История Крыс

      У открытого окна стоял подросток, смотрел в щёлочку между домами на мерцающую в ночи Москву и тихо пел какую-то старую колыбельную. Ее вроде пела мать, когда он не мог уснуть.       Он был достаточно высок для пятнадцати лет. Тёмные волосы собраны в аккуратный хвостик, а сам мальчик поминутно щурился — зрение было слишком плохим, а линз всё никак не достать. Тонкий как щепка, казалось, любое дуновение ветра его снесёт Острые скулы и тихий голос. Несколько раз подросток поворачивался, дабы убедиться, что Фёдора не мучают кошмары. В его фиолетово-сапфировых глазах читалось беспокойство. Он давно перестал расти, а процессы в его теле перестали происходить. Его никто давно не звал по имени. Собственно говоря, его тело было мертво и погребено вот уже четыре года. И эти годы его никто не видел и не замечал.       Мальчик абсолютно не понимал, почему всё ещё жив. Иногда, раз в шесть месяцев, он мог выйти из этого странного состояния всего на десять минут и быстро с кем-нибудь пообщаться. Так что после каждого такого разговора считал дни до следующего выхода на свет.       Он никогда не говорил с одними и теми же людьми, и всегда представлялся по-разному. Лишь единожды за эти четыре года он представился своим настоящим именем. Это был разговор с каким-то очаровательно добрым стариком. Они сидели на лавочке. Дедок смотрел за внучкой на площадке и рассказывал о своей жизни. Когда парень уже собрался уходить, старик спросил у «такого хорошего слушателя» имя. И подросток тихо сказал: «Михаил Достоевский. Можно просто Мишель».       Он молил у всего мира, чтобы хоть кто-то его постоянно видел и слушал, разговаривал.       В размышлениях он дошёл до той точки, где нет четкого разделения мира, все стёрто, и есть только факты произошедшего. Не было осуждения или отвращения, радости… Эмоциональная окраска почти исчезла, и его это немного беспокоило, но лишь в те моменты, когда он об этом задумывался. Всё, что хоть как-то волновало его — младший брат.       На улице начало светать. Дождь за окном успокоился, и даже тучи немного разошлись. Люди постепенно заполняли улицу. Город вновь начинал работать на полную.       Фёдор проснулся в шесть утра. Не то чтобы Достоевский ранняя пташка. Нет. Он просто был не способен спать дольше четырёх часов за раз. Чаще всего он не помнил свои сны, поэтому предпочитал думать, что ему вовсе ничего не снилось.       Подойдя к окну, Фёдор отодвинул шторку, и посмотрел, что творится на улице. Ничего не поменялось: всё тот же вид на ободранный угол дома, вдребезги убитый асфальт, мусор, разбросанный буквально везде, и весьма скудное освещение. Шторку закрыли обратно.       Фёдор не считал это заведение ужасным или отвратительным, просто ему было без разницы, где он живет: в трущобах или в элитном отеле.       Он четыре года подряд был сожителем Гоголя, и в первый месяц после побега, когда всё было очень плохо, им пришлось жить практически на улице. Достоевский почти ничего не помнил о том моменте жизни. Он вообще старался нарочно не вспоминать тот период, ведь за ним неизбежно вспомнится лужа крови, мертвый взгляд, холодное тело и застывшая улыбка брата. И мольбы не покидать так рано. Холод, ужас, паника — все это было тогда испытанно впервые в такой силе. Спустя два месяца после смерти брата, Достоевский начал считать, что смерть Мишеля — ни что иное, как наказание за способность.       Фёдор не хотел этого всего, он хотел лишь спокойно жить.       Отец считал эсперов за террористов. Он, конечно, не говорил, что все они должны умереть, но Михаил Андреевич явно недолюбливал их. «Опьянённые своей особенностью, своей силой и превосходством, идут добывать лёгкие деньги» — это то немногое, что помнил об отце Фёдор. Естественно, после пробуждения способности и смерти старшего брата Достоевский не мог оставаться дома. Для него это было просто невыносимо. Каждая вещь, любая фраза в этом месте, все напоминало бы о смерти дорого и любимого всем сердцем Мишеля. Он бы покаялся отцу на следующее же утро. А Михаил Андреевич сразу бы выставил сына на улицу.       