Сладкий октябрь

Иногда нужно остановиться и обернуться.

                     Часто мы не знаем, кто мы есть. Не знаем, чего хотим, что ищем. Часто мы забываем о себе (если когда-нибудь вообще помнили). Мы теряем себя в стремительном потоке жизни. Нашей жизни — не чьей-то другой. Так почему мы не делаем ничего для себя? Зачем жертвуем собой в угоду другим? Мы путаем фальшивую любовь с настоящей и искренней. Мы не различаем заботу и желание задушить рамками — тесной пустой коробкой, в которой не остается ничего, что дорого, что является частью нашей личности. Там серо и пусто. Пустынно. Затхло. Мертвенно. Люди все перепутали.               В этой пустой коробке до отвратительного «правильно». Это вот общественное «правильно», как в классических школах для девочек, где серые платья, идеально выглаженные блузки и накрахмаленные воротнички. Где за маленькое пятно или крошечную складку тебя заклеймят и с позором сбросят в еще более узкую коробку. В коробке осень воняет сыростью, веет сквозняком, а ледяные капли беспощадно бьют снаружи, норовя разъесть хлипкий барьер. В коробке все именно так, как одобряют люди; в коробке нет ничего лишнего, но в ней все так же страшно, как и без нее. Нет, в ней даже иррационально страшнее, но бежать некуда и остается только забиться в угол испуганным дрожащим комком. А дождь все хлещет по размякающей коробке. На душе холодно. Душа простыла и давно уже тяжело болеет. Жаль только, что как в фильмах не бывает: ни магии, ни волшебного «в нужное время в нужном месте», и часто брошенные котята гибнут, не в силах справиться с суровым миром. Это не их вина. И не в дурацком законе природы, где должен выжить сильнейший. Просто кому-то на определенном этапе жизни нужна помощь. Возможно, магия существует. Быть может, она зовется судьбой или кармой — ей придумали множество имен и значений. Но это всегда удивительно. Случай один на миллион — везение ли? Просто стечение ряда обстоятельств, времени, людей, и вот вдруг из опустившейся было темноты с силой выдергивают. — Так, и кто тут у нас? — Голос приятно-хриплый, низкий. Пальцы цепкие, крепко держат, но вместе с тем и осторожно, чтобы не раздавить хрупкое тельце. Зверек едва дышит, таращится стеклянными глазами удивленно, не понимает, что происходит. Но взгляд постепенно проясняется к удовольствию Голоса. — Привет, — парень улыбается, смотрит открыто, внимательно. Ему парадоксально хочется доверять, хотя подозрительно и страшно — не считая добрых глаз и открытой улыбки внешне он кажется опасным. К таким учили не подходить на километр. Такие обычно плохие и делают больно. А он чешет за ушком и называет девочкой. Ну спасибо, хоть с пацаном не спутал, а то расстраиваться уже дальше некуда. — Меня Юнги зовут. Юнги? Какое необычное имя, так с ходу и не поймешь, чье оно. Откуда он вообще взялся, этот человек с кошачьим именем? — Ты знаешь, что ты очень счастливая? Коты калико приносят счастье. — Вот именно, коты. — Не только коты, не занудствуй. — А ты не умничай. Так и познакомились. *** На котенка было грустно смотреть: мокрый, хилый, со свалявшейся шерстью, глаза погасшие. Боится еще каждого шороха, а в особенности — Юнги. Этого странного человека, который осматривает раны, осторожно оглаживает, ухаживает. Он особенно пугает. Вся эта доброта — она неспроста. Так учили, так завещали родители. Ему совершенно точно что-то надо. Лапку на удачу? Хотя так обычно поступают с кроликами. Но вдруг кролика просто не получилось достать? — Ну что ты зыркаешь? Не съем я тебя. — Подавишься. Он насмешливо фыркает и обнажает зубы в совершенно открытой бесячей десенной улыбке. Ну и что смешного? Бесит. И он, и его улыбка. — Маленькая, а когти острые. Защищаться можешь. Что это? Одобрение в его глазах? Она пока не знает о шутке «Юнги не воспитывает слабых девочек». — И много у тебя таких было, на передержке? — Только заявилась ко мне на порог, и уже