Печали бремя

Маникан Маникан пытался осознать, что Гиш умер. Его смерти предшествовала двухнедельная лихорадка, а также иные симптомы, характерные для пневмонии. Однако у графа хватило сил, чтобы надиктовать письмо для Маникана. Незнакомая рука вывела, что Гиш скучает по старому другу, ему невыносимо понимать, что больше они не свидятся. Маникан не воспринял это всерьёз. Гиш был склонен к преувеличениям. Наверняка он выкарабкается. А как иначе? Разве можно представить мир без Гиша? Поэтому, когда пришла скорбная весть – записка, написанная тем же почерком, Маникан не был к ней готов. Он перечитывал и перечитывал записку, и убеждал себя, что это какая-то ошибка, что вскоре придёт опровержение. Однако на следующий день сообщение появилось в "La Gazette". Теперь весь Париж знал, что граф де Гиш в возрасте тридцати шести лет скончался в городишке Кройнцнах*. Маникан заперся в своём доме на улице Святой Анны, стараясь скрыться от вопросов и пересудов, но чувствовал себя там, как в клетке. Даже собственное тело стало для него клеткой – из него хотел вырваться то ли ужасный вопль, то ли сам дух Маникана. Улететь подальше, раствориться в небе, ничего больше не ощущать. Маникан теперь понял, где гнездится горе - в горле, не давая говорить и дышать, стоит там комом, душит. Без преувеличения можно было сказать, что Гиш – любовь всей его жизни. Маникан влюбился в него с первого взгляда и продолжал любить по сей день, хотя связь между ними прервалась много лет назад, когда Гиш увлёкся Генриеттой Английской. До неё Гиш постоянно кем-то увлекался, включая Филиппа Орлеанского, но остывал быстро и от Маникана не отдалялся, а, напротив, требовал от него советов и выкладывал ему всё. Но Мадам воцарилась в сердце Гиша, заполнив собой все уголки. Гиш даже перестал звать Маникана в свою постель, а его предостережения теперь воспринимал в штыки и в итоге разругался с ним. Маникан подозревал, что истинная причина была в том, что Гиш боится оконфузиться перед Мадам, как это у него периодически случалось с дамами. Всему двору было известно о его альковных неудачах и даже была найдена причина – Гиш слишком усердствовал с кавалерами, а особенно с Маниканом. Выяснять отношения и навязываться Маникан не стал. Исчез с горизонта, раз больше не нужен. Конечно, он знал, что с Гишем происходит: один безумный поступок за другим и как следствие опала, а после скитания по Европе, возвращение во Францию, тихая жизнь в фамильном замке... Иногда Гиш наезжал в Париж, но с Маниканом встречи не искал. Бывали месяцы, когда Маникан о нём не вспоминал. Другие любовники занимали всё время. Даже сейчас, когда ему было тридцать восемь, их не убавилось. Его ценили не только за красоту, всё ещё неувядшую, но и за лёгкий нрав и приятное чувство юмора. Маникан не грустил понапрасну, а если причина была, выказывал себя философом. Вот и сейчас Маникан говорил себе, что в ранней смерти Гиша нет ничего удивительного. Удивительно, что он дожил до тридцати шести. Он всегда лез в самое пекло и не ведал покоя – что на войне, что при дворе. Однако эти доводы не приносили облегчения, и Маникан решил отказаться от светской жизни, пока к нему не вернётся его всеми любимая лёгкость. На время он стал затворником. Лувиньи Почти месяц Лувиньи путешествовал с телом брата. Вёз его из Кройнцнаха в Париж. Гроб поместили в одной карете, Лувиньи ехал в другой, иначе бы не вынес смрада. Но выносить опустошение и горе было немногим легче. Всю его жизнь окружающие твердили, что Гиш умнее и красивее его, но зла на брата он не держал, даже не завидовал ему, хотя никто и не поверил бы. Гиш