Reaper

Да, у нас у всех крылья, но нам от них никакой пользы, и если бы мы могли их оборвать…

— Мы сделали бы это. — Зачем? Я вздрогнул и резко обернулся. — Мне плевать, кто ты, просто свали нахер. — Обязательно свалю, но, прежде, у меня один вопрос — сигаретки не найдётся? — высокий стройный мужчина прытко запрыгнул на небольшой бортик у самого края, усевшись спиной к рассвету, — я не собираюсь тебя останавливать, если ты об этом, просто хочу курить. Он протянул ко мне руку, вздергивая подбородок, чтобы синими глазами из-под толстой чёрной оправы своих очков перехватить мой ошалелый взгляд, и поманил длинными пальцами:  — Сигареты. Тебе они всё равно уже ни к чему. Ну, здрасте… — Я не курю, — рыкнул я, с трудом проглотив ком возмущения, ядреной желчью подкативший к горлу. Что за клоун? — За идиота меня держишь? — язвительно хмыкнул незнакомец, растягивая тонкие губы в гадкой ухмылке. — Слушай, чувак… — только я было набрал воздух в лёгкие для начала своей пламенной речи, как мужчина, сдернув легким движением руки свои очки, юрко заскочил ко мне на выступ, наклонился и невесомо коснулся сухими губами моих губ. Всё, что я почувствовал — мягкое прикосновение пышной черной челки ко лбу и приторно-сладкий аромат одеколона, но единственное, что я сумел сделать — беспомощно похлопать глазами. Секунду. Что за…? — От тебя табаком разит за километр как минимум. Сигареты, — он снова протянул руку, невозмутимо хлопая длинными ресницами. Не будь мне так паршиво в тот момент, я бы вкатал этого недоумка в бетон голыми руками, не посмотрев и на то, что он, очевидно, был многим меня старше. Но я лишь устало фыркнул закатив глаза, и сунул руку в карман, чтобы потом брезгливо опустить пачку на ладонь выебистого дегенерата. — Умница, — он зубами вытащил папиросу, щёлкнув зажигалкой, закурил и умиротворённо уставился вдаль, кроткой улыбкой встречая выползающее из-за стройных небоскрёбов солнце. Я, ошалев, неотрывно смотрел на этого человека, стоящего всего в полуметре от меня, что повернувшись лицом к пропасти, изучал необычными глазами ревущий поток машин утреннего города под своими начищенными до блеска черными туфлями, и не понимал ровным счетом нихуя. Его бледная кожа отливала нежным шелком; казалось, что она идеально гладкая, без изъянов вовсе. Узкий чёрный костюм подчёркивал изящные изгибы тела, не утяжеляя его природной хрупкости, но при этом придавая некую солидность. Галстук лениво развивался, обласканный утренним ветерком, а белоснежная рубашка вздымалась от каждого нового вздоха. Что делал этот человек на крыше небоскрёба в такую рань? Уж вряд ли пришёл посмотреть на рассвет. — Ну, так ты прыгнешь? — внезапно спросил он, лениво повернув ко мне лицо и вздёрнув черную бровь, — разве ты не для этого тут стоишь? У меня в прямом смысле отвисла челюсть. Уж насколько я прославился своим «темпераментом», но такой наглости в жизни не встречал. — Слышь, петух… — Прыгай, — опять перебил он, — и я тоже прыгну, пожалуй. Не хочу на работу. Я закашлялся. — Ты прыгнешь с крыши только потому, что просто не хочешь на работу? Ты идиот? — А ты почему прыгнешь? Не думаю, что твоя причина более разумна, — он выкинул тлеющий окурок, внимательно наблюдая за его стремительным полётом вниз, пока тот не стал столь крохотным, что его уже невозможно было различить в полусумраке зарева.  — Не твоё дело. — Перед смертью не надышишься, — и тут он схватил меня за руку, и, запрокинув голову вверх, корпусом подался вперёд, отдавая себя во власть морозному воздуху, устремившись навстречу мечущимся внизу огням. Мой пронзительный крик эхом отбился о бликующие стёкла небоскреба рассеиваясь на ветру. Я не рассчитывал на такой поворот, не рассчитывал! Какого чёрта объявился этот псих? Что за херню он несёт? И ЧТО ЧЕРТ ПОБЕРИ ОН ДЕЛАЕТ? Я оттолкнулся от него руками изо всех сил, которые только были в моём измотанном теле. А дальше — рывок, инерция. Я чувствовал тот секундный полёт и мёртвую хватку ледяных пальцев на своём запястье… А потом сокрушающую боль, вышибающую из меня остатки полумёртвой души. Плашмя, спиной на ледяной бетон. Мне показалось, что я выплюнул лёгкие. Харкнул ими прямо в рожу этого недоумка. А мужчина лишь тихо засмеялся, прижавшись щекой к моей груди, и впал в некую полоумную истерику, давясь хохотом и всхлипами, всё ещё сжимая мою руку. Вдруг он резко сел, убрав волосы с лица и невозмутимо облизнув губы. — Я знал, что ты этого не сделаешь. Слабак, — мужчина быстро встал, отряхнув брюки и поправив пиджак. Он поднял с земли свои очки, протер их о край рукава и снова нацепил на нос, тряхнув короткой шевелюрой, отблесками огненного пламени вспыхнувшей в лучах солнца. — Я пойду, у меня еще дела. И так задержался уже, — он спрятал одну руку в карман узких брюк и размеренно зашагал к выходу с крыши. Каждый его шаг звонким стуком каблуков отдавался у меня в затылке. Широко распахнутыми глазами я уставился в лиловое небо, тяжело дыша и пытаясь осознать, что из произошедшего было игрой моего больного воображения. Как именно, упав с крыши двадцатиэтажного здания, я очутился на ней же, если видел все, чувствовал… — Ты тоже долго не прохлаждайся тут, студент. И спасибо за сигареты. И шаги стихли. Я медленно сел, уставившись на бортик крыши, на котором стоял буквально минуту назад, готовый расстаться со своей дерьмовой жизнью и облегчить существование всем тем, кому я причинил столько боли. Но всего минута — и я уже больше ни в чём не уверен. Я не уверен даже в том, что всё ещё жив. Может, и это — всего лишь сон, видение. Может, я давно лежу внизу, в луже собственной крови, окружённый шокированными зеваками, счастливый. А пульс в моем горле остается фантомным благодаря еще живому сознанию. Может, и тот мужчина — всего лишь образ, телеграфируемый из подкорки, подаренный мне для того, чтобы хоть в последние секунды своей жизни я не был одинок. А может я и правда все еще жив. Но… Зачем?

***

Смерти меньше всего боятся те люди, чья жизнь имеет наибольшую ценность.

Последним местом, куда я собирался отправиться в тот день, была университетская аудитория. И, тем не менее, выбора у меня не было — словно по приказу, ноги сами принесли меня. Я даже малейшего понятия не имел, какая лекция, какие пары помимо, и какой вообще сегодня день недели, чёрт возьми. Вот уже несколько месяцев я регулярно прогуливал универ, а тут нате вам, приехали. Безусловно, на поточной никто не обращает на тебя ни малейшего внимания, поэтому твоё присутствие особой роли не играет. Есть ты, нет тебя — никого это не трогает. Поэтому и косых взглядов не было, однако, я всё равно ощущал себя чужим среди этого сборища холёных выскочек. Но я и не собирался как-то пытаться исправить своё положение. Я вообще не собирался боле посещать этот дурдом. Не знаю, почему я всё ещё сидел на этой чёртовой скамье и пялился на доску, силясь увидеть ответы на этот гудящий хаос в моей голове. Дико захотелось курить. Я машинально похлопал себя по карманам, с досадой обнаружив отсутствие пачки. Тут же ноги бросило в холодный пот, при одном только воспоминании о жилистых бледных пальцах вокруг моего запястья, об этих синих глазах с живым, и одновременно безумным, взглядом. Я поёжился, впившись руками в свои колени, и с силой закусив губу. Мой сладкий сон. Даже не знаю, чего мне хотелось больше: смириться с тем, что я окончательно спятил, или поверить в материальную реальность этого безумца, что было очевидно выше любой логики и, тем более, моего примитивного понимания. Лишь приторный запах неизвестного