История Крыс

Всё в коробках: лекарства, бинты, оборудование, – всё, что могли увезти, они увозили. По какой-то только Фёдору известной причине весь оперативный штаб уезжал в Японию. Анна довлела с изучением языка над Гоголем, его определили в правительство, и, бог его знает как, даже определили не в русское посольство, а в японское, секретарем заместителя министра юстиций. Анна говорила, что, скорее всего, здесь постарался знакомый Фёдора – Фукучи. Говоря о Гоголе, все Крысы тяжело вздыхали. Он иногда играл нормального человека, но ключевое слово здесь – «играл». В настоящее время он оставался невменяемым, который научился хорошо скрываться. Так что Анна периодически верила: ему стало лучше. Но как только она говорила это, Еся всегда ухмылялся и говорил, что он всё такой же. И Гоголь словно в подтверждение говорил что-то неожиданное и бредовое. Например, на полном серьёзе убеждал, что они переезжают потому, что в лесу завелись монстры с одним огромным глазом на всё лицо и вторым около носа, и что они несколько метров в высоту. Сейчас Анна тяжело вздохнула в кабинете, она закончила ставить уколы Есе и пошла дальше составлять учебный план Гоголю. — Фёдор с каждым разом все страшнее и страшнее задачки задаёт. Как я должна Гоголя за три месяца научить разговорному и официальному японскому? Он, конечно, талант, и занимаемся мы часто и много, но того недостаточно. Остаётся надеяться на его образ. Придумает какого-то молчуна, который трясется перед своим начальником… Так его же ещё надо иероглифике научить. Как? — Мне, знаешь, задачка не легче. Провести операцию на Гончарове и перевезти Есю с его нестабильным состоянием. Ему же любой перепад давления – начинает тошнить и рвать, чуть ли не кровью. Он слишком слаб. Зачем он вообще в Японии? — сетовал Михаил Афанасьевич. — Как план поддержки. Я рад, что не еду туда, но мне надо как-то оформить вас всех так, чтоб вам не пришлось проходить контроль и где-то раздобыть частный самолет, — Маяковский, редкий гость, тоже сегодня был в лаборатории, — сомневаюсь, что он хоть кому-то дал простое задание. Анна, не отрываясь от бумаг, дополнила: — Пушкину вон вообще надо кардинально изменить себя. Пометка на странице. Она поворачивает голову и смотрит пронзительно на Булгакова. Булгаков кивает, и снова зарывается в бумаги и продолжает что-то искать. Маяковский поправляет галстук. В лабораторию заходит Марина и садится на последний стул. — Распределение ролей всем известно, и, как по мне, вам, Михаил Афанасьевич, повезло больше всех. Вам хотя бы не надо учить язык до уровня носителя. — А тебя-то кем определили? — Воспитателем в детский приют, где живет тигр. Господи, я же зареклась работать с детьми. Но он снова посылает на ту работу, которую я ненавижу. В чём его коварный план? — Уничтожить одаренных. — Так пусть уничтожает, мне-то зачем работать в приюте? Анна покачала головой и снова вернулась к заданиям для Гоголя. Всё было как-то слишком суматошно и тяжело, и только в палате Гончарова был покой. Никто ничего не говорил и не делал. Он просто слушал, как завывает летний ветер и, кажется, наслаждался тишиной. В углу стояло радио, оно было выключено, а когда и работало, то всегда на одной частоте, и играло оно тихонько. Еся ухмылялся и, когда Мастер спрашивал, зачем радио Ивану, как-то загадочно отвечал: «Для общения с потусторонним миром и его обитателями». Булгаков не совсем понимал, он так про писателей, музыкантов и композиторов или про кого другого? Гончаров читал роман, раньше – книга по японскому. Он лежал в белом покое. Он любил лежать, потому что так не чувствуешь, что происходит на земле и не видишь события за три километра. Он не знал, как Булгаков добился такого развития Обрыва, но теперь отчасти было понятно, что чувствует Есенин. Видеть то, чего нет для глаза обычного человека, – интересный опыт. В дверь постучались. Вошёл Еся, и черные прожилки по всему его телу так