ревнуешь? — Еще чего. — Ну-ну… Снова улыбается. Уже мягче, растягивая красивые губы в совершенно очаровательной кошачьей улыбке. И когда бесячая улыбка успела стать очаровательной? У него такой мягкий глубокий взгляд, что вдруг забываешь все буквы и родной язык в целом, и просто смотришь в одну точку. В темную коробку пробился солнечный луч, и теперь все внимание перешло на него. А надо бы на то, что он освещает. *** — Да кто ты такой? — Человек, — он пожимает плечами, а ее взгляд вдруг цепко впивается в кожаную куртку. — Это что такое? — Это? Эм… косуха? — Кожаная? — Кожаная. — Значит, она еще и пахнет кожей? — И на ощупь приятная. — Иди к черту. — ??? — Снимай ее. — З-зачем? — Не нервируй меня! Кошки иногда очень странные. Вот с собаками как-то понятнее. *** Когда всю жизнь обращаться с животным как попало, оно в конечном счете становится забитым и перестает доверять людям. Даже домашнее животное, которое все равно в слепой любви тянется к людям. К тем, кого считает своей семьей — хорошие-плохие, а родные, привычные. Которые должны защищать и любить. Должны. Но кто-то не любит, а кто-то любит слишком по-своему. Котенок долгое время осторожничал, пугался каждого звука в новом доме. Не доверял. Ведь и этот человек может сделать плохо и больно. Он и выглядит как-то… холодно? Строго? Немного дерзко. Да и рассказывают о нем… Нет, он совершенно точно сделает больно. Он такой же как и все ему подобные. Это слишком. Она не выдержит. *** — Почему ты называешь меня котиком? — Потому что ты похожа на котика. — Знаешь, в этом доме кот как раз ты. — Неправда. Ты похожа сильнее. — Ты со стороны себя не видел! — Ты себя — тоже. *** — Эти песни… Это все ты написал? — Да. Она стоит на пороге, слегка взъерошенная, кутается в огромный плед едва ли не до самого носа, и только сверкает карими глазами на него, с пытливым любопытством. — Любишь музыку? — Хорошую — люблю. У тебя она хорошая. — Правда? — И снова эта ужасно, отвратительно очаровательная улыбка. — И с душой. Она стремительно разворачивается и скрывается раньше, чем Юнги успевает что-то ответить. Он сидит в своем кресле и с усмешкой смотрит на захлопнувшуюся дверь. *** Быстро прорастает трава после дождя. Сочная, ярко-зеленая, пышущая жизнью, знаменующая расцвет весны. Быстро вырастает все на этой земле — так заложено природным циклом. Доверие и погубленная было жизнь собираются медленно и по крупицам. Иногда с трудом. Но это уже не боль, а приятные хлопоты. Когда вдруг находишь, чем себя занять, да так, что это увлекает и в кои-то веки приносит осознанное удовольствие. Для себя. Не для кого-то. Новое соседство становится терпимым. Оно все еще инородно, но скорее даже будоражит и развлекает. — А ты не такой уж и злой. — Я не злой, — с явным недовольством огрызается он, возмущенно надувая губы. В такие моменты парень невольно переходит на сатури. Диалект его родины такой… — Красивый, — мечтательно тянет она, вызывая еще больше удивления, но вовремя опомниться не успевает. — Шучу! В смысле… — стараясь не ловить на себе испепеляющий взгляд, — Ты очень мягкий и ранимый. Извини. — За что? — За то, что сначала могла обидеть. — Я ранимый, но все еще могу надавать тебе по заднице. — Грубиян. Она вновь стремительно уходит, отсекая хриплое хихиканье от себя запароленной дверью студии. *** Она не признается, что голос Юнги давно уже помогает ей жить. Собирать себя заново. Прислушиваться, удерживать себя здесь. Этот мир… начинает вибрировать подобно графику звуковой дорожки, так, словно его голос и есть единственная музыка. Он запускает сердце. Он заставляет его работать. Все чаще, сильнее. Качать кровь, разгонять ее по телу. «Живи» Живет. Пока еще до конца не понимает, зачем. Просто слышит и слушает. Живет. Понемногу начинает вспоминать. — Ты только дыши, — звучит низко в ушах, будто по-настоящему, рядом. — Дышать не забывай. Голос слегка насмешливый, но явно от