И он сбежал. Николай нашел его на окраине соседнего города, после долгих поисков.       Николь всегда был физически сильнее обоих братьев. Он помог Достоевскому доковылять до ближайшего заброшенного здания. Под конец пути Гоголь фактически нес тело Фёдора на руках, ибо тот потерял сознание.       Почти всё, что знал Достоевский о том периоде жизни — рассказы Гоголя. Это он рассказывал младшему из Достоевских, что происходило, пока тот был в забытьи.       Из того времени Фёдор помнил лишь диалог, который произошёл в конце первого месяца.       — Я бежал не от гнева отца. Да, он страшен, когда разъярен, но убегал я не от его гнева.       Это было произнесено хриплым, сухим голосом в сумрачной полупустой комнате, с выбитыми стёклами.       — Почему ты, вообще, бежал, Федь?       Николай повернул к нему голову. Фёдор сидел у колонны.       — Не зови меня так.       — Почему это? Неужто больно взрослым себя возомнил?       Смеясь, говорил в ответ Гоголь. Фёдор же был серьёзен.       — Он так меня звал. И с этого момента я запрещаю кому-либо, кроме «него» звать меня так.       — Но он же…       — Мёртв. Это я его убил. Понимаешь, я! Но не хотел же. Я не знаю, как…       В какой-то момент голос Достоевского почти дошёл до крика, но остановился и стал едва слышимым.       — Стало быть, наш гений, как и я, смертный, эспер!       Ликование в голосе смешалось с сочувствием. Тогда, сразу после смерти Михаила, для Фёдора и Николая наступили тёмные времена. Им было по четырнадцать лет. Уже мёртвому Мишелю — пятнадцать.       Он был свидетелем этой сцены, и всего, что было до этого. И видел, с каким упорством выхаживал Фёдора Николь.       Сам Гоголь, когда ушёл искать друга, понял, что не вернётся, а посему откинул старую фамилию «Яновский» и взял себе прозвище. Впоследствии Николь и Фёдор редко заводили тему о Михаиле. Жизнь, которая на время стала выживанием, потихоньку приходила в состояние спокойствия.       Они никогда не задерживались в одном городе дольше трёх месяцев. И за те четыре года ни разу не разошлись. И поэтому сейчас Фёдору было немного непривычно видеть абсолютно пустую и тихую комнату. Без возни и шума Гоголя все стало совсем мёртвым.       Сегодня надо было арендовать помещение для организации и сходить к Булгакову. Если со вторым все было понятно и ясно, то над первым пришлось рассуждать дольше.       «Арендовать большое помещение на две недели — бессмысленная трата денег. Заниматься здесь делами эсперов и информацией по книге — бессмысленно. Не каждый согласится на пребывание в таком месте. А эсперы, которые сейчас мне нужны, посмеются в лицо над таким. Кафе — не вариант, потому что на счету всего пятьдесят тысяч рублей. А ещё в Петербург ехать, выкупать информацию у одной организации. Стало быть, нужно снять двухкомнатную квартиру. Одна комната жилая, другая для приёмов. Но аренда вновь огромная, если брать в центре… Да и зачем это? Аренду небольшой квартирки на окраинах Москвы бюджет выдержит. Ко всему прочему, за периферией власть следит хуже, чем за центром. К тому же, следующее дело сулит большую прибыль».       Время незаметно приближалось к семи утра. К девяти надо было успеть найти квартиру и созвониться с арендодателем. Фёдор погрузился в поиски. Пока Достоевский решал проблему с временным штабом, Булгаков сидел в своей квартире и пил чай за бумагами. Михаил Афанасьевич только вернулся со смены, и большей частью занимался тем, что смотрел в одну точку с абсолютно пустой головой. Так бывает, когда приходишь уставший с изнуряющей работы.       Кухня, в которой Булгаков сейчас сидел над бумагами, представляла из себя весьма ухоженное и чистое помещение с большим окном, больше похожее на кухню 20-х годов. На полу был положен паркет. Круглый стол, застеленный клетчатой скатертью, стоял ближе к окну. Рядом с мойкой висело чистое зеркало. Шкаф с посудой стоял у самого окна. Здесь было тепло, даже жарко, несмотря на то, что отопительный сезон не начался.       Чай давно остыл, а бумаги так и лежали нетронутыми. В состоянии полусна он находился недолго, его резко выдернула фраза, сказанная с какой-то усмешкой над самым ухом.       — Михаил, а вам не кажется, что пить чай за бумагами во сне — решение, по меньшей мере, идиотское?       В ответ Булгаков лишь обернулся и промычал что-то непонятное, вновь повернулся и стал поспешно убирать бумаги.       Тем временем Фагот, не ожидая приглашения, обошёл стол и уселся на стул, протирая пенсне краем жилета. Появление Фагота для Булгакова было весьма привычным делом. Они с Бегемотом всегда приходили, стоило только Михаилу Афанасьевичу расслабиться чуть больше обычного. Можно сказать, что они были хорошими собеседниками, под стать самому владельцу способности. Фагот всегда был в заношенном, неопрятном клетчатом костюме, штаны которого настолько сильно были подтянуты, что нога виднелась гораздо выше щиколотки.       Закончив протирать пенсне, он отодвинул его, чтобы проверить, нет ли пятнышка на стекле, и затем нацепил его на нос. После этого ритуала Фагот довольно улыбнулся и налил себе чай.       — Фагот, считаешь ли ты странным, того молодого человека?       — Фёдора? О нет… Он не странный. Весьма ожидаемо, что у него за плечом стоит смерть.       Последнюю фразу Булгаков пропустил мимо ушей, ибо сразу после слов «о нет…», Михаил Афанасьевич углубился в чтение. И через несколько минут начал читать вслух.       — В период с 1986 по 1994, систематически каждый год увеличивался процент преступности. Среди задержанных почти 40% — эсперы. Многие из них утверждали, что на кражу, разбой, убийство их вынуждали голод и отсутствие работы, — здесь Булгаков остановился и обречённо вздохнул, — Есть возможность проверить эти данные?       — Выпишите сначала весь список, чего проверить хотите, а потом уже зовите.       С этими словами Фагот исчез, оставив чай так и не тронутым. Булгаков посмотрел ещё раз на бумаги, потом на чай, а после на дверь… Сложил аккуратно документы в папку, опустошил кружку чая залпом, вымыл её и вышел с папкой. Вошёл в кабинет, после чего бумаги были положены на стол около окна, а сам Булгаков наконец-то отправился спать.       Кружка Фагота осталась на столе. К тому времени, как Булгаков отправился спать, Фёдор уже нашёл жилье и собирался звонить арендодателю, но что-то его остановило буквально на секунду. И одно единственное желание затмило все в его голове. Он собрался с духом и всё же позвонил по номеру из объявления.       Весь разговор для него стал неистовым мучением и желанием поскорее всё закончить. Голос в трубке раздражал, Фёдор еле-еле сдерживался, дабы не сбросить звонок. В этот момент его злила каждая мелочь. Свет, обстановка, гнусный голос из телефонной трубки, люди, шум, жёлтые стены заведения — всё это вызывало в Достоевском гнев лишь потому, что мешало и отвлекало от сокровенного желания. Внешне это почти никак не выражалось, беспокойство не было отчётливо видно на его лице, лишь дёрганность в действиях, да и то ее мог заметить лишь тот, кто знал Фёдора давно.       Разговор был окончен, встречу назначали на завтра в семь вечера, и Фёдор с радостью положил трубку. В тот миг, который сейчас казался таким далёким, Фёдор осознал желание высказаться. Говорить вслух непозволительно, особенно сейчас, поэтому Достоевский сел за стол, вынул из папки чистый лист и принялся писать. Нервно грызя ноготь большого пальца левой руки, он что-то поспешно строчил, потом останавливался и поднимал голову от листа; взгляд его упирался в шторы непонятного цвета, после пары секунд он вновь возвращался к бумаге.       Некоторые слова были подчеркнуты, а поля были в многочисленных надписях. Почерк у Фёдора мелкий, ровный, но абсолютно непонятный. Иной раз посмотришь на него и думаешь: "Чёрт знает, что такое… Да, даже если он здесь спрятал формулу эликсира бессмертия, этого все равно никто не разберёт».       Сразу после того, как Фёдор начал писать, Мишель тихо покинул комнату и направился вниз, в холл. Он не любил наблюдать за тем, как брат изливает душу, хоть письма обычно и были адресованы ему, Михаил был твёрдого убеждения, что должен это читать только по окончании написания, дабы не мешать.       