Немного в отношениях

Телефон пиликнул принятым сообщением с приглашением на вечер субботы. Брок ответил отказом и убрал его обратно в задний карман джинсов. — Опять кого-то послал? — хмыкнул Роллинз, допивая ром. — Можно и так сказать. Брок не любил постоянные отношения, не видел в них смысла. Зачем себя ограничивать одним партнёром, когда, посвятив пятницу загулам по барам, в субботу можно необременительно зажигать с Кристи из статистики, а в воскресенье поехать на пикник с красавчиком Джейкобом? И в понедельник ни о ком из них не вспоминать. Идеально. Новый день — новое любовное приключение без всей этой занудной обязаловки, скучных праздничных ужинов, поездок к родственникам, знакомства с родителями и обязательной, сводящей зубы верности. Что делать, если тебе понравился новенький из Беты, или Медалин из отдела кадров специально ради тебя купила новую узкую юбку? Правильно — валить и трахать. Брок не был мудаком, ну разве что до определенных пределов, не был блядуном, просто предпочитал легкость каким-либо долгам и всегда предохранялся. — Тебе не понять, что это такое — возвращаться домой, где тебя ждут, — вздохнул Джек и накрыл стакан ладонью. — Не понять, — оскалился Брок, проводив заинтересованным взглядом одну из официанток, хотя Джо и не одобрял заигрывания с его девочками. — Да мне и так неплохо. А ведь действительно, чего плохого в таком отношении к жизни? Только иногда одолевала усталость, хотелось чего-то другого, настоящего, но такие мысли отпускали быстро, стоило очередной упругой заднице или длинным ногам промелькнуть на горизонте. Собственная беспринципность только один раз дала осечку, на Кэпе. Одноразовый перепих на скрипучем диване в тренерской отчего-то остро отложился в памяти, грозя из крутой эротической фантазии перерасти в полноценный кошмар. Роджерс снился ночами на пару со своим долбанутым дружком, грезился наяву, прятался в тенях, светил охрененной задницей на миссиях, ею же доставлял неудобства определенного плана в тренажерке. И все бы ничего, можно было бы повторно попытаться к нему подкатить, несмотря даже на Барнса или к ним обоим, лучше сразу два члена, чем просыпаться со стояком и спускать вхолостую, но чувство самосохранения прямо вопило не влезать во всё это ни в коем случае. Кончится плохо. Но когда Брок кого слушал? А потому даже не удивился, когда в понедельник вместо того, чтобы привычно обойти Баки ебаного Барнса по широкой дуге, застав его в тренажерке, залип, разглядывая капельки пота, стекающие по сильной шее за ворот тесной футболки, острые скулы, прихотливо вырезанные природой губы. Не удивился и тому, что интерес оказался замечен. Барнс отложил тяжёлые гантели в сторону, поднялся со скамейки и глянул так, что Броку показалось — его либо пристрелят в самом ближайшем будущем, либо трахнут прямо здесь на матах, несмотря на толпу народа и вездесущие камеры. В паху потяжелело. Брок развернулся на пятках. Надо было немного остыть, привести себя в относительную норму или подрочить, в конце-то концов. Барнс был хорош, и Брок понимал Роджерса, который надышаться не мог на своего астрального близнеца, а вместе они, наверное, и вовсе опасное для психики зрелище. Два самых отпадных мужика столетия в одной койке — мечта или сумасшествие? Но определённо не про его честь. Брок тщательно запер за собой дверь тренерской и привалился к стене, пару раз для верности приложившись о неё затылком. Но идиотские мысли о том, как бы эти блядские губы смотрелись на его члене, из головы идти отказывались. Во вторник проблема только усугубилась. И если усланный в одиночку Роджерс приходил только во снах, то Барнс, будто издеваясь, появлялся везде, где был Брок, словно преследовал. И выглядел при этом до невозможного невинно, словно это не он за каким-то непонятным хреном спустился в архив, а вообще ходит сюда как на работу, а Броку