Огни холодного Самайна

      «Вряд ли бы он прожил те два дня», крутилось в голове у Фрэнсиса, когда он, едва ли привыкнув к позабытому ощущению безопасности, сидел в каюте «Энтерпрайза» и смотрел на собственное отражение в красноватой глади горячего чая — давненько он его не пил. То же самое, почти теми же словами, повторял старик Бридженс, в тот роковой вечер показавший Крозье, содержимое какого пузырька убьёт измученного болезнью Джеймса. Единственное, что было понятно им обоим, им, сокрывшим правду от остальных уцелевших членов экипажа — то, что подобные увещевания были лишь попыткой успокоить и оправдать самих себя. Фрэнсис старался не смотреть в глаза Джона Бридженса, всякий раз видя там неизменное напоминание о том, что же Крозье наделал собственными руками, в порыве отчаянной жалости поддавшись просьбе Фицджеймса, и это бередило и без того израненную душу капитана, в которой почти погас пресловутый огонёк стремления к жизни.       «Тебе надо было продержаться всего лишь два дня», перед тем, как отойти ко сну, Крозье снова начинал гонять эту мысль по кругу — мысль, что заявила свои права на разум, изводя Фрэнсиса днём и ночью. Мысль точила его что на пути в Британию, что на трибунале, мешая слушать процесс; мысль заставила снова взяться за бутылку виски, стоило Крозье оказаться предоставленным самому себе на краю крошечной деревушки где-то неподалеку от того места, где прошло его детство. Дом Фрэнсиса стоял на самом отшибе, и порой, туманным утром, с крыльца Крозье не видел даже очертаний соседских домов — да и не хотел, в общем-то, видеть. Капитан в отставке практически сразу заработал в деревне славу опустившегося пропойцы, чей круг интересов совпадал с окружностью горлышка бутылки крепкого пойла. Вдобавок ко всему он вел затворнический и нелюдимый образ жизни. Впрочем, общественное мнение было последним, что могло обеспокоить Крозье, с таким безразличием воспринимал он теперь окружающую действительность.       Дни летели незаметно — вернее, за отсутствием надобности, Фрэнсис даже не переворачивал календарь, да и какой год сейчас был на дворе, Крозье тоже не волновало. Оценка погоды с его стороны сводилась к тому, не жарко ли будет в бушлате во время крайне редких вылазок из дома за выпивкой, и не слишком ли холодно будет без него. Лишь к осени Фрэнсис задумался однажды о том, что стоило бы приобрести новый бушлат, ведь старый, долгое время служивший ему верой и правдой, совсем истрепался, вот только при выборе обновки предпочтение в итоге было отдано нескольким лишним бутылкам виски.       Однажды, когда стало ощутимо холоднее, Крозье увидел на покосившемся замшелом заборе тыкву, надетую на один из кольев. Вернее сказать, то, что осталось от тыквы — какие-то сорванцы вынули из неё все внутренности и вырезали зловеще ухмыляющуюся рожицу. Фрэнсис был уверен, что сделали это именно дети. Он помянул проклятых негодников определенными словами, чересчур крепкими даже для ирландского пьяницы, пока снимал тыкву и швырял её прочь, на дорогу, ведущую от дома. Невольно Крозье припомнил, что когда-то поздней осенью, в далеком-далеком детстве, они с братьями тоже украшали тыквы к празднику, и он болезненно поморщился, уходя в тёмный сырой дом. Эти воспоминания достаточно легко оказалось вытеснить стаканом дешевого виски. Безучастно глядя в стену рядом с окном, за которым на улице становилось темнее и темнее, Крозье постепенно впадал в пьяную полудрему, он ещё не спал, но и бодрствованием подобное состояние трудно было бы назвать. Это продолжалось до тех пор, пока за окном не промелькнули тень и несколько огоньков, явление которых заставило Фрэнсиса прийти в себя. Ветер стих, и Крозье слышал шорох опавших яблоневых листьев под ногами непрошенного гостя, поднявшегося на крыльцо и теперь застывшего за дверью словно бы в неловком замешательстве. Фрэнсис давно не был так перепуган, и потому схватился за первый попавшийся на кухонном столе нож, так что, когда визитёр постучался, бывший капитан уже был наготове, он распахнул дверь и занес руку для удара.       — Второй раз, боюсь, не выйдет, — металлический звон выпавшего из рук ножа на мгновение заглушил тихую речь гостя, при виде которого Крозье моментально протрезвел, хоть и покачивался на ватных ногах нетвёрдо. На его пороге стоял Джеймс, Джеймс, которого Френсис не чаял увидеть даже во снах, Джеймс, чью голову украшал теперь венок из хрупких красно-оранжевых осенних листьев с причудливо вплетенными в него свечами, а по бледному лицу теплыми каплями стекал воск. Командор улыбался, но странной, мертвецкой улыбкой, от которой Крозье пробрало до самых костей, особенно когда он заглянул в полуприкрытые глаза Фицджеймса, не припоминая, чтобы они при жизни имели оттенок солнечного балтийского янтаря.       — Джеймс, ты же…       — Знаю, знаю, что ты хочешь сказать. Что мои белые обглоданные кости на далеком чужом берегу сушит арктический ветер? – в голосе Джеймса слышалась игривая насмешка, но глаза — черт, как же Крозье боялся этих глаз, — оставались такими же безжизненными, без единого движения и оттенка чувств.       — Вообще-то, да, — Крозье нахмурился, скользя взглядом по прикиду Фицджеймса, лишь бы не смотреть ему в глаза. Создавалось ощущение, что Джеймс, патологический чистюля, изменил самому себе, поменявшись, по всей видимости, одеждой с огородным пугалом, такой изношенной и потертой она была, с приставшей кое-где желтоватой соломой. Трухлявая ткань тут и там разорвалась, и сквозь прорехи Крозье видел, что из груди Джеймса тянутся тёмные ветви, на которых гроздьями висят налитые соком алые ягоды. К ним Фрэнсис так или иначе невольно возвращался взглядом.       — Хочешь попробовать?       — Ты, видать, решил наконец взять реванш и попотчевать меня чертовой волчьей ягодой? — мрачно усмехнулся Крозье, понимая, что пояснений от Фицджеймса он, как обычно, не дождётся. В его словах звучало лёгкое отчаянье и горечь — только опустившийся до конца человек вздумал бы шутить подобным образом с тем, кого сам однажды отправил на тот свет. И, помня об этом, Фрэнсис послушно открыл рот, чтобы Джеймс положил ему на язык ягоду — красную, упругую, разлившуюся во рту терпким соком, у которого почему-то был солёный привкус крови. Или это был вкус сухих губ Фицджеймса, коснувшихся губ Крозье в лёгком поцелуе?       — Я пришел не к тебе, а за тобой, — Фрэнсис не заметил, как в руках Джеймса оказался второй венок — точно такой же, с пылающими свечами меж ажурных осенних листьев, но позволил водрузить убор себе на голову. Вглядываясь в бледное лицо командора с нескрываемой тревогой, он крепко взялся за предложенную руку.       — Идём, — прошелестел Крозье и кивнул, переступая порог собственного дома. Он задрал голову. С тёмного неба шёл снег — крупные белоснежные хлопья плавно опускались вниз, и Фрэнсис, шагая в разгоняемую свечами тьму за командором, невольно вспомнил их с Джеймсом походы по ледяной пустыне, когда держал его за руку точно так же, и они шли вперед, будто заблудившиеся, отчаявшиеся дети. Однако теперь, Фрэнсис знал это, не будет отчаяния, не будет одиночества, не будет неизбывной тоски и грызущего чувства вины, только зовущая осенняя темнота, огни Самайна и нечеловеческий стук сердца Джеймса, идущего рядом, так близко, тук-тук, и сердце Фрэнсиса вторило ему.

***

      — Финн, чего ты уставился? Пошли уже! — ворчит женщина, уперев руки в бока. Ей, как и многим другим, не доставляло удовольствия ходить мимо дома нелюдимого забулдыги, но в этот раз её муж углядел, что пьянчуга лежит на крыльце, не шевелясь.       — Да налакался он опять, вот и валяется, пошли. Это не наше дело. Финн! — она решает остаться в стороне, пока Финн, добрая неравнодушная душа, идёт к дому, чтобы посмотреть, в чём же дело.       — Эй, Фрэнсис. Фрэнсис! — окликает Финн лежащего лицом вниз на пороге дома мужчину, удивляясь венку из листьев на его голове, и особенно проглядывающим в нем свечным огаркам — что уж говорить, Крозье никогда не производил впечатление человека, которому пришло бы в голову заниматься дурацкими праздничными украшательствами. С большим трудом мужчина переворачивает Фрэнсиса на спину и тут же отшатывается, с оторопью глядя на счастливую улыбку, застывшую на бледном мёртвом лице.