контрастировали с бесцветной кожей, что, казалось, жили отдельной жизнью. За много месяцев общения Гончаров привык, что Еся смотрит не в глаза, а поверх его головы. Качает головой сначала, а потом передвигает её так, чтоб казалось, что смотрит. Но на деле взгляд не следил за движениями. Гончаров смутно понимал, что Еся постепенно слепнет, но в голове не могло уложиться, что парень куда как младше его настолько слаб. — Удивительно, ты ещё ходишь? Думал, ты не встанешь уже. — Ко мне никто кроме Анны не заходил уже дня четыре, мне стало скучно. А ты что делаешь? Что-то твой чёрный подозрительно тих. — Читаю. Знаешь, я недавно в стихах увидел, как рассказывается о лирическом герое, который скучает по своей деревне из-за переезда в большой город, так что, думаю, тебе знакомо будет. — Извини, стихи на дух не переношу. Есенин сел и стал выводить какие-то фигуры рукой, потом складывать руки и отстукивать ритм. — Скучаешь? — Очень. Но он поступил так, как хотел каждый здесь. Мишель удивителен. Мне до последнего казалось, что он не выдержит и сбежит отсюда. — Он и сбегал – в музыку. Должен признать, в его исполнении многие произведения для меня стали звучать как-то по-особенному. Есенин хмыкнул и повернул голову к окну. Последнее время он только и делал, что убеждал себя: «Выхода другого не было, я бы так же поступил». Но когда ему непосредственно предложили, он не смог согласиться. Он обещал ему, что, если есть загробный мир, и Мишель умрет первым – он расскажет, всё что произошло после. Он не мог умереть сейчас по своему желанию. Шуршало одеяло и его похлопали по плечу. — Пошли гулять босиком. Гончаров часто так делал. Он согласился, что, если тоже умрет, расскажет Мишелю всё, что видел после смерти последнего. Есенин неловко встал. Дал время накинуть на себя верхнюю одежду Гончарову, и за ними закрылась дверь. В лесу пели птицы, и Есенин, держась за локоть Ивана, тихонечко брёл, пытаясь вспомнить дорогу до того любимого дерева наощупь. Оно стояло поодаль от других, никогда не цвело и было сухим. Если сесть под ним, тебя видно из лаборатории. И Анна не будет волноваться. Было как-то с упоением хорошо сейчас. Еся щурился. Он не ослеп до конца, ещё что-то видел, но большей частью – пятна, очень размытые тёмные пятна. Они сели и молчали, слушая, как шуршит трава и ходят люди. В какой-то момент к ним присоединилось Наказание, и тоже молча село рядом. Гончаров его не видел, но вот Еся легонько ухмыльнулся. Люди до странного суетливы в своей жизни, так казалось Есе. Всё куда-то торопятся и спешат, когда можно просто остановиться, сесть на землю, пусть запачкав штаны, и смотреть, как идут люди наслаждаться тишиной и спокойствием. Быть единым с собой. Фёдор наконец-то вернулся из-за границы и теперь слушал, что говорит Гоголь, которого привели на проверку в лабораторию. — Веришь? Веришь мне? Я-то знаю, что ты порвал реальность. А как, скажешь? — Универсального ответа я не скажу, но это часто происходит из-за убийства. У меня так было. — Я так и думал! Свободным можно стать только убив. Книжка не будет иметь над мной власти! Ничто не будет властно над моей личностью! Даже глупые эмоции… — Ты всё пытаешься от них избавиться? — снисходительный тон и легкий наклон головы. Гоголь сидит на столе и раскачивается взад-вперед, Достоевский сидит на стуле, и, как обычно, голос его едва ли громче шелеста травы. — Ты же знаешь, знаешь, что я ненавижу все чувства, которые связаны с жизнью. Они мешают. Достоевский хмыкает в себя и думает: «А раньше ведь ты пытался меня убедить, что чувствовать – нормально. Как же диссоцириуется твоя личность, если тебе так плохо?» Гоголь смеётся и говорит, что знает, о чём думает Фёдор. — О, так у него еще и эхо мыслей есть, отлично просто. Фёдор, когда его в дурку сдадите? Вопрос звучит от Булгакова, что всё это время стоял в дверях, ожидая конца диалога. — Я не могу, половину правды будут считать за бред. И даже