История Крыс

Достоевский тёр виски, его тошнило от количества поступаемой информации. Последнее время таких приступов становилось всё больше. Пытаясь читать, он чувствовал, как подступает комок к горлу. Закрывал глаза, тёр их. Со стороны было видно – его шатает. И Фёдор понимал, что в таком состоянии вообще лучше ничего не делать. Но ему совсем скоро идти на встречу, а информация для обмена не была составлена должным образом. Однако Достоевский мог поклясться: ещё одна буква – и его вырвет. На ватных ногах он доплел до ванной, даже не стал включать свет. Выкрутив кран на ледяную воду, зачерпнул полные пригоршни и ополоснул лицо, растирая щеки и веки холодными, мокрыми пальцами. Тошнота чуть отступила. Однако голова не переставала трещать. И он, от безысходности, неохотно выдавил себе кеторол и снотворное. Если он сейчас не поспит хотя бы час, – не сможет функционировать на встрече. Вероятно, ему и отменить придется её. Тупо не сможет передвигаться. Но, всё равно, каждый раз ему приходилось наступать на горло самому себе, доказывая, что да, ситуация действительно требует медикаментозного вмешательства и терпеть больше нет смысла. Сколько боль ни превозмогай – лучше не станет. По правде сказать, Фёдор не совсем понимал, сколько сейчас времени. Шторы из-за жары и паранойи Гоголя были задернуты, и включен свет. Дул кондиционер, а также увлажнитель воздуха. Гоголь куда-то запропастился. И Фёдора это волновало. Куда он мог пойти? Он же в абсолютно неизвестной ему стране, где он не был ни разу. Фёдор не чувствовал земли под ногами и шаркающей походкой, придерживаясь за все вертикальные поверхности, добрёл до кровати. Стоило только её коснуться, как по всему телу разлилась крупная дрожь и слабость. Пальцы рук ломало от слабости. А он непонятно зачем продолжал держать глаза открытыми, словно не хотел признавать, что он должен поспать. И всё же, когда веки налились свинцом, закрыл их. В глазах стояли какие-то непонятные искры. Тьма на доли секунд озарялась светом. Казалось, будто кто-то бросает молнии внутри головы. Но второй квартирант его мозга не умел так. Фёдору хотелось выть. Он ведь терпел эти лишения и не лечил себя, только чтобы Наказание не могло взять контроль. Последнее время Наказание сильно ослабло из-за плохого самочувствия. — Давай уже просто кого-нибудь убьем? — Наказание, стоило про него вспомнить, подало голос. Фёдор молчал. Он знал, что, если начать отвечать, – эта свистопляска никогда не закончится. Наказание будет планомерно выедать мозг ложечкой, и ничего не останется. Это как пойти на поводу у способности. Выходит, что Достоевский зря лишал себя лечения, чтоб контролировать Наказание? Ну уж нет. — Ну, давай, мы же не можем избавиться от тошноты уже вторую неделю! Молчание. — Ты не сможешь меня игнорировать вечно. Молчание. Наказание уже хотело что-то сказать, как вдруг поняло: Фёдор уснул. А значит, нет смысла говорить дальше. Наказанию было на руку, что Фёдор отдохнёт: станет себя лучше чувствовать – Наказание перестанет ощущать, что его тело исчезает, а вся его сущность снова становится концептом. Он ненавидел это ощущение. Последнюю неделю Достоевский сознательно игнорировал любое присутствие Наказания, а истощён физически он был настолько, что Наказание не могло себе позволить не то что выйти в реальность, но даже говорить с ним. Ведь любое использование способности и проявление Наказания ещё больше истощали физическую форму Фёдора. И выхода было два. Первый – Фёдор разрешит Наказанию убить кого-то, и тогда тело восстановится за счет чужих жизненных сил. Второй – Фёдор поспит больше двух часов. Наказание всегда интересовало: каково это, спать? Как ощущается сон? Ведь ему никогда не давали достаточно времени быть в физическом воплощении. Кроме того, Наказание сильно сомневалось, что ему это вообще подвластно. Фёдор про свои сны не рассказывал, а доступ к личности Фёдора, когда начинался сон, обрывался. И связь терялась. В голове на несколько часов становилось невообразимо тихо. Обычно Наказание такое время использовал, чтобы исследовать реальность, но