был единственным родственником, с которым у него сложились тёплые отношения. Отец так обожал старшего сына, что на Лувиньи почти внимания не обращал, а когда обращал, то давал понять, что Лувиньи его разочаровывает. У матери были свои дела, она почти детьми не занималась. Сестра, Катерина Шарлотта, над Лувиньи насмехалась, считая его недалёким. А потому Лувиньи всегда казалось, что он словно кукушонок в родной семье. И только один Гиш не мирился с его присутствием, а был им вполне доволен. Даже говорил то ли в шутку, то ли серьёзно, что Лувиньи при дворе преуспеет больше, потому что он сговорчив и у него приятный характер. У самого Гиша характер был сложный. Этим граф оттолкнул почти всех, кого привлекли его красота и богатство. А ведь изначально от него ждали, что он будет идеальным придворным, сделает карьеру – были все для того условия. Однако Гиш не вписывался в рамки и не хотел играть по правилам. Иногда Лувиньи думал, что Гиш просто не знал этих правил. Герцог де Грамон, ослеплённый отеческой любовью, позволял Гишу быть таким, каким ему захочется, и Гиш рос с мыслью, что правила можно менять под себя, когда на деле он должен был меняться под эти правила. Покорился он только однажды - когда умирал. Раскаялся в своих грехах, попросил Бога о прощении и умер добрым христианином. Лувиньи всё это время был рядом. Он тоже служил в армии Тюренна и это позволило ему быть свидетелем последнего вздоха брата. Сразу поползли слухи об отравлении. Но Лувиньи знал, что яд ни при чём. Две недели Гиш захлёбывался кашлем, сгорал подобно свече. О яде мог подумать только тот, кто умирающего Гиша не видел. Лувиньи закрыл брату глаза, не в силах поверить, что это происходит на самом деле. Даже теперь, когда они подъезжали к Парижу, Лувиньи всё ещё не верил. Двор потерял красивейшего кавалера, армия – храбрейшего солдата, герцог де Грамон – своего первенца, а Лувиньи… Никому в голову не придёт, что его потеря также велика. Все станут говорить о том, сколько он приобрёл. Теперь ведь он наследник отца. Гиш в будущем должен был стать герцогом де Грамоном, а вместо него станет Лувиньи. Переступать порог семейного особняка на Новой улице Святого Августина было страшно. Никто не кинулся к Лувиньи, зато, когда следом внесли гроб, маршал де Грамон упал на крышку и зарыдал. Мать и сестры Лувиньи казались оцепеневшими. Траурные одежды особенно подчёркивали их сильную бледность и покрасневшие глаза. Зато жена Лувиньи, Мария Шарлотта, с трудом сдерживала радость. Если бы не приличия, она бы танцевать пустилась. Ведь теперь Лувиньи унаследует герцогский титул и состояние. Жена Гиша демонстрировала не больше скорби. Хотя они были женаты более пятнадцати лет, так и остались чужими людьми. Маргарита Луиза не забыла, как Гиш отверг её сразу после свадьбы. Сказал, что не будет спать с девчонкой, пусть она сначала повзрослеет. Но спустя годы Гиш вновь отказался делить с ней ложе. Теперь его не устраивал ум жены – весьма ограниченный, по его словам. Маргарита Луиза до сих пор была невинна и тихо ненавидела мужа. Они оба делали вид, что не связаны узами брака. И теперь, став вдовой, Маргарита Луиза испытывала облегчение. Наконец-то она покинет эту мерзкую семейку, где к ней вечно придирались, и найдёт себе нормального мужа. Лувиньи хотелось сбежать отсюда, слишком велик был накал эмоций: от радости до горя. Но раз он теперь наследник, должен отдать распоряжения. Отец явно не в состоянии этого сделать. Следует пригласить нужных людей, чтобы извлекли из Гиша сердце и внутренности – их отвезут в Бидаш*, а само тело похоронят в часовне Грамонов на улице