если он выйдет в ремиссию, ему будет тяжело. — Зачем мне в жёлтый покой? Мастер, подождите, я же трижды говорил. Я вменяем, просто вы не слышите, что говорит в голове Фёдор. Есю же не спрашиваете, как работает способность, вы знаете. Так почему я так не могу? Михаил Афанасьевич на выдохе произносит по-немецки: «Может, потому что ваша способность так не умеет, и мне говорят это исследования, которые вы только что прошли?». — Да-да, конечно. Я вам так и поверил! Говорите, что хотите. Бе! Фёдор тяжело вздыхает и кивает, показывая Булгакову, что он понял, о чём речь. Гоголя уводят в другую комнату, а Достоевский поднимает к потолку глаза и спрашивает: «Вот неужели тебе обязательно было убиться у него на глазах? Неужели, а?». Слишком уж тяжело дается Фёдору сохранять свое лицо, когда Гоголя конкретно заносит. Достоевский решил, что придётся какое-то время подмешивать Коле в еду растертые в порошок таблетки, потому что так продолжаться больше не может. Пусть какое-то время снова будет привыкание, но может хоть так получится немного скомпенсировать выверты его психики. В носу неприятно щиплет, и он идёт за Наказанием под деревом, иначе сейчас у него начнется неконтролируемое кровотечение, а всех остальных отвлекать от работы сейчас нельзя. Наказание сидит рядом с подопытными, и Еся едва заметно кивает Достоевскому в приветствие, а Гончаров встает с корней. — Здравствуйте, Господин Достоевский. Наказание тихо и незаметно сливается обратно, и Фёдор чувствует уверенность в теле. — Да, добрый день, Иван, Еся. Как ощущения перед поездкой за границу? — Нервно немного. — Требую себе инвалидную коляску, — беззвучно. — Да, тебе она не помешает, скоро ты на ногах передвигаться не сможешь. Я тебя понял. Достоевский постоял ещё немного и ушёл обратно в лабораторию. Там, в холодном здании, было хорошо. Ему нельзя было находиться на солнце слишком долго, начинала болеть голова от света и яркости. Прошло пару недель, Марина только прибыла в приют и начала работать. Дети её не радовали, и даже наоборот – раздражали. Она не понимала, почему должна проводить всё время на отшибе мира рядом с кучкой детей и идиотами-взрослыми. В приюте было бедно. Марине казалось, что даже в лаборатории было ухоженней и живей, чем в некоторых комнатах, где даже не прибирались. Везде трещины и грибок, запах сырости и плесени. Комнату, которую ей выделили как новой наставнице над взрослыми детьми, – чердачная, и оттуда можно было хорошо рассмотреть весь задний двор. Но вся её комната – шкаф, стол, кровать и табуретка. Даже зеркала не было. Часы были у неё только на руке. Пол на чердаке скрипел от каждого шага, а стоило чихнуть – поднималась куча пыли. Кормили тоже бедно, и первое время от непривычки в еде Марину тошнило. Она уже пожалела, что согласилась работать здесь. Ведь продукты были несвежие, и, мало того, порой даже покрытые плесенью. Иногда она незаметно сбегала по ночам в ближайший город за едой, и к утру возвращалась с пакетом. Она делилась с охранником частью продуктов, потому что он её покрывал перед начальством и выпускал за пределы детдома в рабочее время. Марина даже этому старику готовила пару раз русские блюда, но ему не особо понравилось. Ей повезло, из России привезя электроплитку, она выиграла жизнь. На кухне готовить разрешали только поварам, и еда эта была крайне отвратительна на вкус – недоваренные пересоленные каши, и слишком приторный чайный напиток. Чаем, после коллекции Анны, язык не поворачивался называть это месиво. Когда же готовили дети, это было ещё противнее, потому что периодически они недосматривали и не до конца чистили овощи. В единственный выходной на неделе она вынуждена была проводить в том же приюте, только у себя, потому что в городе ей негде было остановиться. Особенно Цветаевой запомнился первый день. Дети, увидев её, немного испугались – они ни разу не видели девушку европеоидной расы. Она спустилась к ним в форме