сегодня явно был не тот случай. И всё же, что такое сон? Всё, что он знал о сне – это продукт обработки информации за день, а тело во сне расслабляется и снимает напряжение. А ещё он знал, что фактически во время сна личность наименее активна и подавляется другими процессами мозга. Иначе эту безмолвную тишину он объяснить не мог. Ведь обычно Фёдор реагировал на его высказывания хотя бы незаметным для других вздохом или дернув бровью, а в голове появлялось сильно недовольство или какая другая эмоциональная реакция, даже если он ничего не говорил и не думал. А тут – тишина. Неужели такая тишина была доступна Фёдору всегда? Неужели до того, как появилась личность Наказания, в его голове всегда было так безмолвно и были только мысли Фёдора? Это вообще для способности было что-то за гранью фантастики, ведь он другой жизни не знал. Думая над этим он начинал понимать, почему Достоевский часто жаловался, что Наказание слишком шумное. Странные эмоции. Он не мог определить: грусть, смятение, интерес или что-то другое это было? Так странно жить. Он ещё не до конца разобрался в том, где его эмоции, а где эмоции Преступления. Слишком сложно, он слишком мало знал про себя. Все его познания про себя начинались смутным пониманием, как именно он появился, и рассуждениями. У него никогда не было возможности не играть Преступление и его личность. Ведь у него, Наказания, его внешность, и он не может ей просто безвозмездно пользоваться. Достоевский вообще запрещал выходить в реальность без разрешения, чтоб не создать ненужных ситуаций, не входящих в план. И в этом ограничении Наказание видел смысл, но его это убивало как личность. Надо, наверное, поговорить об этом с Фёдором. Впрочем, он скажет ему, что его способности нет смысла иметь отдельную личность. Это слишком обременительно. «Достаточно того, что ты, поперечная душа, постоянно болтаешь и отвлекаешь меня от дел. Язва», — вспомнились слова Федора. Легче от этих мыслей не стало. «Интересно, такой же кризис личности проходят дети, когда начинают себя осознавать отдельными людьми, а не быть полным слиянием с матерью? С родителями в принципе…» Правда, спросить Наказанию было некого – знакомых детей не было. Да даже если б он спросил, то не особо бы и понял, что там ему вещает трехлетка. А возможности читать детскую возрастную психологию у него не было. Может, такой вопрос стоит как-нибудь задать Анне? Она всё же больше в этом смыслила. Наказание хмыкнуло. Вроде выглядишь как взрослый, а психология твоей личности даже не на уровне трехлетнего ребенка. Интересно, то создание книжки, Сигма, он сталкивался с подобным? Хотя с чего бы? У него не было родителя. Да и создателя своего он в глаза не знал. Но сразу же после появления он осознавал себя как человек? Каково это, быть человеком без прошлого? Распространяется ли на него вообще обычная человеческая психология? А на Наказание? Имеет ли оно вообще право называться личностью? Что делает его собой? И какое оно, его «Я»? Может ли он вообще считаться хоть сколько-нибудь человеком? Быть может, он просто рекомбинация опыта двух личностей? И вот снова этот мерзкий вопрос – «Кто я?» Он вводит в ужас, потому что Наказание не может дать ответ, и, чем больше думает, тем сильнее его тревога, а вопросы множатся в геометрической прогрессии. Всё, что он о себе может с уверенностью сказать: Он хочет жить. Вот только можно ли нынешнее положение назвать жизнью? Чем больше Наказание задавал вопросов, тем больше паники появлялось. Господи, когда уже проснется Фёдор... Лишь бы заткнуть этот поток мыслей, лишь бы отвлечься от этих размышлений. И вдруг… Наказание поймало себя на мысли, что когда-то уже кто-то думал подобными конструкциями. Что раньше, сильно раньше, до его появления, кто-то уже задавал такие вопросы. И все они точно также сводились к «Невыносимо терпеть эту неопределенность и невозможность говорить хоть с кем-то. Когда уже проснется Фёдор?!». Кто-то второй, к чьим воспоминаниям он обычно не прикасался. Второй, далекий и забытый. Тот самый, что, уходя, дал наставление: «Следить и оберегать