все это только кажется. И вообще, не надо быть таким мнительным. В среду Брок с кристальной ясностью осознал, что сходит с ума, потому что не нашёл ничего лучше, чем, обнаружив Барнса в душевой, ввалиться в одежде к нему, вжаться в шикарную круглую жопу членом, облапать за сиськи, которые, между прочим, ничем не хуже кэповских, и не получить при этом в морду. Барнс только громко фыркнул, развернулся в объятиях и стёк на пол, притеревшись щекой к вздыбленной ширинке Брока. То, что происходило дальше, ничем объяснить не получалось. Только сумасшествием. Брок знал, что эти двое, Роджерс и Барнс, как отдельная ото всех вселенная, замкнуты только друг на друге. Они не видели никого вокруг, практически не разговаривали ни с кем. Если до возвращения Барнса в мир живых кто-то из посторонних ещё имел возможность приблизиться к Роджерсу, вон, даже Броку раз обломилось капитанского члена, то после любые нерабочие контакты почти полностью сошли на нет. И Брок даже мог их понять. Зачем нужен ещё хоть кто-то? Но Брок прикусил ребро ладони, чтобы не заорать в голос, это тот же самый Барнс сейчас стоял коленями на кафельной плитке и со смаком ему отсасывал, с легкостью индивидуалки забирая до самого горла и жмуря глаза словно бы от удовольствия. Оргазм, словно попадание бронебойной, вышиб мозги на раз. Когда Брок пришёл в себя, о присутствии в душевых Барнса напоминал лишь запах его идиотского цитрусового геля для душа и льющаяся сверху едва тёплая вода. Четверг прошёл относительно спокойно. Барнс все так же маячил перед глазами, раздражал и не давал сосредоточиться ни на чем, кроме него самого. Броку даже на какое-то мгновение показалось, что он за ним приглядывает, не даёт обратить внимание на кого-то другого. Потому что стоило ему приблизиться к кому-то ближе допускаемого рабочим этикетом, Барнс появлялся рядом. — Блядь, — выругался Брок, когда осознал, что за все эти дни ни разу всерьёз не обратил внимания на кого-то другого, сам пристально следя за этим патлатым чудовищем. Надо было что-то делать. Не привык Брок зависеть даже эмоционально от кого-то одного, и происходящее вокруг начинало подбешивать. В снах был Роджерс, наяву Барнс. Роджерс и Барнс, Барнс и Роджерс. Два гребаных идеала, с которыми не получится один раз переспать. Такие навсегда вплавляются в душу. А вот в пятницу Брок с работы позорно сбежал. Потому что вернувшийся после миссии Роджерс добил его самообладание окончательно. Вот какого хера он приперся в общие душевые? Своей что ли не было? Красивый, с идеальным телом. Не человек, а мечта фетишиста. И эти страшные чёрные синяки на бёдрах и груди, неловкое движение левой рукой, словно он бережёт ее, выбили землю из-под ног. Миссия была сложной, страшно сложной, если судить по отметинам на теле и усталости, сквозящей в каждом его движении. По тому, как он приваливался к стене, стараясь сохранить равновесие, как подставлял лицо под струи воды с тихим блаженным стоном, как поморщился, потянувшись за мочалкой. Это и стало последней каплей. Брок, не задумываясь, шагнул к нему, сам выдавил на мочалку голубоватый, пахнущий свежестью гель для душа, развернул не сопротивляющегося Роджерса к себе спиной и пропал. Тихие стоны били по барабанным перепонкам, руки дрожали, ноги подкашивались, но Брок упрямо стискивал зубы, заставляя себя оставаться на месте, только мыть. Только МЫТЬ! Не трогать, не гладить, не вжиматься лицом между лопаток, ничего такого, что стояло ночами перед внутренним взором. Только помощь. Только… блядь… помощь. Когда душ был уже выключен, а в руки Стива перекочевало огромное темно-синее полотенце, Брок хотел было уйти, спрятаться от пронзительного взгляда голубых глаз. Запереться в своей крепости одиночества и воплотить в жизнь все фантазии разом, чтобы хоть остаток дня можно было провести относительно спокойно, а не звенеть яйцами от