История Крыс

      В помещении стены казались слабо зелеными из-за освещения. Еся смотрел в потолок с пустой головой. Здесь не было неприятного, уже привычного запаха, все было чисто, но всё равно казалось тюрьмой. Вставать он не решался, боялся, что ноги откажут. В новом месте уже, казалось, он умрет. В голове несколько раз проскакивали мысли, что уже оказался на том свете.       Здесь было больше заботы, и какая-то женщина с длинной черной косой и грустными глазами, кормила с ложечки. Поверить в то, что ад закончился, и над ним наконец-то смиловались не представлялось возможным. Врач здесь был Мастером своего дела. Собственно, Еся так и звал его — «Мастер». Это странный человек, эспер, он, кажется, что-то употреблял иногда, когда его не было здесь. По другому объяснить различия черного человека от раза к разу, Сергей не мог. Был ещё третий и он сновал везде как тень. Еся склонялся к тому, что этот парень умер не так давно в этих стенах, а дух еще остался. Но вскоре прошла неделя, вторая, а парень оставался и разговаривал с ним.       — Когда ты умер? — тихо, скомкано, словно боялся ошибиться, боялся, что за ошибку тот его ударит. Подросток горько ухмыльнулся и потупил взгляд. Он сидел на краю кровати.       — Как ты понял? Умер? Скоро будет десять лет. Тот парень, что иногда заходит, он ещё в белой шапке, мой младший брат. Я умер… от его рук умер. Он не хотел, это способность открылась. С тех пор я хожу брожу за ним, за людьми, слушаю бесов, и говорю с тобой.       — Это странно, ведь люди быстро умирают. И как ты не висят.       — Я тоже эспер, наверное, — и печально рассмеялся, словно признавался в болезни, которую скрывал.       — Наверное, — хрипя произнес Еся, приподнимаясь с кровати, — Тяжело же?       — Да. Как и тебе. Я, знаешь, привык уже к этому. Трудно объяснить, но это даже в какой-то степени доставляет удовольствие, — он ухмыльнулся, и вскинув руки, выкрикнул, — Вру! Я устал безбожно от того, что ни к чему или кому не могу прикоснуться долгое время. Это выматывает. Я так хочу играть на фортепиано, ты не представляешь, как я любил это делать до своей смерти. Я хочу говорить с кем-нибудь. Понимаешь?       — Отчасти. Меня все так достали, что я бы даже не сдерживал черного человека без лекарств. Ты первый с кем я говорю за три года. Именно что говорю, а не слушаю, терплю, игнорирую. Все болит не переставая, отвратительно, не хочу иметь тело. Мерзко, мерзко, мерзко! Бесит все! Я хочу … чтоб всё уже закончилось, а они меня ещё куда-то привезли.       — Брат не будет тебя сильно мучить, только лечить ближайшее время. Они тебя не жалели…       —Я кусок мяса по их меркам, станешь разве такое жалеть.       И оба замолчали. В коридоре послышался шум, словно кто-то уронил железный тазик, после был мат и выкрики «Бегемот, бес чертов, ты что ставишь мне постоянно под ноги хренов таз?!» и смех. Незнакомец улыбнулся и тихо прошептал: «Они все играют с ним…».       — Как тебя зовут?       — Разве это имеет значение?       — Ну не окликать же мне тебя постоянно «эй, ты, придурок, висящий в пустоте уже десять лет, возможно, эспер»       — Мишель. Достоевский. Ты… что последнее ты помнишь до того как тебя забрали на эксперименты?       — Это не имеет значение. Я устал от всего и те воспоминания лишь камень, лишись их ничего не потеряю. Свою личность я уже профукал. Я никчемен, слаб и болен, боюсь смотреть на людей… За Мастером стоит такое большое количество черных людей. Странный он.       — У брата все странные. Как тебе Анна?       — Она… не знаю я могу сказать только о ее черном человеке.       Вульгарная какая-то тетка, но вместе с этим. Я не понимаю её. Разве с таким прошлым можно прикидываться доброй. А может она и добрая, но я так отвык от ласки, что считаю это за подвох.       Еся не слышал, как вошел Булгаков в палату и пристально наблюдал за ним. Этот разговор был куда интереснее чем Мастер со своими пилюлями. Михаил Афанасьевич прижал руку к голове и тяжело вздохнул. Мишель повеселел.       — Сейчас будут спрашивать всякое, но только ты говори правду, может хоть так меня вытащат, — сказал и сел на край кровати.       — Опять голоса?       — Да, это мальчик. Утверждает, что брат Достоевского. — все ещё хрипя произнес Есенин.       — Пусть так. Пусть… У одного мертвецы, у второго брат Фёдора… Надо вас познакомить как-то. Жалобы есть? Ну кроме голосов.       Мишель насупился и показал язык. На лице Еси мелькнуло подобие улыбки.       — Ноет, всё.       — Ну это пройдет, это из-за гематом. Со временем пройдет. Встать сможете-с?       — Не хочу меня и без этого крутит, а тут еще вы.       — Нужно поменять бинты. Нужно.       Еся послушно встал, и чуть не падая на пол, хрипло сказал: «Прости, что не поверили». Булгаков проверил дыхание, горло, язык. После чего попросил лечь на кушетку и мягко надавливать на части живота.       — Сдается мне, язва у тебя.       Еся промолчал в ответ.       — Завтра поедешь со мной в город, договоримся с одной поликлиникой чтоб тебя проверили. А сейчас отдыхай.       — Спасибо…       Дверь за ним закрылась, и Мишель подошёл к Сергею. Погладил по плечу и тихо сказал: «Мне пора, я пойду за братом не скучай, в следующий раз принесу новости из мира живых».       Есенин тихо и хрипло рассмеялся. — Все, кто с ним сотрудничает, мертвы внутри? Наверное, это так, ибо иначе не объяснить такой перевес черного человека каждого.       — Ты просто не видел ещё Евгения. Он словно светится изнутри своим оптимизмом. И это несмотря на то, что за ним охотится военком всей страны. Мне пора, брат уже уходит. Оставшись один в комнате, Еся смотрел в потолок и на стены. Они были белого цвета. Голова его гудела и раскалывалась от обвинительных слов, сказанных им же. Он понимал, что самоненависть это бессмысленно. Все пусто в этом мире, а люди этого и не замечают, погрязши в своих мелких делах. Бесконечно тихо, в душе ничего не отзывалось, после слов что ему принесут новости.       Точно, сколько длилось заточение в другой лаборатории, он не знал. Да и не хотелось ему. Хотелось закрыть глаза и растворится в пустоте, словно бы его никогда не существовало, а весь этот мир бред шизофреника.       Одиночество грызло все в теле, но сил плакать не было, слезы уже не шли. Видимо всё выплакал пока его били там. Далеко.       Каждую косточку ломило от страха оказаться там снова, что всё это игра. А может он уснул, и сейчас тихонько умирает привязанный к кровати бинтами в зловонной камере. Еся на это надеялся. Он уже устал нести бремя жизни, проще было умереть, и быть похороненным под Рязанью, как и просил у демона.       Человек в белой шапке имел странного черного человека, он был похож на Мишеля и в месте с этим, что-то неуловимо изменилось, и грех убийства отпечатался в нем, а вся ложь стала его речью. Он издевался над Фёдором, но тот даже виду не подавал. Холодные глыбы мерцали в глазах. Еся совсем не боялся его, ведь только он мог принести ему облегчение в виде смерти. Что-то манило его в этом всем. Возможно, оттого, что здесь он нашел человека, с которым можно говорить и разговор будет приватный, Мишель не расскажет никому. А если и заметят то, можно прикинуться сумасшедшим. И кажется, Мастер уже воспринимает его так.       Сил не было даже на то, чтобы встать с кровати, чего уж там говорить о том, как умыться или поесть. И в бессилии он закрыл глаза, так и уснув.

***

      В тот вечер Женя сидел на стуле и слушал, как его хвалит отец: «Молодец окончил Гимназию на отлично, с золотой медалью» и прочее-прочее. Евгений злился, но виду не показывал. Отец считал, что это давалось легко, как по щелчку пальцев.       Он же не видел, как сидел бессонными ночами за домашкой, и лишь потому, что вечером разгребал горы трупов на окраинах, боясь, что его заметят, доставал эсперов и отправлял их в штаб. В такие моменты он собирал вещи и говорил, что ночевать будет у друга. Вахтерша верила и воспитатель, он все же был несовершеннолетним, и отпускали его.       Жизнь всегда висела на волоске, и Жене это отчасти нравилось. В очередной раз проверить свою удачу, судьбу он был не прочь. Алексей и Пушкин были не против, подумаешь занимает кухню, чтоб решать примеры в три утра.       Но одно беспокоило Замятина: в народ просочилась информация, что трупов убирает не только полиция с милицией и медиками. Он лично слышал, как это обсуждали докучавшие ему одноклассники. Это раззадорило его еще больше.       — Куда дальше поступать? Может медиком хочешь стать? Или репортёром в газету? — спрашивала мать, усаживаясь за пианино. Она хотела исполнить в честь окончания пьесу собственного сочинения.       — На инженера в Петербург.       — Ну мы же это сотню раз обсуждали, что возможно не потянем тебя. Может все-таки в консерваторию? Ты мальчик способный, даром не учился в музыкальной школе. Сама же тебя выучила, — на этих словах Евгений обреченно вздохнул, потому что воспоминания, как он отговаривал мать от поступления туда. Замятину не нравилось, что за ним будут следить, мать работала там же. Любая погрешность и сразу узнает, и строго накажет. Вернее, не она, а отец, но какая разница.       — Машенька, мы ему обещали закончит с золотом, пойдет куда хочет.       — Но у него же проблемы с математикой. Почему именно инженер?       — Чем сложнее, тем лучше, хоть разбираться в ней буду. Обещаю тебе, что вести себя буду хорошо. К тому же там проще будет найти подработку.       Замятин уже купил на деньги от работы себе плеер, но показать родителям он не мог.       — Ну тогда обедаем и едем в Воронеж за вещами.       — Да мне и этих хватит…       — Нет-нет, — настаивала мать, — это уже старье. Не пойдешь же ты в рубашке, которая мала, и вся поизносилась в универ на первое сентября.       — Сначала надо выдержать экзамен, что ты… Может я и не поступлю никуда, — этот вариант, был самый болезненный, ведь в этом случае придется сбежать из дома, и поступать в другой универ на другую специальность. Но сбежать ему в любом случае нужно, ибо билет уже был куплен, и об этом знала Саша.       Его манило стать психологом, но это слишком роскошно, никак не закаляет, вдобавок потом надо будет искать клиентуру, а тут сразу можно стать математиком, только курсы по педагогике пройди и все работай как знаешь. А курсы будут включать в себя психологию, и так убьешь двух зайцев. К тому же, хотелось посмотреть на свет, а Кораблестроительный как раз сотрудничал с Англией, и были курсы по обмену. Так и в Лондон можно попасть, лишь бы учиться хорошо. А в Петербурге его ждал Гоголь, и в любой ситуации был готов приютить на своей квартире. Гоголь все так же страдал от своей болезни, но Женя не мог пойти на психиатра, слишком много времени и сил это займет, а пока он выучится, может Гоголь и умрет, без поддержи. Он может. В голове до сих пор всплывало воспоминание, как Коля достал протез, он даже позволил его подержать. Глазница была пустой, и это немного пугало. Как и шрам. Шрам от брови до середины щеки. Замятин знал, что операция была тяжелой, и что Гоголю просто повезло. Сказочно повезло. Слушать рассказы про галлюцинации было интересно и страшно одновременно. От одной ситуации Жене было смешно и страшно, за своего друга. Один из них случился не так давно, в парке после выпускных экзаменов.       — Вот представь, лежишь никого не трогаешь, почти уснул. И резко просыпаешься! Мысль о том что ты картонная коробка, всего лишь футляр для склизкой хтони. Так она ещё и выползла! Смешно-то как. И я реально верил, что я коробка даже когда по рукам гладил, чувствовал картон.       — Ужас… Зато тебя не надо упаковывать. А если воспользоваться твоей способностью, то ты будешь коробкой разобранной.       — Разобранная коробка не привлечет котика, а котов люблю. Пуфыстые, мягкие, усатые, — и Гоголь взял кончик косички и положил под нос, как усы.       Женя заливисто рассмеялся.       — Ты похож на старого деда, помню фотографию одного в досье на Гильдию.       — А, хозяин «Моби Дика», Герман?       — Да. Ты с ним знаком?       — Лучше! Я знаком с песнями Агаты Кристи, не той, что в Лондоне решает проблемы с эсперами, а группы, нашей русской.       — Вон оно как, скинешь потом на плеер?       — Если они не тяжелые и грузиться долго не будут. А не то Федор из-за злобы, что комп виснет запишет тебе на диктофон переложение на виолончель и просто скинет это. У меня ж своего компа нет. Да и зачем он мне, у меня и телевизора нет, новости со всех концов света мне рассказывает Дос, быстрее понятнее и легче. Если, конечно, там не вопросы экономического кризиса Америки шестидесятых из-за бума эсперов. Он тогда так расходиться и начинает по сто раз ходить вокруг одной мысли, что эсперы — шутка мира, и ее не должно быть.       — У него видимо нет чувства юмора, как и у меня… Из воспоминаний его выкинуло обращение сестры.       — Жень, а Жень, ты же будешь приезжать?       — Посмотрим. Ты тут не чуди, и не болей. Незачем болеть.       — Не буду, а ты все-таки приезжай. Пожалуйста, пожалуйста, — у Саши выступили слезы. Сама она училась, только окончила четвертый класс. Пусть видела она брата только по выходным, каникулам и праздникам, все равно была привязана к нему.       — Хорошо-хорошо приезжать буду. За столом воцарилось молчание. Все медленно доедали свои порции, а Женя рассуждал как бы уехать без последствий. Ведь сегодня в Воронеже было задание, а он туда ну никак не мог поехать.       — Отец, я давно хотел сказать маленький секрет. Я эспер.       