воспитателя. Она отличалась от надзирательской. У тех были серые балахоны чуть ли не в пол и такие же штаны. Они почти сливались с стенами и всегда были подле детей, даже если в комнате был воспитатель или преподаватель. Они исполняли наказание, которое назначали детям. Форма же преподавателя – синее платье, с белым воротником и манжетами. Воспитательницы – черная юбка и серая кофта с жилеткой. Первыми, с кем она познакомилась, как раз были дети возраста мальчишки-тигра. Они смотрели на неё с испугом и шептались на японском. Марина плохо понимала, о чём они. — Я – Такахаси Кимико, ваш новый воспитатель. Буду следить за вашей успеваемостью и вести классные часы. Но, думаю, вы и так это знаете. — Вы не похожи на японку и у вас акцент! — выкрикнул кто-то из детей. — Верно. Но вопрос бестактный. Я дочь межрасового брака. Японки и русского. Большую часть жизни жила с отцом, отсюда и акцент. Больше вам знать не положено. Ещё один такого рода вопрос – и я сниму баллы всей группы. А вы знаете, чем такое может закончиться. Дети грустно вздохнули. — Мне про вас рассказывали, особенно… Про Ацуси Накадзиму. Мне сказали, что ты отстаёшь по учебе, и что тебя вечно приходилось подгонять другим преподавателям. Имей в виду, я строгий человек, быть может, жёстче всех, кого ты знал. Поэтому ты хорошо учишься, а я делаю вид, что не знаю тебя. Договорились? Подросток, и без того напуганный появлением нового человека, кивнул. Марина провела перекличку. Двадцать пять детей. Если быть точным – подростков от пятнадцати до восемнадцати лет. Конкретно возраста Ацуши было всего четверо вместе с ним. — Итак, расскажу свои правила. Первое, никаких лишних вопросов. Я говорю всё два раза, в начале, мы всё обсуждаем, я даю уточнения, потом короткая выжимка. Но вопросы не по теме – минус пять баллов. Три вопроса не по теме за всё время – вас высекут ивовым прутом, вымоченном в солёном растворе. Мне кажется, это лучше, чем получить раскалённой кочергой. Верно? — Да, — ей зашуганно кивнули и поморщились. — Второе. Никаких вопросов по поводу моей жизни. Выкрики тоже считаются за вопрос. Крик с места о моей внешности – взашей тычок от меня или от надзирателя. Вы должны соблюдать субординацию. Третье. Девушки – заплетайте волосы, парни, если волосы не стриженные будут к завтрашнему дню, я подстригу вас сама. Ацуши, что носил длинные волосы, сжался. — И запомните, я не ставлю себе в задачу показать вам родительскую любовь. Я не ваша мать, — последнее Марина прямо выплюнула, потому что вспомнила свою матушку, — Я здесь, чтоб научить вас дисциплине и послушанию. На вас, знаете ли, жалуются. И последнее. Вы едите всё, что вам дают. Если вам не дают, не клянчите и не воруете. Поймаю – я вас лично накажу, а директор за растраты добавит. А сейчас – стройся в столовую. Они медленно встали по парам и пошли в сторону выхода из класса. Марина знала, что этот приют при мафии, потому что директор не смог порвать с криминальным прошлым до конца. По факту здесь воспитывалось будущее пушечное мясо для боёв за район, потому что нередко они не могли устроиться на работу и шли именно туда, где их ждали с распростёртыми объятьями, чтобы засунуть в ещё больший ад. Задача Марины – не дать Ацуси попасть в мафию. Фёдор сказал, что она может использовать для этого все свои садистические наклонности, что угодно, лишь бы ребенка выпнули из приюта, как только проявится способность. По расчетам Фёдора, эсперский талант у Ацуси сильный и должен проявиться в полной мере наследующее полнолуние. Тем временем Анна пришла помочь в кафе, что было под агентством. Они искали помощников в установке камер видеонаблюдения, потому что прошлые вышли из строя. Сломались они по воле случая, как казалось владельцу. Но на деле там постарался Гоголь. И сейчас она помогала одному из подчинённых Фёдора заменить камеры и вместе с тем подключить их к сети Достоевского. Они специально выбрали такой