Фёдора». Тот, чьего лица Наказание никогда не мог увидеть ясно. Ведь у Фёдора почти стерлось из головы, как он выглядел. Мишель и его осколок. О! Наказание сейчас отдал бы всё, чтобы поговорить со вторым его создателем, спросить: «Ты тоже это ощущал, когда был взаперти больше двенадцати лет? Это твои мысли я сейчас думаю? Или всё же свои? Что делает меня мной? А что делало тебя тобой?». Но тот, что остался на земле, весьма неразговорчив о своем прошлом, а верить воспоминаниям – сомнительное дело. Кроме того, там слишком много непонятного. У Фёдора практически ничего не сохранилось про Мишеля. Наказание лишь чувствовал тот надрыв, отчаяние и бессилие. И не мог понять, чьи это эмоции. Фёдора? Мишеля? Осколка? Его самого? Как тяжело быть именно так. Внезапно размышления Наказания прервал звук в прихожей. Ключ провернули, дверь хлопнула. Наказание догадался, кто пришел. Гоголь. Он ходил всё так же беззвучно, Наказание помнил: это Фёдор его научил. Наказание сейчас был слеп, он заперт в маленькой черепушке, а глаза ему неподвластны. Всё, что он может, – слышать, что происходит в реальности. Он услышал, как шуршание пакета раздалось по комнате, Гоголь что-то доставал, по звуку – жестяные банки. Вдруг – тишина. Всё замерло. Наказание не слышал даже дыхания. Гоголь действительно талантливый убийца. — Я всё хочу спросить тебя, — начал он тихо, — Но знаю, что ты никогда мне не ответишь на это. Я помню, мы поссорились и даже сцепились из-за свободы и счастья. Ты сказал… сказал, что они возможны вместе. Возможны. Но ты… Ты сам чувствовал себя хоть раз свободным? Или счастливым? Когда в последний раз ты спал больше четырёх часов и не просыпался с мыслью, как ненавидишь эту жизнь, мир и всё вокруг? Я знаю, ты именно это и думаешь. У тебя по утрам всегда написано на лице всё, что ты думаешь об этом мире. Хоть что-то радует тебя здесь? И ради кого ты здесь остаёшься? Кому ты посвятил свою идею, что продолжаешь наступать себе на горло и на своё желание умереть? Ради кого этот новый, чистый и светлый мир, где тебе нет места? Ведь никто из нас, ни я, ни Мишель, ни ты, ни даже Замятин не увидит его. Зачем себя так мучать… Я так хотел бы просто уехать в глушь с тобой и больше никогда не вспоминать, кто я, кем был ты, и просто жить. И забыть, что есть эсперы, что есть несправедливость. Жить на опушке леса и никогда более не видеть других людей. Мне другие-то больше и не нужны. Дожить свой короткий век и.. может, тогда? Свобода или счастье, хоть что-то из этого я почувствую, а в твоих глазах увижу чистую радость? Впрочем, чего это я хочу… Непозволительная роскошь, я так жить не смогу. А если тебя там не будет – тем более. А тебя там не будет… И он горько усмехнулся. После чего Наказание почувствовало, как тело накрыли пледом. Щёлкнул выключатель, дверь тихо скрипнула, а после отдалённо послышался скрип кровати в соседней комнате. Всё вновь наполнилось молчанием. Наказание, понимая, что стал свидетелем откровения, которого даже Фёдор не должен был услышать, чувствовал себя странно. Может, когда Достоевский усмехнулся на его шпильку про то, что они с Френсисом похожи, догадывался как тяжко Гоголю оставаться здесь и рядом. Наказание не совсем понимало, что это за отношения между ними двумя такие странные, однако оно в целом мало знало про человеческие отношения. Догадывается ли Фёдор, что его идея, его поведение убивают в Гоголе что-то человеческое и только заставляют болезни развиваться и прогрессировать? Наверняка. Достоевский не так глуп. Кроме того, он несколько раз в разговорах упоминал, что пытался дать Николаю лучшую жизнь, где нет такого человека как он, что разрушает всё, чем он дорожил. Наказание знало, что, точно так же, как этот порыв сейчас, Фёдор никогда не озвучит свои мысли вслух, не осмелится даже заикнутсья об этом. По крайней мере, пока Гоголь не спит. Но сколько подобных сцен видел и слышал второй? Сколько раз Мишель слышал то, что не предназначено для чужих глаз? Самое сокровенное и потаённое, сколько всего он знал об этих двоих и о других в Крысах? И тут Наказание