Так же старший отмечал, что в такие моменты лицо Феди становилось чуть живее, и в другой раз он оставался в комнате, но не смотрел, что брат пишет.       Михаил всегда хотел ответить на каждое письмо столь же развёрнуто, как писал Фёдор, но об этом не могло бы быть и речи. Как можно ответить хоть на одно такое письмо за десять минут, и главное: как заставить Федю это прочитать? Немыслимо, невозможно. Он с ума сойдёт, найдя у себя в комнате такое. Начнёт подозревать, что за ним следят, подумает, что это такой знак «Мы о тебе знаем больше, чем тебе хотелось бы», так что Михаилу оставалось лишь молча читать итоговый вариант. А потом, пользуясь тем, что его не видно и не слышно, начинать длинный монолог-ответ. В холле не было стульев, поэтому Михаил сел прямо на пол; ему в сущности без разницы: есть стул или нет, он не может испачкаться. Он сел около стены, там, где можно было наблюдать одновременно все двери.       Он любил смотреть на людей, своеобразное хобби… Сейчас из одной комнаты вывалился изрядно пьяный мужчина. Лицо его было красно, сам он еле стоял на ногах, а язык заплетался.       — Слышь! Карга с-ста-старая! Я говорю! … Слышь?! Займи по-братски стольник на опохмел, а? За-займешь. Голос пропитый, хмельной… Женщина лишь встала из-за вахты, ушла в комнатку и закрылась на ключ.       — Блядь! Экая сука… ебаная, карга… Ну, ни-ничего.       Мужчина пошёл тарабанить в соседние комнаты, и нигде ему не открывали.       — Как было бы хорошо посмотреть новую сцену… А то из города в город одно и то же. Скучно…       Мишель это произнес с особым разочарованием.       Краснолицему никто так и не открыл, посему он плюнул и ушёл обратно в свою комнату. Через мгновение вахтёрша вернулась. Мишель не стал сильно долго рассматривать эту сморщенную, как старое яблоко, низенькую сухую бабку с явным недовольством на древнем лице; он вернулся обратно в комнату брата, тот почти закончил писать.       — Надо же, сегодня три листа полностью исписанных! Что же тебя беспокоит? Надо успеть прочитать, пока ты это не уничтожил, иначе, зачем всё это, Федь?       И Мишель сел на исписанную кровать, ожидая конца.       Вскоре Фёдор закончил, отстранился от бумаг, спокойно вздохнул и посмотрел на время: оставалось три часа до встречи с Михаилом Афанасьевичем. Значит, он может себе позволить продолжать свои рассуждения и предположения в горизонтальном положении как минимум ещё полтора часа, этим Фёдор и занялся.       Михаил же начал читать письмо.       «Мишель, извиняюсь, что столь долго не писал, всё дела, дела. С тех пор как ты меня покинул, милый друг, я всё пытаюсь найти твою могилу, вот только… Ритуальное агентство, что занималось твоими похоронами, сгорело. Знал бы ты, Мишель, как сильно хочется переговорить с глазу на глаз, не на бумаге. Хотя и желание это с моей стороны непозволительно. Кто захочет общаться с собственным убийцей? Но обо всем этом мне хотелось бы сказать лично, пусть даже это и будет холодное надгробие, а не живой человек. Скоро наша страна вступит в войну, как мне кажется, буквально дня через два или три. Департамент давно уже усиленно готовит всех зарегистрированных эсперов, да и обычных людей. Везде можно увидеть, услышать, прочитать агитации. «Рассказывайте о эсперах надлежащим органам! Только так он сможет контролировать свою способность полностью!» или же «Зарегистрированный эспер — уверенность в завтрашнем дне!» Красочные и яркие на фоне российской серости, они мне так нравятся. Ведь по сути да, зарегистрированный эспер — гарант того, что государство якобы ручается за него. Но на деле большая часть зарегистрированных и здоровых физически (а те, кто нездоров, получают лечение в департаменте) автоматически включаются в военные полки с эсперами. Да, там есть такая формальность как согласие на это дело, но, милый друг, эспер, который доволен жизнью и его всё устраивает, вряд ли пойдёт регистрироваться. Иначе не было бы столько пропаганды.       