день, когда у Рампо был выходной, чтобы их случайно не раскрыли. Анна подавала инструменты, держала лестницу. — Вы так выручите, а то к нам повадились ходить и устраивать дестрой некоторые личности. Они не особо посещают свою работу, и Куникида на него так кричит. Кажется, я скоро оглохну... Как хорошо, что сегодня они на задании в другом городе. — Что ж это за личность такая? — Осаму Дазай. Вам повезло, что сегодня его нет, он клеится к каждой девушке, что в его вкусе, и предлагает парное самоубийство. Ох, доведет он до ручки когда-нибудь Куникиду. — Подай, пожалуйста, отвертку, — крикнули из-под потолочной плитки Анне. Она покопалась в ящике. — Крестовую? — Нет. И тогда она протянула жёлтую отвертку. Через пару минут, когда всё было закончено, Анна поклонилась и ушла восвояси. Город душный и жаркий. И пусть когда-то давно она жила в Японии, всё равно за десять лет жизни в России она отвыкла от такой жары и влажности. В Петербурге всё же полегче было. Кроме того, она была всегда в закрытой одежде и с непривычки покрывалась потом, и голова болела от жары. Идя по раскалённому асфальту, она пыталась скрыться под деревьями от палящего солнца. Она жила далеко от центра, и в квартире был хотя бы кондиционер. Сейчас весь её заработок – деньги с работы на Фёдора. На работу в местный университет она устроиться не могла, её специальность была занята более квалифицированным преподавателем. Анна не могла устроиться как преподаватель русского как иностранного, у неё не было такой компетенции. Фёдор предложил ей поработать в кафе напротив мафии, чтобы там, когда приходили мафиозники, выманивать у них информацию. Но Анна всё ещё гордая, да и наработалась она с мафией в то время, когда была совсем юна. Уж лучше быть медсестрой при Булгакове. Она за столько лет выучилась уже на эту профессию, помогая по лаборатории чем могла. Булгаков, по бумагам, – отдельное от организации Фёдора лицо. По факту – прямой его подельник и соучастник многих преступлений. Как и сама Анна. Женя был прав, когда говорил, что у них всех уже не на одно пожизненное. Она пришла в свою маленькую квартирку, сняла обувь и села на пол. Жужжали цикады, за окном было тихо – спальный район. Всё в квартире так, как не нравится Анне, слишком безлико и серо. Но поменять она ничего не могла – контракт на аренду предписывал: никаких изменений. Она тяжело вздохнула и включила музыку на компьютере. Начала тихо бурчать себе под нос и готовить обед. Булгаков заглянул к ней тем же вечером, они обсуждали переезд и быт в новом месте. Булгаков сетовал, что он снова не понимает, о чем речь на прилавках, и его спасает только английский, который за годы работы на Достоевского он выучил прилично. Анна смеялась и говорила, что так же себя чувствовала в девяносто втором, когда только приехала впервые в Японию. — Я нашла себе одного мужчину… — Только не говори, дорогая, что это Пунин. — Он самый. — Помяни моё слово, он хуже Гумилева. Ты не помнишь, когда ныне покойный провожал, а этот кусок человека приревновал и побил Женю до крови и выкинул подаренный им букет? — Это в прошлом. — Да-да, конечно, особо верю. Как в то, что Гоголь вменяемый. — Эй! Он просто… хотя, может, он и идиот. Но я же совсем одна. Ты вон девушек какое-то время как перчатки менял. — Сейчас я с такой скоростью только успокоительные меняю. Фёдор меня подзадрал своими выкрутасами. — Меня тоже, но что поделать – контракт. А умирать я не хочу. Почему мы не успели, если бы была сыворотка, он был бы жив. — Спокойней, мы ничего не можем с этим сделать, нам остается только смириться с его выбором. — Тебе легко говорить, а он убился на следующий день после встречи со мной, разве ты не понимаешь, что я себя чувствую особенно виноватой?! Не разглядела. Какая я тогда подруга, раз не поняла! Как можно было не заметить? — Ты не умеешь читать мысли. Мишель говорил, что Женя давно собирался уйти из жизни. Мы уже ничего не поменяем. — Ты