мне парфюма всё ещё стоял в носу. Звонок мелодично разливался по коридорам, аудиториям и двору, знаменуя собой начало занятий и пресекая последние попытки унести ноги с этого парада уныния и скуки. Я машинально глянул на часы — 8:15. Впереди полтора часа беспробудного сна, монотонное посапывание в такт поступающей ахинеи лектора, и как итог — затёкшая спина и атрофированные к чертям конечности. Я проклял себя уже раз пятьсот за те несчастные 4 минуты ожидания препода, который, похоже, вовсе не спешил польстить нас своим присутствием. Мне от чего-то интересно было глянуть на этого старикана (даже учитывая, что я был без понятия, какой предмет собирался слушать), и я героически терпел, борясь с накатывающим сном, лишь бы утолить нарастающее любопытство. Ещё 5 минут. Может, он помер по дороге? Я бы не удивился, эти профессора все такие древние. Однако, к моему удивлению, дверь распахнулась с оглушительным грохотом, как будто для человека не существовало норм этики как таковых, и открывание «с ноги» являлось обязательным ритуалом для эффектного появления. Студенческий галдёж стих в одно мгновение. Зеваки с неподдельным интересом уставились на распахнутые двери, словно следя за колебанием воздушных масс, напряжённо ожидая явления Христа народу. Звонкий стук каблуков ударился о потолок и стены, заставив тонкие стёкла дребезжать в своих оправах (такая давящая была тишина в аудитории). Высокий стройный мужчина плавной ленивой походкой доплыл до преподавательского стола, и лёгким прыжком уселся на столешницу, закинув ногу на ногу и уперев руки позади себя. Он описал аудиторию изучающим взглядом, хищно блеснувшим поверх очков, махнул головой, убрав с лица надоедливую чёлку, и одним молниеносным, но грациозным движением руки, выдернул изо рта недокуренную папиросу и отправил её в затяжной полёт до соседней урны. Студенты как завороженные проводили взглядом окурок. Только я не мог шевельнуться, оцепенев то ли от ужаса, то ли от ярости, впившись пальцами в край стола, и ошарашено уставившись на психопата, отобравшего у меня сигареты немногим ранее. Вдруг пристальный взгляд из-под толстой чёрной оправы цепко впился в моё лицо, и в небесной радужке сверкнул огонёк веселья. В горле пересохло, я тщетно попытался сглотнуть. Но этот зрительный контакт угас быстрее, чем я сумел сделать новый вдох. — Константин Михайлович не может вести лекции по причине слабого здоровья, — громогласно заявил бес, ещё сильнее расслабив галстук, — я ваш новый преподаватель, Арсений Сергеевич Попов. До конца семестра осталось всего ничего, и я бы настоятельно советовал не пропускать мои лекции, ибо экзамен принимать буду тоже я. Вопросы есть? По аудитории пробежали волны недоумённого шушуканья. Кто-то был недоволен такой резкой подменой преподавателя, кто-то критиковал вопиющее поведение нового лектора, девушки же как одна восхищённо рассматривали стройного высокого красавца, вздыхая и восторженно перешёптываясь. — Тогда у меня есть пара интимных вопросов, — спокойно проговорил молодой мужчина, — надеюсь, все в курсе, какую дисциплину мы тут мурыжим? Раздались неуверенные смешки. — История искусства, напоминаю для одарённых, — его хитрый взгляд снова скользнул по моему лицу, оставив на щеках ожог смущения. Да что это за хрен такой?! — Кто-нибудь идёт на автомат? — невозмутимо продолжал Попов. В воздух взметнулись несколько пар рук. — Превосходно. Забудьте. Аудитория застонала хором. — От старост групп жду списки присутствующих через… — он глянул на наручные часы, беспечно пожав плечами и бросив, — 3 минуты. Время пошло. Студенты недоумённо переглядывались, пихая друг друга, в надежде получить хоть какой-то скудный план действий, и понять, как реагировать на нового лектора. Удивительный