и входит так глубоко, как только может. Ему жарко, в комнате стало душно и воздух пропитался запахом секса, и Чимин, старающийся максимально принять в себя каждый толчок, будто превращается в дикого зверька.       Он мнет простыни и подушку, хватаясь руками за все подряд. Когда член задевает его простату, он отвечает всем телом, инстинктивно подмахивая бедрами, иногда сбивая ритм, пытаясь установить свой собственный.       Он теряется в чувствах ― Юнги хорошо видит это по его выражению лица, будто пытающемуся еще зацепиться за какую-нибудь мысль, но безуспешно.       И словно пресекая все эти попытки, он вдруг выходит с хлюпающим звуком и переворачивает на колени. Чимин повинуется, не совсем понимая, что от него хотят. Юнги прижимается к его спине грудью, уткнувшись лбом в лопатки, и снова входит. Он сразу начинает быстро, с силой вгоняя член, будто бы не заботясь о Чимине, желая доставить удовольствие только себе, но только потому, что видит реакцию парня. А тот прогибается в спине, разводя колени в стороны, и сжимает бедную подушку обеими руками.       ― Да, - Чимин хрипит почти не слышно, его голос срывается в конце.       Он выглядит таким беспомощным прямо сейчас ― принимая член Юнги, лишь просит ещё и ещё, сжимает его в себе и кусает губы.       Юнги проводит рукой по его горячей спине, сильной и красивой, и наслаждается тем, как каждая жилка в чужом теле замирает, когда он толкается в него.       Глубоко, терзая распухшую и пульсирующую дырочку, но не сбавляет темп. Чимин мечется под ним, тяжело дыша – руки сами тянутся к его серебряным волосам. Юнги они очень-очень нравятся, и он пропускает пряди сквозь пальцы, прежде чем сжать в кулак прямо на затылке.       ― Чимин-и, - вырывается само собой.       Возбуждение заполняет все тело, и он позволяет ему вырваться, грубо трахая Чимина ― видя его аккуратные ручки, с силой впившиеся в подушку, его рваные вздохи.       ― Юнги.       Он чувствует, как горячие стенки сжимаются вокруг его члена, и желание подвести Чимина к краю становится таким сильным, а одна мысль об этом кажется такой возбуждающей, что ощущения переливаются через край.       ― Кончай, Чимин-и, - говорит он.       Приказывает. Просит.       Он толкается, давя на простату головкой, едва не насаживая его на свой член, и тут Чимина прошивает крупная дрожь. Он громко стонет, похныкивает, кончая, пока его дырочка жадно принимает член Юнги. В бреду он продолжает бормотать что-то, снова срываясь на стоны. Юнги вбивается в него еще и еще, выбивая остатки оргазма, и белая вспышка накрывает и его, фонтанами взрываясь внутри.       Из него вырываются низкие стоны, но он их не слышит, продолжая медленно двигаясь в Чимине ― из-за его спермы с странным звуком, сопровождающим каждый короткий толчок.       Волны проносятся, пульсируя, кажется, он тонет и едва не задыхается.       Юнги осторожно выходит из Чимина и переворачивает его на спину, чтобы вся сперма не вытекла на постельное белье. Надо и его поменять.       Стоит ему подняться, Чимин тянется к нему руками, что-то мурлыча. Юнги наклоняется и проводит ладонью по его щеке, прежде чем наконец встать и пойти в ванную за полотенцем. Он вытирает Чимина медленно, стараясь не сделать неприятно еще разгоряченному телу.       ― Тебя все-таки придется вымыть, - говорит он тихо, голос еще низкий.       Чимин недовольно морщится и лениво поднимает руку, и сгибает пальцы на манер танца. Юнги залипает на этом движении, не совсем понимая ситуацию.       ― Нимфы – магические существа, - напоминает Чимин тихо, и Юнги распознает это как ответ.       Как было бы хорошо, если бы везде можно было применить магию. Не хочешь мыться? Лень менять постельное белье? Все решит магия. И сейчас он этому откровенно рад. Все решается в мгновение ока.       Юнги пожимает плечами и укладывается рядом с Чимином на кровать. Тот уже прикрывает глаза, хоть и старается это не показывать. Юнги натягивает на него одеяло и вскоре начинает засыпать сам.