Святого Гонория… Он осторожно обнял отца за плечи, чтобы увести, но тот вырвался и гневно посмотрел на младшего сына. Лувиньи подумал, что отец горячо желает, чтобы сыновья поменялись местами: лучше бы это Гиш сейчас стоял с ним рядом. Но Гиш был в гробу, и Лувиньи боялся, что отец в порыве отчаяния сорвёт крышку. Гиш мёртв почти месяц, тело не в лучшем состоянии, хотя страшные холода, сковавшие Европу, – это своего рода везение. Лувиньи пришлось оставить отца в объятиях горя, раз он вырывается из объятий сына, и уйти с головой в самые неприятные хлопоты, какие только можно вообразить. Маникан и Лувиньи Из "La Gazette" Маникан узнал, что Гиша похоронили. Позже он сходит на могилу, чтобы проститься с тем, кого так любил. Может, мятежный дух будет ждать его под сводами часовни? Гиш не мог найти своё место при жизни, найдёт ли его после смерти? Никто бы не сумел понять метаний графа, ведь его место для всех было очевидно: в первых рядах придворных. Он - богатый наследник, друг короля и Месье. Но Гиша это будто бы не устраивало. Он хотел большего и в то же время чего-то другого, а потому всё портил. Разгневал короля, рассорился с Месье. Маникан давно уверился, что зря герцог де Грамон дал сыну разносторонне образование. Мозги Гиша от этого только перевернулись. Столь знатному сеньору достаточно уметь читать и писать. Зачем языки? Зачем математика? Зачем философия? Из-за них Гиш вырос таким чудаком. Но, впрочем, Маникан любил его в том числе за чудачества. Сердце сжалось, когда нахлынули воспоминания, но Маникан отмахнулся от них. Он выплакал все глаза, почти забыл, как выглядит солнце, теперь пришла пора перевернуть страницу. Маникан распорядился, чтобы подали завтрак, однако не в постель, теперь он снова будет есть за столом. И пусть ему приготовят парик и костюм, он навестит друзей, которые уже отчаялись увидеть его. Когда Маникан почти готов был спуститься, ему доложили, что граф де Лувиньи просит принять его. Маникан велел, чтобы графа привели в спальню, и за те несколько минут, которые длилось ожидание, пытался совладать с неожиданным смятением. Лувиньи – брат Гиша, у него такие же чёрные глаза. Выдержит ли Маникан их взгляд? - Прошу простить за столь ранний визит, сударь, - сказал Лувиньи. От него веяло холодом улицы, щёки раскраснелись от мороза, на траурном наряде таяли снежинки. – Но я бы хотел с вами кое-что обсудить. Брат всё своё имущество завещал мне, однако он пожелал, чтобы вы на память о нём выбрали себе что-нибудь. Маникан растерянно заморгал. Возвращение к реальности, от которой он скрывался, было слишком стремительным. - Вам плохо? - Нет-нет, сударь, лёгкое головокружение, - ответил Маникан, отводя взгляд от Лувиньи, потому что иначе стал бы жадно искать в его лице сходство с Гишем. - Я могу прийти в другой раз. Мне следовало подумать… - Сейчас самый подходящий из моментов, - поспешно возразил Маникан. – Мне надо вас расспросить… о его последних днях.. Однако, если это может причинить вам боль.. - Я готов ответить на ваши вопросы, сударь, – заверил Лувиньи, тоже поспешно. Он вдруг понял, что шёл сюда именно за этим. – Признаться, мне необходимо с кем-то поговорить о брате. Маникан кивнул и указал Лувиньи на кресло. Разговор поначалу не клеился. Оба смущались. Однако мягкая манера Маникана задавать вопросы, его приветливость и участие, позволили Лувиньи расслабиться. Он поведал о том, как перед самой болезнью Гиш пережил потрясение. Отряды неприятеля напали на конвой, который он возглавлял. Перебили его людей, только он и выжил. Такое на войне случается и Гиш это знал не хуже других, однако на