В свою очередь я скажу, что не собираюсь идти регистрироваться. Здесь ты усмехнешься, и скажешь, что это весьма ожидаемо, ведь всё же отец воспитал нас так, да и не выгодно мне это. И будешь прав, мне не выгодно присоединяться к военным, ведь тогда меня можно будет найти в перечне. Пусть интернет в России ещё не очень распространён, но информация-то будет доступна всегда, а с учётом, что все действия в интернете сохраняются на серверах, то на них всегда можно будет найти подробную информацию обо мне, а это нежелательно, Мишель. Наконец-то познакомился с тем интересным эспером. Он бы тебе понравился… Михаил Афанасьевич полностью оправдал мои надежды. Умён. Сначала он меня не воспринимал всерьёз, считал за бредящее величием дитя, но к середине разговора поменял точку зрения и уже на моей стороне.       Думаю, от Натальи (его пассия) он вчера избавился, стёр ей память.       Но вернёмся к теме войны, Мишель. Она началась давно, я уже писал об этом, спустя полгода после твоей смерти. И сейчас, когда на дворе 1998, наша страна в полушаге от вступления в эту бойню. Тем более что куш очень велик. Я уже использую войну во благо себе. И ты разозлишься из-за этого, знаю, но сейчас важнее собственная шкура и цель. Ф. Достоевский. P.S. В случае чего, пригляди, пожалуйста, за Колей»       — Присмотреть за ним? Ах… Не думаю, что Николь умрёт за этот год. Война. Что же изменится после неё, на мировой арене она скоро закончится, странно, что мы вступаем столь поздно. Вероятно, Федя имел ввиду, что открыто вступим. В Департаменте не дураки сидят, уже скрыто действуют давно, как собственно и ты, брат. А насчёт Михаила, так я с ним давно знаком, он тогда на каникулах, после третьего курса, со мной познакомился в одном из парков. Действительно, милый молодой человек. Мишель ходил по комнате в каком-то забытьи и всё говорил и говорил. Он продолжил свои рассуждения, начал снова про войну и про Гоголя. — Федь, а ты помнишь, как вы познакомились? Это же было так забавно… Я его тогда к нам домой притащил ещё. Он так на тебя ошарашено смотрел. Здесь Фёдор, встал с кровати, и подошёл к столу. Вытащил помятый коробок, достал из него одну спичку и зажёг, потом поочерёдно лист за листом сжёг всё письмо. Когда Мишель закончил отвечать, Фёдор сжёг последний лист, и Мишель вновь расстроился. — Ведь он думает, что я мёртв, и что он виноват в моей смерти, когда же я сижу здесь и постоянно с ним говорю. Если бы можно… Но не поймёт же! Если я перед ним появлюсь, его мозг будет меня игнорировать, а когда не замечать будет уже невозможно, он примет меня за самозванца. Будет ещё хуже, если появится эспер, который способен изменять внешность. И всё же почему я отрезан от мира? Почему они не видят меня? В то время, пока Михаил отвечал устно на письмо, зная, что даже если адресат сидит здесь, на соседней кровати, ответ он никогда не получит, Фёдор сидел и думал о том же самом, только со своей стороны. «Сколько писем я не напишу, всё без толку, он их не получит, и уж тем более не ответит» он повторял это каждый раз, когда заканчивал сжигать письмо. Вдруг он вспомнил, как читал отчёт об одном ребенке. Он зарегистрированный эспер, проживает в приюте Японии. Тигр, чьи когти разрывают всё. Приют проводит на нём испытания, а он и не знает. Смешно выходит. Сколько эсперов в подобных условиях и сколько ещё окажется? Хотя последний вопрос не столько волновал Фёдора, сколько вопрос об оружии.       — Должно же быть оружие против эсперов? Хотя, скорее всего, первое поколение уже разработано и используется на полях войны. Это важно… Надо найти о нём информацию.       За окном вновь начался дождь. Достоевские притихли, Мишель отошёл к окну, а Фёдор погрузился в размышления о плане на сегодня и о плане в целом.       Мишель же смотрел на маленькую щелочку между домами. Там, в «большом» мире всё кипело жизнью, мелькали фары автомобилей, открывались и закрывались двери, зонты, окна, магазины; люди куда-то спешили, суетно торопились спастись от дождя.       Он так любил смотреть на оживленные улицы, в особенности под дождём, мог часами стоять у окна и смотреть на людей, тем более, что больше по сути и делать нечего.       