тип. Отчасти жуткий, странный, и в тоже время, просто Божественно красивый. Даже я сумел это подметить, учитывая, что вовсе не питаю слабости к смазливым мордашкам сладких мальчиков мужичков. Он хлопнул в ладоши, и оглушающий звук эхом пролетел над головами присутствующих, разом заставив всех замолкнуть. — Вы. Молодая леди в алой кофточке, — препод, соскользнув с края стола, парой исполинских шагов достиг первого ряда. Оперев руки о парту, наклонился к покрасневшей в тон своего свитера студентке, — чудный парфюм. На чём вы остановились с Константином Михайловичем? — И… и… — девушка жутко нервничала, сбивалась и лихорадочно перелистывала страницы тетрадки, — искусство Проторенессанса… — Спасибо, — он обворожительно улыбнулся в знак благодарности, и снова вернулся к своему столу, кинув строгий взгляд в аудиторию, — записывайте темы письменной работы. Первые три ряда — «Схоластика», следующие три — «Гуманизм». Меня интересуют истоки развития направления, выдающиеся представители, отличительные черты, цели и всё, что сможете откопать по данному вопросу, библиотека в вашем полном распоряжении. Последние ряды — «Маньеризм». Работу сдать к следующей лекции, т.е. через неделю. Старосты, списки на стол. Все свободны. Народ не шевельнулся, офигевше посматривая то на невозмутимого лектора, то на часы. Препод же сунул руки в карманы и улыбнулся, прикрыв глаза. — Если я сказал «свободны», значит валите с глаз моих, пока всем не поставил неуд за посещаемость, — размеренно выговорил он, достав из кармана пачку моих сигарет, — уж вряд ли кто-либо из вас желает тратить драгоценные утренние часы на выслушивание скучных проповедей о картинах дней давно минувших — жизнь и без того слишком коротка. Чтобы всех сдуло в течение пары минут. Можно бегом. Он щёлкнул пальцами, и все словно заколдованные подорвались с насиженных мест, лихорадочно хватая свои вещи и перебежками мчась к распахнутым дверям. Один я не мог пошевелиться, ошарашено уставившись на психопата и беспомощно хлопая глазами, пытаясь изо всех сил заставить себя поверить в то, что этот чудик является преподавателем искусства в университете. Да из какой психушки сбежал этот неуравновешенный?! Он же плавно опустился на стул у преподавательского стола и подцепил листы с информацией о присутствующих. Присутствовавших. — Антон, я не отдам тебе сигареты, можешь не просиживать штаны, — беззаботно бросил Арсений Сергеевич, даже не удостоив меня взглядом, продолжая изучать полученные списки. Я вздрогнул, почти подпрыгнув на месте от неожиданного оклика: Он назвал меня по имени? Но как он догадался? Эй! Вскочив, я в несколько прыжков спустился со своего насеста, затормозив в метре от новоиспечённого преподавателя и теперь, тяжело дыша, сверлил напряжённым взглядом его макушку. — Я уже сказал, что тебе пора завязывать. Спички детям не игрушка. — Да ты в своём уме? — я бесцеремонно выхватил у лектора бумагу из рук, заставляя поднять наконец на меня глаза, однако тот бесовский огонёк, что мелькнул в глубоких зрачках, кого угодно напугал бы до усрачки. — Что ты устроил? — поинтересовался я уже более сдержанно, а скорее — подавленно. — Для тебя я — человек, от которого зависит твой диплом, — невозмутимо обронил брюнет, поднявшись из-за стола и сжав ледяными пальцами моё запястье, заставляя отпустить списки обратно на стол, — подбирай выражения. То же необъяснимое чувство, одновременно распаляло грудь и холодило кровь. Я широко распахнул глаза, не в силах сдерживать нахлынувшего ужаса, впившегося в глотку своими стеклянными когтями. Но Попов не переставал удивлять — резко изменившись в лице он тихо усмехнулся: — Да ладно, брось. Бояться нужно было, когда ты смотрел в отнюдь не бездонную бездну под своими ногами. Я и выдохнуть не