вспомнило измождённый взгляд Еси. Теперь он понимал, почему Мишель для него был не просто человеком и соседом по палате. И теперь понятно, почему у Есенина такое отвращение к людям и абсолютное нежелание с ними контактировать. Он ведь каждого видит и видит то, чего знать никто не должен. Ежесекундно и каждого. Немудрено, что он смотрит на всех, как на грязь. Наказание как-то затерялся в своих мыслях, ушёл совсем в себя, и перестал полностью осознавать, что сейчас происходит и о чём он думает, как внезапно снова увидел свет. Фёдор проснулся. — Дай мне сил не выпрыгнуть из окна, как же меня всё заебало, — едва слышно пронеслось по комнате. Он посмотрел на часы. Глубоко вздохнул, провел руками по лицу. Отдохнувшим он себя не чувствовал, но уже не тошнило, и голова почти не болела. Дверь была закрыта, а значит, Гоголь вернулся. Оставлять его одного – боязно. Но что ему оставалось? На встречу идти надо. И, покачав головой, Фёдор поплёлся собираться. Встреча предполагала деловой вид, и, натянув свою белую рубашку, Фёдор замер. На столе стояло две банки. Одна с холодным кофе, а вторая – с любимым энергетиком Гоголя, а ещё лежала записка: «Не помирай раньше времени, слишком скучно будет». Фёдор усмехнулся. Полностью переодевшись, он бесшумно закрыл дверь в свою комнату. Фёдор украдкой прошел в комнату Гоголя и включил там кондиционер, прекрасно помня, что Гоголь ненавидит жару и духоту. Достоевского это всегда забавляло, потому что Гоголь про все квартиры, в которых жил Фёдор, говорил: «Снова, как в морге, холодно. Ты филиал северного полюса здесь решил устроить?». После чего вышел уже из квартиры и направился на встречу с одним занятным эспером. Тот должен был отдать ему нервнопаралитический яд, который создали специально по критериям способности Дазая. Простым ядом этого недомерка было не взять, он слишком часто травил себя разными веществами. И тогда часть крови, которую Достоевский достал совсем недавно через окольные пути и Марину, отправили в лабораторию в приграничном городке Германии. Достоевский специально увёз Гоголя подальше от Японии. То, что там будет происходить ближайшие две недели, – небезопасно. Сам же Фёдор вернётся в эту проклятую страну и в проклятый город лишь за день до того, как начнётся постановка Мёртвого Яблока в башне. Фёдор шел по тихой полупустой улочке и находил забавным один факт: идею с ядом и то, что Дазай должен будет наблюдать страдания своих сослуживцев в тумане, дал Юмено. Планы его весьма кровавы, впрочем, он иного от Кюсаку не ожидал. Осаму ему изрядно попортил жизнь. Хотя тот ад жизнью, наверное, даже Еся и Гоголь не назвали бы, что уж говорить об обычных людях. Фёдор с сожалением осознавал, что, даже если Кюсаку помочь, лишить его способности и направить его в соответствующие учреждения, чтобы ему выровняли психику, он никогда не сможет жить как обычный человек. Слишком долго он находился в мафии. Там его сломили полностью и превратили просто в инструмент, основная функция которого сводилась к доведению до безумия оппонента мафии. Фёдор не совсем понимал, жалеет он Юмено потому, что ему действительно жаль его, или оттого, что видит в Юмено убийственную комбинацию психических проблем Гоголя и его собственных? Фёдор предполагал, что всё, что происходит с Кюсаку, – шизофрения, что дебютировала очень рано. Он видел в нем поведение Гоголя в раннем подростковом возрасте, свою ненависть к людям и желание их прикончить. Поэтому Достоевскому было слишком тошно оставлять там, в лесу около домика, его тело после стычки. Фёдор мог трижды объяснить, что Юмено выгоден для плана, но… Что-то внутри него говорило, что забрал он ребёнка не столько из-за выгоды, сколько из-за того, что хочет наконец дать ему возможность отомстить миру и уйти на покой. Из разговора с Анной по поводу психического состояния Кюсаку стало ясно, что у него, кроме садистических наклонностей и идей о геноциде или убийстве вполне конкретного человека, есть так же и суицидальные. И сейчас перед Фёдором стояла серьезная дилемма: давать ли Юмено сыворотку, избавляющую от