упоминания Святого Роджерса и его дружка. Но Стив решил по-своему. Он навалился влажной тяжестью, обнял крепко, что не вырвешься, и жарко выдохнул в шею: — Спасибо, заботливый мой. У Брока перед глазами поплыло. Он каким-то чудом вывернулся из объятий, чувствуя что-то новое, неправильное в самом себе, где-то за грудиной, где, по медицинским сводкам, находилось сердце, и припустил из душевых. Ещё не хватало. Только не оно, не то самое, больше похожее на болезнь чувство. Пришёл в себя Брок только на стоянке, вжавшись лбом в холодное стекло своей машины. Руки подрагивали, ладони всё ещё чувствовали гладкость кожи, твердость мышц. Хотелось обратно, заглянуть в глаза гребаному Роджерсу и убедиться хоть в чем-нибудь. Но впервые храбрость, вильнув хвостом, растворилась, оставив вместо себя какую-то болезненную юношескую нерешительность. И это убивало. Несмотря на то, что до конца рабочего дня было ещё три часа, Брок не нашёл в себе силы вернуться в зал из-за мифической возможности встретиться хоть с одним из парочки супердебилов. Надо было отвлечься, забуриться в бар с Роллинзом или сразу позвонить кому-то из всегда доступных любовников и выкинуть из головы… Брок сглотнул, стоило закрыть глаза, даже моргнуть — и он видел перед внутренним взором широкую спину Роджерса, доверчиво подставленную шею, острые пики мокрых ресниц, видел губы Барнса, ярко-алые, натертые, растянутые вокруг члена, слышал его громкие стоны. Брок тряхнул головой. Приложился лбом о руль. Они — болезнь, самая страшная зараза, отравляющая кровь и тело. И самым обидным было то, что Брок где-то в глубине души понимал, что совсем и не против быть отравленным, принадлежать этим двоим на постоянной основе. А вот разум и природное упрямство сопротивлялись. — Соси, — велел он хорошенькой блондинке, хлопнул членом по пухлым, чересчур алым губам. — Давай, милая, покажи все, на что способна. Она старалась, как она старалась, сжимала тоненькими пальчиками ствол, вылизывала головку, давилась, прилежно заглатывая до горла, а Броку было тошно смотреть в эти огромные синие глаза и видеть другого, мерзко от следов помады на члене, от резкого запаха сладких духов, и чужие старания отзывались в груди тянущей болью. Похоже, он попал, вляпался по самые яйца, при том даже не в фигуральном смысле. Трахать красотку в попытке что-то ещё доказать себе, Брок не стал, он честно напоил ее парочкой приличных по стоимости коктейлей и отправил на такси домой, сам оставшись в баре до закрытия. В голове мысли крутились не самые радостные. С каждым новым шотом все яснее вырисовывались в голове перспективы одна забавнее другой. Он влип в суперов, неслабо так влип — принять это оказалось не так и просто, но врать себе получалось всё хуже и хуже. Брок не помнил, как оплачивал заказ и вызывал такси, не помнил, как ехал, а потом тупил около двери из темного дерева, как пнул ее, вымещая злость и растерянность, а вот тёплые руки на плечах, чужое дыхание и уверенность, что приехал правильно, врезались в сознание клеймом принадлежности. — Вот что ты дурак-то такой? — спросила темнота голосом Барнса. — Сколько бегать от нас можно? Пьяный, весь в этой мерзкой помаде, даже хуй и тот… — Бак, — окоротил его Роджерс. Руки на плечах сместились и спине стало тепло, горячо даже. Брок уронил голову на чьё-то плечо, слепо ткнулся носом в шею. — Всё, набегался. Баста. Ты сам к нам пришёл и теперь наш, — кто-то, видимо, Барнс, прижался к груди. — Нагулялся, кошак ебливый. Нагулялся. Да, он нагулялся. Брок попробовал улыбнуться, притереться к внезапно ставшим важными мужикам, хоть к одному из них, сказать что-то очень нужное, вертевшееся на языке, признаться, но сознание решило, что показало достаточно, и отключилось, отправляя Брока в блаженное ничто. Утром они поговорят, обязательно поговорят и решат, что будет дальше. Но то утром, а сейчас — спать.