his bitch

он был диктатором. чётким, жёстким, не терпящим возражений. он был диктатором во всём, и люди были не важны, он мог таким быть со всеми. с каждым. поэтому он сводил с ума. сводил с ума, когда слегка касался чиминовских бёдер, рычал в ухо, заставляя парня развернуться, а затем резко вжимал его в поверхность стола. он так игриво проводил по спине парня вдоль позвоночника, останавливался у поясницы и шептал, требуя дрожать немного меньше. мимолётно касаясь, он снимал с пака свитер и примыкал губами к шее, спускаясь ниже по гладкой коже. и, о боже, его руки на бёдрах смотрелись просто великолепно. он так крепко сжимал ладони, что парню приходилось ещё несколько дней ходить с синяками и вспоминать. вспоминать, как он вытягивал руки чимина над его головой и прижимался пахом к ягодицам, пока связывал запястья вместе. а потом он ладонями плыл вниз по хрупкому телу, будто пытаясь сжать, запомнить силуэт. проводил под резинкой брюк пальцем, еле-еле касаясь кожи, и, совсем не щадя, шлёпал по ягодице. чимин вскрикивал. каждый раз это было больно, и к такой боли он привыкнуть не мог. поэтому нравилось. всегда, как будто в первый раз. — ты такой громкий, — вновь шёпот раздавался на ухо, но через секунду он вновь отстранялся, шлёпая лишь сильнее. — мне нравишься ты таким. и снова удар. и слёзы могли сколько угодно литься из глаз чимина, но он не жалел. да и, скорее всего, просто не желал делать этого. — такой слабый передо мной… — говорил он уже громче. — это бесконечно мило, детка. и, чёрт, кто бы мог подумать, но чимин был готов кончить уже после его «детка». и это могло быть сколько угодно пошло, ему всё равно нравилось. нравилось так, как ничто не нравилось в этом мире. наверное, потому что это сносило крышу. ровно в той же степени, как и то, что он останавливался, слегка огладив ягодицы, а затем просовывал руку между столом и паковским телом, расстёгивая ремень и едва-едва касаясь чужого члена сквозь ткань одежды. тот скулил. скулил и слегка вертел бёдрами, показывая то, что он хочет… — как же ты чертовски красив, — вновь следовал шёпот, и чимин чувствовал, как брюки вместе с бельём ползли вниз, оказываясь у щиколоток. он наклонялся и целовал чужие бёдра, прикусывая иногда, оставляя следы. убирал брюки из-под чужих ног и рывком вытягивал ремень. — красивый, но такой непослушный, — складывал ремень пополам и щёлкал, заставляя чимина дёрнуться. — не шевелись. сегодня тебе нельзя шевелиться. он снова вжимался пахом в чужие ягодицы и вёл дорожку поцелуев от уха и до лопаток, не оставляя, кажется, ни одного нетронутого участка кожи, а затем отстранялся, замахиваясь и нанося удар. — я хочу, чтобы ты знал, — произносил он и вновь бил, заставляя парня вскрикнуть. — это вовсе не из-за твоего дружка, — удар. — и даже не из-за его чувств, — удар. — я знаю, что тебе, — удар. — кроме меня, — удар. — никто не нужен. он останавливался и снова ладонью оглаживал покрасневшую кожу, замолкая всего на минуту. чимин же просто выдыхал в этот момент, стараясь не жаться ближе к тёплой ладони. — это из-за того, что, — снова следовал замах и удар. — ты не сказал мне правду, — удар. — сейчас мы бы занимались умопомрачительным, — удар. — сексом, — удар. — если бы ты просто, чёрт возьми, сказал правду, — снова удар, и ремень улетал куда-то в сторону, а намджун лишь выкрикивал неожиданное для себя «ясно?» и чимин в ответ лишь кивал, прикрывая глаза и расслабляясь. «да», — произносил он следом и, шмыгнув носом, ждал, пока ким разрешит ему подняться. — вставай, — бросал по итогу тот и скрывался за дверью в ванную. — и не смей к себе прикасаться. впрочем, чимин и так знал, что никто не позволит ему снять возбуждение, знал изначально, потому, вздохнув, плёлся в спальню и переодевался в пижаму, скуля, когда резинка проходилась по эрегированному члену. затем падал на кровать спиной и шипел от жгучей боли, но кайфовал. дико кайфовал от такого джуна, который стоял под душем. он проводил рукой по своему члену, в голове рисуя чимина рядом, и обильно кончал, совсем тихо произнося имя парня. он, безусловно, любил, но так обидно порой было от поступков парня, что злость превращалась в это, а чимин чувствовал себя виноватым, потому забирался к парню на колени, как только тот выходил из душа, и целовал. умопомрачительно, крышесносно целовал, шепча извинения и прижимаясь ближе. намджун прощал. прощал всегда. прощал каждую выходку, заскок, слово и просто обнимал, поглаживая по спине. намджун прощал многое и простить мог ещё больше ровно до того, как пак ему изменил. он не нуждался ни в ком другом, он не хотел никого другого, но сделал это, разрушив всё. разрушив себя. кима. разрушив их отношения, любовь. всё. и вина съедала изнутри. съедала всегда, но поделать он ничего не мог. намджун ушёл из его жизни. *** — эй, пак, опять грустишь? — девушка проходит на кухню и наливает себе чай. — сегодня сюда заедет ещё один парень. комната пустует, я решила сдать её. — ну и правильно, — натянуто улыбается чимин. — да хватит сопли пускать. прошло уже полгода. найди себе кого-нибудь. парень, который к нам заселяется, очень красивый, кстати. замути с ним, — задорно смеётся сон ми и хлопает друга по плечу.