успел, не то, чтобы пискнуть, так резко и неожиданно был притянут вплотную к крепкому телу, элегантно обтянутому узким пиджаком. То же лёгкое прикосновение сухих губ, отчасти грубое, плотно граничащее с тёплой нежностью. Я округлил глаза пуще прежнего, оттолкнув от себя в конец обнаглевшего недоумка, все же невольно облизнув губы. — У тебя это фишка что ли, лобызать студентов? — взвыв, я рванул к двери, спеша скрыться долой с глаз чудного извращенца. Ну и денёк. Дважды за утро напороться на одного шизофреника, причём совершенно в неожиданных местах, не связанных между собой ни единой нитью логики, даже самой скудной. Дважды быть обцелованным этим самым шизой, дважды офигеть и перетрястись от страха, сплетённого со злостью в страстных объятиях. Либо я не с той ноги встал, либо кому-то наверху захотелось развеяться, а кто знает, как веселятся эти небожители? Пошло всё в жопу, я намерен нажраться до поросячьего визга. Каждый такой раз, когда мне не хотелось возвращаться домой, я мчался туда, в старую крохотную автомастерскую, виртуозно втиснутую между двумя домами. Местные рассказывали, что ещё во времена тяжелых девяностых этот салон раскрывал свои двери для подбитых колымаг любой масти. Последний владелец не так давно почил, оставив семейный бизнес в наследство своему любимому внуку, по-совместительству — моему очень хорошему другу. — Эй, старик! — Серега юрко выпрыгнул из-под очередного железного монстра, рванув ко мне и повиснув на плечах, — давно же ты не захаживал, Шастунишка. Я уже даже понервничать успел. — Привет, негр. А ты всё в соляре, да под очередной киской, — я натянуто улыбнулся, хлопнув друга по спине. — Я люблю, когда девушка сверху, — глухо рассмеялся Матвиенко, подталкивая меня к новенькой тачке, — как тебе? Хороша девочка, ну? — Опять блондинка. Твои вкусы с годами не меняются. — Это они меня находят, заметь, не я их, — он игриво дёрнул бровью, ласково проведя рукой по капоту. — И что с ней? — Как ни странно — износ. Пробег почти никакой, а двигатель уже мёртвый, но это хуйня все, — Серый добродушно улыбнулся, хлопая меня по плечу грязной рукой и наверняка оставляя на хлопке маслянистый след, — как ты? — А я хорошо выгляжу? — я иронично прыснул, еле слышно добавляя, — Ира повесилась. — Да, я в курсе. Ребята со двора сказали, — также тихо ответил друг, — держишься? — Я убил её… — Ой, вот только не заливай… — механик подкатил глаза, сцепив с крючка полотенце и прижав к бороде, устало вздохнув и хрустнув шеей, — кто же знал. — Я знал. Она сказала накануне, что ждёт его. — Ребёнка? Я кивнул, пытаясь скомкано выдать хоть какой-то ответ на взволнованный взгляд Матвиенко: — Я же ответил, что он мне не нужен, и она уверила, что я пожалею о своём решении, — голос предательски дрогнул. Мурашки мерзким холодком пробежались по хребту, от чего я, тут же сжавшись в комок, прикрыл глаза рукой, стараясь собрать себя в кучу и подавить этот накатывающий рёв. Серый стих, осторожно коснувшись моей спины, растирая ладонью воспалённую от этой душевной боли кожу. — Вот, что я тебе скажу. Так же учил меня дед, именно это он повторил перед своей смертью, всей душой надеясь, что я запомню и приму все возможные игры своей судьбы, — участливо зашептал Матвиенко, словно это была самая сокровенная тайна, которую он с гордостью носил под сердцем, — жизнь — непредсказуемая штука. Часто подкладывает свинью и смеётся тебе в лицо, вытирая ноги о твоё сердце и топя в твоей же крови. Но ты должен сохранить человеческое лицо, и принять все лишения достойно. Никогда ничего не отбирают просто так, обязательно что-то даётся взамен. Ты здесь, ты жив — и это главное. — Я жив… — вдруг автоматически повторив, я поднял глаза, уставившись на Серого, но скорее смотря сквозь него, видя