***

      Юнги так хорошо, что он не видит абсолютно никакого смысла в том, чтобы проснуться и встать с постели. Он открывает глаза, когда чувствует легкое прикосновение к своему лицу, и видит Чимина, близко-близко, его нос едва не утыкается в его щеку, и приходится неудобно наклонить голову, чтобы взгляд смог сфокусироваться.       ― Я не хотел будить тебя, - Чимин улыбается и выглядит непозволительно свежим и отдохнувшим, а его волосы в таком идеальном беспорядке, какой бывает только после бессонной ночи.       Юнги смотрит на него, чувствуя, как поднимается его настроение после раннего подъема.       ― На самом деле, сегодня мне нужно съездить в ближайший магазин за продуктами.       ― Я могу поехать с тобой?       ― Конечно, купим тебе нормальную одежду.       Чимин удивленно хлопает глазами, не понимая, что не так с его одеждой. Но стоит им приехать в магазин, его глаза загораются при виде полок с вещами. Юнги понятия не имеет, когда тот последний раз общался с людьми, поэтому старается не отходить от него ни на шаг, но позволяет купить практически все, что тот выбирает. Однако некоторые варианты все-таки приходится отклонить. Потому что он не позволит Чимину ходить дома и вообще где-либо в совершенно прозрачной футболке, состоящей лишь из одной сеточки, или в вон тех радужных футболках с надписью «Нагну тебя пока ты спишь».       Они набирают целую тележку вещей, и если они не выглядят как люди, собравшиеся до конца своих дней питаться одним кофе, тостами и три раза за сутки менять длинные хлопковые футболки с изображением котят, Юнги не знает, что еще нужно сделать. Чимин вынуждает купить его много бесполезных вещей, на которые он сам никогда бы решил потратить деньги, но это даже немного веселит.       И когда они уже стоят на кассе и Юнги тянется забрать свою карточку, кое-что происходит. Музыка, игравшая в магазине, меняется, и он соврет, если скажет, что не знает ее.       Сначала бит кажется ему просто знакомым. Что-то приятное, может, он уже слышал это когда-то, но может и нет.       Потом мелодия ― вторая нота, третья, и Юнги парализует.       И он слышит знакомый голос.       Хосок много перезаписывал этот трек, все получалось не так, как хотелось, пока на сотый или тысячный раз не получилось хорошо. Они оба гордились своей работой.       Юнги не слышит, как Чимин зовет его.       Он слышит только свой трек. Свой и Хосока. Тот самый, заглавный в альбоме.       Воспоминания обрушиваются на него словно кубометры холодной воды, парализуют все органы чувств.       Потому что он видит, как они с Хосоком ночью под проливной дождь выходят из студии звукозаписи, они прячут все тексты под куртки и бегут к ближайшему укрытию и к следующему, пока не добираются до остановки. Ему холодно и мокро, очень противно, но Хосоку отчего-то безумно весело, и он все-таки улыбается ему в ответ.       Это настолько ярко, настолько реально и больно, что хочется кричать, но тут Юнги чувствует, как кто-то сжимает его руку, и отчаяние и ком, подступивший к горлу, пропадают, оставляя небольшую, ноющую боль где-то под легкими. Юнги моргает и видит рядом с собой Чимина ― его обеспокоенное лицо, знакомое, любимое лицо, и чувствует, что, на мгновение потонув в воспоминаниях, успел по нему соскучиться.       Но поворачивается он почему-то к кассиру.       ― Что это за песня? – спрашивает как бы невзначай.       Девушка, похоже, тоже испугавшаяся его выпада из реальности, удивленно хлопает ресницами.       ― Это… Это же сейчас самая популярная песня, вы не знаете? Ее по радио крутят часами… Коллаб Агуста Ди и Джей-Хоупа. Они знаменитые реперы.       ― Спасибо.       Он разворачивается и больше не произносит ни слова. Чимин тоже ничего не спрашивает, пока они не добираются до дома. Уже на кухне, сидя в горе пакетов и разложенных вещей, он кидает на него взволнованный взгляд и говорит, что все хорошо.       Юнги сжимает переносицу и говорит, что он все-таки ничего не знает.       А Чимин подходит к нему, укладывает руки на плечи и отвечает, что знает все.       И тогда он вспоминает, как однажды в своем сне увидел ангела. Он больше не думал об этом, но сейчас все кусочки идеально собираются в целую картину. Тогда, как и сейчас, Чимин, похоже, почувствовал его боль и помог ему. И понял, что это за человек? Понял, что случилось в его жизни? Еще тогда Чимин все прекрасно понял и решил помочь ему, даже если они друг друга и в глаза не видели?       Чимин наклоняется и кладет свой подбородок ему на голову, приобнимая руками ― это настолько заботливо и нежно, что Юнги вдруг ощущает себя в самом безопасном месте на свете и позволяет немного отпустить себя.       Он думает о Хосоке и о том, что он никогда больше не сможет услышать его громкий смех.       И еще он думает о том, что они все-таки смогли.       Их песня побила все их прежние рекорды. Как долго она уже держится на первом месте в чартах? Неделю? И как долго еще будет? Как много раз ее крутят по радио и как много людей услышали ее?       Это была не просто песня, не просто хороший ритм и то, что могло бы иметь успех. Это было тем, что они действительно хотели рассказать людям ― о своих жизнях, о себе, о переживаниях и о том, что все когда-нибудь станет хорошо.       Их альбом назывался «Forever», что означало «навсегда».       А заглавный трек: «Live now» ― «живи сейчас».