карту было поставлено его будущее при дворе. Людовик XIV его не любил, даже на его успехи смотрел равнодушно, что тогда говорить о его неудачах: мельчайшая из них могла сыграть против него. А потому Гишу надо было реабилитироваться перед королём за дерзкие выходки дней давно минувших. Его подвиги и отвага должны впечатлять, а все задания завершаться удачно. Потеря стольких солдат портила его план. Когда Гиш слёг, все посчитали, что от расстройства. Однако Лувиньи позже осознал, что брат уже довольно давно чувствовал себя неважно. Только он не жаловался и не обращался к врачам. С каждым днём Гишу становилось хуже. Он цеплял за жизнь, боролся, но недуг оказался сильнее. Когда он понял, что уходит, то как будто смирился. Но Лувиньи был уверен, что брату понадобилась вся его воля, чтобы не роптать… Маникан слушал графа потрясённый. От сильных эмоций кружилась голова. Он хотел что-то сказать, но в горле пересохло. Он откашлялся, сделал несколько больших глотков вина. Лувиньи последовал его примеру. Они пили молча и смотрели на огонь, каждый был погружён в свои мысли. Но потом Маникан стал украдкой смотреть на графа. Чем дольше смотрел, тем сильнее Лувиньи напоминал ему Гиша. Лувиньи это заметил и смутился, догадавшись, о чём Маникан думает. - Я далеко не так красив, верно? – усмехнулся он. Вместо ответа Маникан подался к нему и поцеловал. Лувиньи отпрянул, чуть не опрокинувшись вместе с креслом, но Маникан его удержал. - Однако вы мне нравитесь, - мягко сказал он. Лувиньи покачал головой. - Только потому, что я его брат. Вы нашли немного сходства и… Маникан не дал ему договорить, поцеловав снова. Лувиньи охватила ярость: это так унизительно быть желанным только из-за сходства с кем-то! Но Маникан не давал ему вырваться, целуя его настойчиво и пылко, и Лувиньи тоже начал ощущать возбуждение. И страшно разозлился на себя. До чего он жалок! Так изголодался по доброму отношению, что готов поддаться любой ласке! В глазах защипало и предательские слёзы увлажнили его пылающие щёки. Маникан отстранился наконец, глядя на Лувиньи в недоумении. Тот попытался отвернуться. Но Маникан взял его за подбородок, смахнул слёзы. - Я давно к вам приглядываюсь, - признался он. – Но ничего не предпринимал, сомневаясь, что вам может быть интересен бывший любовник вашего брата. Лувиньи колебался. Ему очень хотелось верить, что Маникан его желал, не как брата Гиша, а как привлекательного мужчину. - Мы можем утешить друг друга, - предложил Маникан. – Или можем разойтись. Прошла минута, за ней другая, а Лувиньи не уходил. Тогда Маникан взял его за руку и повёл к постели. Они стали раздеваться, с любопытством поглядывая друг на друга. Между ними не вспыхнула страсть, они просто хотели близости. Лувиньи позволил овладеть собой. Встал на четвереньки, а Маникан пристроился к нему сзади. Он был осторожен, но в то же врем искусен. Лувиньи, обычно столь сдержанный, под конец стонал на весь дом. Маникан вернул жар в его тело, которое так долго ощущало только холод и усталость. После он лежал на спине, чувствуя, как из него вытекает семя, а Маникан сидел рядом и гладил шрамы на его теле. Их у Лувиньи было немало – память о битвах, в которых ему довелось поучаствовать. - Я бы хотел, чтобы это не стало единственным разом, - тихо сказал Маникан. - Значит, мы хотим одного, - отозвался Лувиньи. Смущение между ними не исчезло. Всё было бы проще, не связывай их Гиш. Но их потянуло друг к другу, сопротивляться этому не было причины. Они были знакомы много лет, но поверхностно, теперь предстояло открывать друг друга, словно они незнакомцы. Но они не были против.