же сам не веришь себе, в голосе слышно. — Я пытаюсь убедить и себя, и тебя в этом. Выходит пока плохо. Но если долго повторять – станет правдой. Анна хмыкнула и потёрла слезящиеся глаза. — Скоро операция у Гончарова, как бы не напортачить… Дальше они сидели тихо, мирно попивая вино. Квартира была маленькая, зато своя, та самая, в которой последний месяц жила Анна после того, как забрали Гумилёва. Она ещё долго боялась, что её тоже заберут. Но Фёдор как-то так сделал, что на неё компромат не нашли, у Анны тогда способности ещё не было. Она до сих пор не понимала, как так вышло, что Грешника ищут все и намеревалась спросить об этом у Фёдора. День длился долго и вязко, а вечер закончился быстро. Булгаков вернулся на базу, потому что оставлять Есю на долго ему не хотелось, всего сорок минут пешком, дальше уже на поезде три станции. Но вечер с Ахматовой того стоил. Правда, выпить ему пришлось совсем чуть-чуть, чтобы голова не разболелась. Дорога была нудная, столько людей на улице и всё вокруг ему не нравилось. Он не знал, куда деть глаза, потому что порядком отвык от больших толп, он последнее время жил в лаборатории в лесу и отвык от вида людей, кроме знакомых ему пациентов. Еще всё осложнялось тем, что Фёдор жил с ними. В отдельной катакомбе, но всё равно их было слишком много. И всё же Булгаков был доволен вечером. На следующий день, Ацуси пришел в классную комнату всё таким же. Он подумал, что госпожа Такахаси шутит. Ну не может же она взять и срезать его волосы. Но когда он на неё посмотрел, Такахаси-сенсей поджала губы. Как только весь класс зашёл, она начала. — Я вижу про Ацуси не врали, что он плохо понимает, — она говорила, стиснув зубы. — Но почему? Я просто не успел подстричься… — Я сказала, что повторять дважды не буду и что выполнять мои требования надо всегда вовремя. Поскольку ты такой не один, я вас сейчас же подстригу, а то время, которое мы на вас потратим, весь класс останется на перемене. Вам всё понятно? И тут, откуда ни возьмись, она достала машинку для стрижки волос и ножницы. — Ацуси, ты первый. Ты наказан за непослушание, вчера ты и ещё несколько детей украли еду из столовой, так сказал повар. Снимаю с тебя двадцать баллов и отправляю в подвал. Как только я закончу его стричь, отведите его. Машинка начала жужжать, а после ему отстригли волосы на чёлке. Ацуши сидел, вжавшись в кресло. Несколько недель спустя Ацуси сидел в кабинете директора. Его, вроде как, отчитывали, но его это не волновало. Первый раз что ли? Больше его волновали его волосы. Они уже немного отросли, но всё равно смотрелись по-уродски. После того, как госпожа Кимико ему причёску обкорнала, он часто об этом думал. Ведь в приюте и до того стригли плохо, а она словно сама впервые взяла ножницы. Сначала она обстригла челку так, как это сделала девочка-соседка, – подровняв, состригла лесенкой остававшиеся волосы. Тогда Ацуси понял, что по всей видимости себя она так же стригла. Было унизительно, и он до сих пор слышал в ушах, как состригают его обросшие волосы, как скрипят ножницы, как жужжит машинка. — Ввиду этого, мы тебя выгоняем. Это вырвало Ацуши из мыслей. — Что? Почему? — Госпожа Такахаси всё сказала. Но я повторю ещё раз, из-за тебя дети стали воровать со складов еду, ты их подговорил, а потом ещё и тигр объявился. А причина всему этому – несносный ты. Проще тебя выгнать, чем перевоспитать, раз ты за столько лет не смог исправиться. Скажи спасибо, что за воровство мы не обратились к полиции. На выход. Быстро, — сказал безапелляционно директор. Ацуси до сих пор помнит, как закрылись двери приюта за ним и блеск в глазах Госпожи Кимико. Он решил идти в город, потому что никто не знал его там и, быть может, к нему относились бы лучше там. Но он уже ни на что не надеялся и решил идти вдоль реки – может, когда-нибудь в город он и выйдет. А потом решил идти по трассе, потому что от машины же куда-то приезжают? Наверное, в город…