удовольствия, и явно выбивается из настроения композиции. Стоп, этого в тексте не было! Она рывком сдергивает наушники и испуганно оборачивается, встречаясь глазами с лисьим прищуром. Совсем близко, почти вплотную. Юнги стоит, наклонившись над диваном и улыбается слишком довольно. — Нравится? — Чт-то? — Песня. Нравится? — Не колыбельная, конечно, но пойдет. — Наконец удается совладать с собой, хотя и с трудом. Хитрый прищур практически превращается в полумесяцы. — Хочешь колыбельную? «Да!» — хочется закричать, но девушка сдерживает себя и просто молча коротко кивает. Это веселит Юнги. — Вредная до невозможности. — Учусь у лучших. Усмешка у них одинаковая. *** Колыбельная не получилась. Юнги опять понесло черт знает куда, и получились какие-то качели. Но ей нравится. Сидит в кресле, забравшись с ногами и сложив руки на коленях, смотрит в экран и внимательно слушает. Даже дыхание затаила. Едва ли не подрагивает. Иногда ему кажется, что подрагивает и что-то мурлычет в унисон под нос. Когда слышит его голос на записи. Занятно-то как… — Ну как? — Красиво, — выдыхает она почти шепотом и поворачивает к нему голову. Эти карие, так непохожие на их, глаза… — Но это не колыбельная. — Да, — Юнги смущенно улыбается и тянется рукой к затылку, — не вышло. Не поймал мысль за хвост. Девушка смотрит долго, внимательно, а после тянет руку к его, опирающейся на стол. Юнги почти физически вздрагивает и молится, чтобы его предательски заходящееся сердце не было слышно на всю комнату. Спокойно, это просто рука. Просто… Она мягко берет его ладонь в свою. У нее руки теплые и очень мягкие. И осторожные. Почти невесомые. Так необычно… — Странно. Ты же так крепко держишь. Как это не смог удержать мысль? Он завороженно разглядывает слегка склонившуюся на бок голову, молчит, кажется, слишком долго. Не знает, что сказать. Ему просто хочется держать ее за руку. — Будешь моей Музой? Смешок. — Я буду твоим котиком калико, который отловит все твои мысли и соберет в кучу. Так будет эффективнее. — И правда. Он улыбается, разглядывает этот маленький пушистый комок тепла. Тепло… Живое тепло, в котором трепещет жизнь. Люди на самом деле очень хрупкие. Их жизнь так легко оборвать, что это осознание пугает до чертиков. Это пугает настолько, что Юнги тянет руку на себя, заставляя девушку подняться. Босые ступни утопают в мягком ворсе ковра, а от движения волос, одежды, смутно знакомый из самого детства запах вновь пробуждается и обволакивает легкие. Юнги молча притягивает к себе девушку со всей осторожностью, на которую способен. Он забывает, что она может сопротивляться. Хотя могла бы. А она даже не думает об этом. Молча утыкается носом в его куртку и замирает. Пальцы с хрупкой осторожностью касаются волос. Юнги старается не дрожать. Но что делать, если теперь гулко отстукивающее сердце она прекрасно слышит? Буквально чувствует. Так смущает. А еще она дышит. Она теплая, иррационально близкая. — Живая. — Ты меня с того света выдернул, ты знаешь? За руку просто сдернул обратно. — Знаю. Я чувствовал твое состояние. Она вдруг вскидывает голову, заглядывает в глаза снизу вверх, почти облокачивается подбородком на кожу куртки, не дававшую ей покоя все это время. — Как ты меня нашел? — Сам не знаю. Юнги касается пальцами ее лица, медленно убирает непослушные каштановые локоны. Она смотрит так… знакомо. Так глубоко и преданно… И бесконечно тепло. Подставляет свои раны, чтобы он осторожно провел по ним пальцами и залечил. Внимательно изучил каждый шрам, поцеловал, исцелил. Черт, это все наяву? — Ты пахнешь как ежевичный куст. — Иногда я пахну, как ежевичный лес. — Хочу это застать как можно скорее. — Ты с ума сойдешь от запаха. Ее смех, ее насмешливые нотки в голосе... Жива... Он обнимает ее крепче, сильнее, почти забываясь. Утыкается носом в ее волосы, вдыхает любимый запах, умноженный на живое тепло, прикрывает глаза и блаженно шепчет: — В самый раз.