Вот какая-то дама обронила сумку в самую лужу, а вон расплакался ребёнок, потому что матушка не дала ему конфеты и пообещала поставить в угол. Мишель любил этим людям придумывать жизни, судьбы, характеры. Он смотрел в щёлочку реального мира и видел лишь его эхо — свет. И на основании этого света придумывал образы.       За спиной начали шуметь, Михаил не оборачивался, сейчас он в том мире, сейчас его там видят. Он существует. Жаль, что тот мир — лишь его фантазия. В реальный мир ему позволят выйти лишь через два месяца.       За спиной послышался стук сапогов. Значит, пора идти.       Фёдор вышел из комнаты и закрыл на ключ дверь, мысленно приготовился мокнуть под дождём. Он быстро прошмыгнул по лестнице. Выйдя на улицу, поспешил добраться до Садовой. Путь не близкий, мелочи у него совсем не осталось, поэтому пришлось своим ходом добираться, а дождь всё усиливался.       В его сумке покоилось несколько полных папок с документами, для обсуждения с Михаилом Афанасьевичем, и несколько пустых, для бумаг, которые ему должны сегодня отдать.       Мысленно представляя карту, он точно шёл к цели, и повторял все повороты.       «Раз. Поворот направо. Два. Пятьсот метров по прямой. Три…» Своего рода веселье, так проверять свою память.       Спустя час с небольшим, Фёдор добрался до квартиры Булгакова. Вода ручейками сбегала с его пальто, а сам Достоевский был сырой насквозь.       Он зажал звонок, предполагая, что Булгаков уснул после смены. Меньше чем, через минуту за дверью послышался грохот, словно кто-то свалился с кровати, быстрые шаги, и звон ключей в замке. Фёдор за секунду до открытия дверей убрал палец с кнопки звонка.       Когда же дверь открылась, на Фёдора смотрел недовольный Михаил Афанасьевич.       Он был без очков, в домашнем халате, а волосы больше походили на стог сена, чем на что-то приличное.       — Какого?...       Заспанная, нервная фраза не была окончена.       — Доброго дня.       — Проходите.       У Булгакова не было сил для сопротивления, и он впустил в квартиру Достоевского.       Прихожая, куда Фёдор вошёл — небольшое уютное помещение с белыми стенами и потрепанным паркетом на полу. Вешалка-стойка находилась слева от двери. Там висело темно-коричневое слегка поношенное пальто, зонтик, а всю конструкцию венчала старая шляпа. В ней уже, кажется, не ходили, и она здесь была просто в роли украшения. Пуфик стоял рядом же. Квадратное зеркало в деревянной резной раме — прямо напротив двери. У двери в коридор стоял круглый столик, на нем лежали всякого рода квитанции, а также ключи, мелочь и ложка для обуви.       Михаил Афанасьевич лишь цыкнул, смотря на то, какая лужа набежала с пальто и сапогов в подъезд.       Верхнюю одежду и носки попросили снять, что Фёдор покорно выполнил. Вещи унесли куда-то вглубь квартиры. По возвращению вручили тапочки и сказали идти на кухню.       Проходя по длинному коридору, Фёдор заметил одну приоткрытую старую дверь. Там виднелось фортепиано. Достоевский посмотрел на него ещё несколько секунд и продолжил ход.       Кухня Фёдору показалась такой же уютной, как и прихожая. Он посмотрел на кружку с остывшим чаем, но трогать её не решился.       Мишель, что шёл за Фёдором, остановился около двери и посмотрел как-то мучительно на музыкальный инструмент.       Когда-то давно он замечательно играл на фортепиано, и жизни без него не мыслил, но…       В комнате мелькнул клетчатый костюм. Послышался смех, и дверь закрыли. Посему пришлось пойти на кухню. Вскоре туда пришёл и Михаил Афанасьевич. Он выглядел уже менее сердитым, и на его носу вновь оказались очки, но волосы всё ещё были взъерошены.       — Фёдор, вы всё же несколько не вовремя…       Молчание в ответ. С волос Достоевского капало прямо на скатерть, он же прибывал в странном состоянии. Фактически его всегда немного знобило, но сейчас сильнее. В мозгу пронеслась мысль, что из-за такого путешествия под ливнем он заболел. А это нежелательно.       — Что ж… Пока вы здесь, хотелось бы уточнить некоторые моменты в документах. Почему статистика только за период с 1986 по 1994? Какие способности встречаются чаще боевые или безобидные? Кстати, возьмите.       И Михаил Афанасьевич вручил Достоевскому белоснежное махровое полотенце.       — Благодарю. О документах. Некоторые сведения о нынешней статистике я получил только вчера вечером. Собственно, из-за этого я сегодня пришёл.       Из чёрной сумки Фёдор достал несколько листов, и положил их на стол.       — Могу я вас попросить сделать чай?       — Сейчас…       Когда же белый чайник поставили на газ, человеческий дьявол отвернулся к окну и стал рассматривать капли дождя на стекле. Булгаков молча стоял и про себя подгонял воду закипать быстрее.       Спустя долгие десять минут чайник наконец-то засвистел.       — У меня остался лишь пакетированный чай, вы не против?       — Не принципиально.       Голос Фёдора звучал устало, тихо и как-то даже измученно. Последнее заметил только Мишель, он сейчас сидел около стены и с интересом наблюдал за эмоциями на лице Михаила Афанасьевича.       Через пять минут, когда, чай уже заварился, а Фёдор отвлёкся от созерцания улиц, Булгаков закончил читать документы.       — И всё же, Фёдор, я жду ответа на свой вопрос.       — Что есть «безобидные» способности? — и на Михаила Афанасьевича вопросительно посмотрели.       — Те, что не приносят за собой горы жертв…       — Таких, к моему сожалению, не существует.       — Как же?       Фёдор не ответил.       — Что ж ладно. Несколько вопросов в целом по организации. Где будет базироваться? Будем ли принимать участие в войне?       — Безусловно, будем. Информационно. Это просто бесконечные возможности для становления подпольной организации. Булгаков что-то прикинул в голове. А потом обратился:       — Как вы полагаете, когда она начнётся?       — В ближайшие три дня не позже.       — Так близко…       — А насчёт базы... Это будет одна квартира, далеко отсюда, почти на окраине. Я в Москве не дольше, чем на месяц, да и вас потом переведут в другое место из-за войны. На этом все вопросы, Михаил Афанасьевич?       Достоевский отпил чай, и посмотрел прямо в серые глаза Булгакова. Тот вздрогнул, в глазах Фёдора он видел лишь многолетний лед, и кивнул.       — В таком случае я предлагаю вам сыграть со мной в карты.       Что-то в мозгу Булгакова говорило ему, что идея глупая и безобразная — играть с таким человеком (дьяволом), как Достоевский. Но Михаил был бы не собой, если бы не согласился. Из сумки тут же достали карты и положили прямо посередине круглого стола.       — Что ставим? — спросил он тасуя колоду Фёдора.       — Одно желание. Абсолютно любое.       В голосе Достоевского проснулось что-то живое, заинтересованное.       — Временные ограничения? — у Булгакова тоже исчезла тоска в голосе, он словно наконец очнулся.       Мишель как-то загадочно улыбнулся, и переместился на подоконник, чтобы за игрой удобнее было наблюдать.       — Полтора года. В любое время дня и ночи победитель может заявить о своём желании в течение этого времени.       — Какой… Большой временной отрезок-с.       Фёдор, приподняв брови, ухмыльнулся и сказал:       — О, я так не думаю. Игра была бурной. Они действительно веселились. За столом были слышны бранные словечки… Булгаков проиграл, и они оба посмеялись над этим. Лишь Мишель покачал головой и как-то горько улыбнулся. Колоду Фёдор оставил Михаилу Афанасьевичу как бы в подарок. И ушёл так же резко, как и появился. К тому моменту за окном уже закончился дождь.       Когда дверь за спиной Фёдора с хлопком закрылась и была закрыта на замок, Михаил Афанасьевич произнёс одну фразу: «Ну и странный же Фёдор…» Вернувшись на кухню, Михаил Афанасьевич пересчитывал карты, дабы убедиться, что всё на месте. В колоде нашёл записочку с адресом, датой и временем. Булгаков не мог понять, когда Фёдор успел её вложить, если всё время колода была у него или на видном месте? И почему Фёдор полагает, что он обязательно придёт? Дьявол, уж точно.       Михаил Афанасьевич прикрепил бумажку к холодильнику. Посмотрел на неё ещё раз, увидел, что и до этого «Ул. N, д. 233, кв. 43, 28.09.1998 в 17:45», хмыкнул и ушёл спать.       Булгаков понимал, что всё равно придёт туда, где бы это ни было, хоть у черта на куличках.       — Поманил бес, а я и рад… — уже почти засыпая, говорил Михаил Афанасьевич.