способности и вписать его в книгу, как забывшего что происходило с ним, изменившего вместе с миром? Или же всё-таки дать свершить месть и убить его вместе с эсперами, вместе с собой? Ведь и с той, и с другой стороны много причин, почему можно выбрать именно тот вариант. Дать ему выбор? Но честно ли это по отношению к другим эсперам? Разве другие дети, что есть эсперы и по этой причине умрут, стоит только вписать его идею в книгу, не заслуживают такого выбора? Он шёл по тихой улочке, и мысли его разъедали. Он уже плохо понимал, кто заслуживает, кто нет, – всё смешалось. Как просто жилось, когда было шестнадцать. Он просто ненавидел всех эсперов. Всех, кроме Гоголя. Трудно ненавидеть человека. Все эсперы для Фёдора частенько выглядели на одно лицо, он не видел в них личностей. Зачастую именно оттого, что первое знание о них как раз и было то, что они одаренные и какой у них послужной список преступлений. Но с Гоголем так не проканывало, потому что Фёдор знал его с раннего детства. Гоголь единственный из всего нынешнего окружения, кто видел его во всех ипостасях. Он видел весь этот путь. И оттого ещё больнее видеть подростка, который так похож на них обоих. Он хотел бы, чтоб рой в голове успокоился, но от того, что он позволил себе быть откровенным на могиле, мысли его имели слишком депрессивный характер. А ведь они должны были ещё посетить фамильное захоронение Достоевских. Он, наконец, нашел через память, доставшуюся Наказанию, место, где похоронено тело Мишеля. И то, что там похоронена еще и мать, и что отец там застрелился... Фёдор хмыкнул в своих мыслях. Ведь всё это случилось только потому, что он, Фёдор, стал эспером. И кто он, если не зло и воплощение? Ведь все умершие в его окружении оказались в земле не в последнюю очередь и из-за него. Вот он зашел во двор по адресу. Он смотрел на дом и понимал, что весь этот город для него – пустой и обезличенный, он уже не различает, где находится. Гоголь как-то жаловался на такое, и Достоевский хмыкнул. Видимо, он тоже продолжает сходить с ума. Закономерно. Когда зашел в подъезд, почувствовал немного странный запах, будто кто-то готовил рыбу и что-то ещё. Запах был схож с тем, что стоял в лаборантской Пушкина. Впрочем, неудивительно, – тут тоже живет эспер, устроивший себе домашнюю незаконную лабораторию. Этот одарённый был крайне подозрительным человеком, и Фёдора больше удивило, что он согласился провести встречу в лаборатории, которая была в жилом доме, чем назначить её где-то на нейтральной территории. Постучавшись кодовым обозначением, Фёдор встал в ожидании. Дверь открылась спустя минуту. Его встретил человек в деловом костюме, волосы короткие, что стояли немного вихрами. Глаза зелёные и немного лихорадочные. — Добрый день, — Фёдор снова натянул на себя вежливую улыбку. — Проходите, — он всё заглядывал за спину Достоевскому. Стоило ему зайти, как одаренный закрыл дверь на всевозможные замки, — Переобуйтесь. Не хватало, чтоб ещё вы пыль реагентов утащили за собой. И вот, наденьте, — он протянул халат и перчатки, после чего кинул обувь, отдаленно похожую на галоши. Фёдор, чтобы лишний раз не тревожить паранойю, послушно выполнил указания. — Вот теперь здравствуйте, Фёдор. Или мне лучше звать вас слугой Мефистофеля? — что-то ироничное скользнуло в этой фразе. — Вы что-то, профессор Фауст, совсем заработались. Или же мне стоит звать вас Иоганн Гёте? Недобрым блеском сверкнули глаза Фёдора. Во взгляде Гёте мелькнул ужас. — Чего и стоило ожидать от члена Крыс, не даром они вас боятся. Действительно можете найти компромат на каждого. Интересно, кто же ваш глава. Хотел бы я его увидеть... Фёдор сдержал ироничный смешок и не изменился в лице. — Это всё лирика, мне нужен вполне конкретный яд и метод его использования, — голос его был вежлив, но холоден. В ответ лишь громко цокнули и закатили глаза. — Если Вы так ненавидите этого человека, то почему бы вам просто не заразить его сибирской язвой? — Предпочту оставить это без комментария, не в моей юрисдикции говорить от лица главы. Они прошли в полностью стерильную комнату. Всё там – чистое, стеклянное или белое, все реагенты закрыты стеклом. Стоял духовой шкаф. Иоганн, не включая свет, зашёл за стол и достал из ящика неприметную маленькую коробку. — Мне всё ещё странно, что Вы обратились ко мне, а не к своему правительству… — И это я тоже предпочту оставить без комментария. — Выполнил все Ваши пожелания. Если в крови будет алкоголь – это только станет катализатором для всасываемости. И как вы и просили – две формы, чтоб вы смогли нанести и на одежду. Я учел так же пожелания об отсутствии запаха, если вы нанесете его на белую одежду – уверен, его даже не будет заметно. Коробочку раскрыли и протянули, Фёдор посмотрел с расстояния вытянутой руки и забрал себе. — Замечательно. Поскольку свою часть сделки мы уже выполнили, мы подготовили вам презент. От одного эспера, чья способность – синтезировать из своей крови яды. Знаем, что вы такое любите. На себе советую не испытывать. Гёте вновь цокнул языком и закатил глаза. — А теперь уходите. Не хватало мне, чтоб вас тут кто-то заметил. Мне лишнее внимание ни к чему. — Почему же не нейтральной территории встречаемся? — А я что, идиот? Здесь звукоизоляция, да и, в случае чего, я могу вас отравить. Никто даже не узнает о том, что вы были здесь. Камер нет. А жильцы на работе. Уж я-то знаю, где каждый из них сейчас. Фёдор кивнул задумчиво, как бы показывая: да, вот это ты умён. А про себя думал, что паранойя разлагает мозг даже самых умных людей. — Прощайте, — кинул в прихожей Фёдор и, не дожидаясь ответа, открыл все замки и вышел. По расчётам Фёдора, Гёте должен был умереть через неделю. Фёдор шёл и усмехался. Множество эсперов совершали одну и ту же ошибку. Думали, что его намерения для них как на ладони, а он для них – открытая книга. Агата, Фицджеральд, Осаму, Тацухико, даже поначалу Булгаков и многие другие недооценивали его возможности. Впрочем, они и не могли знать даже трети о Фёдоре и его возможностях. Мало кто представлял обширность сети информаторов и количество «крыс» в других организациях. А также ни у кого не было представления не то чтоы о его истории, но даже о способности. Вся информация о нём, доступная великим умам – сборник очень лаконичной лжи, в которую они все верят, думая, что именно они знают настоящего Фёдора. А меж тем, настоящим его из живых знали только Гоголь и Еся. Среди огромного множества эсперов, что было на пути, он помнил только Женю и Есю. Ведь их реакции, как и слова Анны, были отличны. Женя – единственный, кто ему ещё в первую встречу сказал, что боится его, однако именно его фраза «Вы скорее свернёте шею или перережете горло в переулке,» была ближе всех к описанию убийств именно собственными руками, а не через третьих лиц. Еся же сразу же попросил убить. Спустя время, в том взгляде Фёдор не мог вспомнить ни презрения, ни высокомерия. Лишь огромное бессилие и желание умереть. Сейчас в глазах Еси он порой не видит даже намёка на личность. Очевидно, Сергей знает, как себя вести с ним. Фёдор знал, отчего Гёте так отреагировал и почему у него такая сильная паранойя. Он уже больше восьми лет живёт в этом городке, прикрываясь прозвищем «Доктор Фауст». Он — бедствие войны, один из главных виновников огромных жертв в Восточной Европе. Было ещё двое — Гюго и Шекспир, но от них пострадали в других частях света. Их называли трансцендентами, непостижимыми по силе эсперами. Фёдор смеялся. Какая разница, осмысляема ли твоя способность другими, если ты её используешь только для того, чтоб устроить кровавое месиво? Гёте мог создавать идеальные химические вещества. Не важно, были то металлы, газ, раствор или что-то другое. Его способность – способность высшего «Алхимика», но использовал он её для газовых атак. А теперь прячется и боится, что кто-то узнает его лицо. И кто из них ещё крыса? Впрочем, он просто запечный таракан. Фёдор поспешил в нынешнее убежище. Надо собирать вещи. Колю разбудить и отследить, чтоб он выпил хотя бы сегодня таблетки. Так он забылся в рутине. Последняя мысль, мелькнувшая перед сном в тот день, – «Что-то Наказание давно не слышно. Впрочем, это к лучшему».