Идиллия свернулась в комок и исчезла. Мать застыла, по ее щекам текли слезы.       — Ну, шутки у тебя плохие — и рассмеялся басом, а после строго и с надеждой добавил, — Шутка же?       — Нет. Я управляю мертвыми.       — Как мертвыми? Как? Зачем? Как? — вопросы сыпались, словно из мешка с дыркой зерно и падали на пол, на радость крысам, — чтоб я тебя! И замахнулся ножом. Женя уже встал из-за стола схватив сумку, что все это время лежала под столом.       — Я, пожалуй, останусь один, не ищите меня. Я знаю, что для тебя это позор, поэтому я уезжаю.       Он вышел в коридор, но его за ухо поймал отец.       — Ищ, разбегался, остаешься дома я говорю, учиться будешь строго под нашим контролем, отдашь честь и долг государству отслужишь два года. И даже не заикайся о Петербурге. Таким там делать нечего       — Что ты с ним как с собакой разговариваешь? Он твой сын!       — Мой сын никогда не будет эспером. Они приносят только разрушение в мир созданным богом, они бесы.       — Тогда дай мне уйти, бесу нечего делать на святой земле.       — Нет мы очистим тебя от бесовства! Ты не имеешь права отказываться. Такой позор, такой позор.       После чего отец закинул Женю в кладовку, как был с вещами, позабыв про рюкзак. И выключил свет. В кладовке было скучно и темно, спасал только плеер на сто песен, но это не особо помогало. Время тянулось, растягивалось, Замятин слышал голоса, но вникать, о чем там говорят, не хотел. Он сбился со счету уже на пятой минуте, ещё через полчаса устал стоять и присел на холодный пол. Здесь, в пыли и окруженный закатками, консервами, картошкой, морковкой и луком, а также инструментами, обувью, он даже уснул, укрывшись Сашиным пальто.       В дверь тихо постучали, а после тихонько открыли затвор и беззвучно включили свет.       — Же-ень, Женя, — тихо произнесла Саша, — вставай, отец уснул. Вставай, пока он спит, и беги, последняя электричка до Воронежа через час. Беги, я же знаю, что билет у тебя на поздний поезд, сам мне говорил. Да вставай же, убежишь через мое окно, оно тут близко даже родителей не нужно будет проходить. Жень ну вставай же.       Евгений приоткрыл глаза и щурясь от света увидел Сашу с ветровкой и кроссовками в руках. Ухо все еще болело, а плеер сел.       — Спасибо. Тебе попадет.       — Всё равно, лишь бы ты был счаслив, я видела последние месяцы тебя таким уставим, что надеюсь ты увидишь свое счастье. Это ведь ты убрал белую кошку с проезжей части когда ее сбили?       Вместо ответа Женя кивнул. И пустил слезу. Он любил котов. И ненавидел такие обстоятельства.       — Значит ты хороший человек.       Он забрал вещи, накинул портфель и тихо на цыпочках вышел из кладовки. Саша выключила свет и вновь закрыла дверь. Женя тишайшим образом зашел в комнату Саши и прислушался. Слышен был только храп отца. После чего он повернулся и увидел, что на кровати притихши сидела мать и бесшумно рыдала, слышно было как она всхлипывает.       — Обещаю ты никогда не найдешь меня на страницах газет. Я буду тихо учиться и всё, я смогу.       Мать всхлипнула и обняла еще раз и тихо продолжала реветь. После чего дала несколько купюр, в темноте не было видно и отправила его. Саша открыла окно, Женя обулся и спрыгнул в высокую траву.       Обойдя дом, он окинул его последний раз, в предрассветном свете он выглядел печально, покосившись в левую сторону, и словно прощаясь с ним пустил одну слезу.       Тропками он добрался до вокзала и сел в последний момент в электричку, купив билет не в кассе как он делал это все девять лет, а у контролера. Только усевшись на сиденье поудобнее, засунул руки в карманы ветровки и нащупал там свой маленький кнопочный телефон, что ему подарили на окончание школы сегодня утром. После этого он уснул. Снилось ему, как он бегает от отца, от Фёдора, забот и обстоятельств, и сбегает в лес, где его с распростёртыми объятиями ждал Гоголь. Кто-то смеялся.       Проснулся он уже на конечной, и то благодаря контролеру. Посмотрел на часы. Четыре часа утра. После чего вышел из электрички перешёл пути и едва успел на свой поезд. Уже на своем месте он позвонил Николаю, благо номер был записан на бумажке неделю назад, когда они виделись последний раз, и лежал в портфеле.       Трубку долго не поднимали. А когда все же ответили громко обматерили.       — Какого хуя, мелкий ты засранец, звонишь в четыре утра? Какое плохое зло я тебе сделал, сученыш? Гореть бы в аду тебе.       — И тебе доброе утро. Я сбежал из дома