перед собой лишь лазурную радужку и хитрые зрачки. — Это был её выбор, ты не затягивал петлю. Хорош себя винить, нужно достойно идти дальше, — друг окончил свою тираду, недовольно щёлкнув пальцами перед моим носом, — ты хоть одно слово слышал? Я тут распинался, вообще-то. Я виновато улыбнулся. — Слышал, Армян, прости. Я жутко устал из-за бессонных ночей. — Ну, так вали в свою берлогу да отсыпайся. И не мешай мне работать, — он крепко приобнял меня за талию (единственная дружеская близость, что позволяла нам разница в росте), тут же начав выпихивать прочь из салона мастерской, настойчиво веля отправиться в затяжной отдых. А я не решался поднять глаз и рассказать ему всю правду, о том, что от рокового шага меня отвела синеглазая случайность, а вовсе не моя сила характера или воля. Я слаб и жалок, и я устал. Как только я подошёл к дому, от ворот тут же откатил небольшой грузовик и скрылся за ближайшим поворотом. Кто-то съехал? Вот чёрт, опять поднимут квартплату. Я и так тяжело концы с концами свожу, денег, что присылает семья, едва хватает на счета, а после потери работы я вообще не знаю, каких размеров лапу начну сосать до конца месяца. Угнетающие мысли снова сгущались над моей головой мрачной грозовой тучей. Я угрюмо ввалился в свою квартирку, устало кинув сумку в угол и (с разбега) завалившись на матрац на полу. Зарывшись рожей в подушку, я слушал симфоничное урчание моего живота с особым упоением, представляя, как ещё через пару часов загнусь от голодной смерти, выплюнув собственные почки или подавившись печенью. Попытался заснуть, не единожды, но сейсмическая активность в желудке не позволяла глаз сомкнуть, даже по очереди. Унылым ползком я добрался до балкона, попытавшись забить голод купленными на последние гроши сигаретами, после чего развалившись на стоящей там раскладушке я тихо заскулил, осознавая, что надолго обмануть желудок вряд ли удастся. Какой ещё подарок судьба преподнесет мне на сегодня? Ещё не вечер, а мне уже и представить страшно. Внезапное шуршание этажом выше привлекло внимание. Я поднял глаза, лениво уставившись в потолок своего балкона, представляя, как дряхлая баба Галя опять развешивает корюшку на сушилке. Вот удумала эта старая перечница сушить рыбу на собственном балконе. Перманентная вонь на весь район стоит неделями, и все жильцы чётко знают, что пришёл сезон летнего зноя. И за что хозяйка моих апартаментов только дерет столь бешеные бабки? Жизнь в Питере безумно дорогая, не спорю, но ведь нужно хоть иногда думать головой. Вдруг чёрная тень в секунду закрыла солнце. Я зажмурился и вскрикнул, видя, как что-то сверху падает на меня с нарастающей скоростью. Глухой стук о пол и жалобный скрип старенькой раскладушки — и я ощутил на своих бёдрах тяжесть, мягко опустившуюся сверху. — Эге-гей, сосееед. Ноги бросило в холодный пот. Я в панике распахнул глаза, тут же заорав как резаный, наверняка на всю округу. Холодная ладонь накрыла губы, с силой сдавив рот и не давая ни звуку вырваться из трепещущих лёгких. Сердце бешено колотилось в груди, стараясь сбежать от этого жуткого безумного взгляда, забиться в угол и жалобно скулить. — Вот так номер, какая встреча, — Попов расплылся в лучезарной улыбке, прищурив один глаз и игриво рассматривая меня из-под растрепавшейся чёлки. — А если бы ты не орал, словно тебя убивают, она бы была ещё и приятной. Он дёрнул бровями, убрав руку от моего лица и нагло похлопав по щеке, усевшись удобнее на моих же бёдрах, и достав из кармана брюк опять же МОИ сигареты. Я почувствовал, как от зашкаливающего коэффициента охреневания правый глаз стёк на щёку. — Как ты… Что ты… Какого хрена тут происходит?! Что ты сделал с Галиной Петровной?! — я тщетно старался унять тремор, охвативший всё тело и мешавший вдохнуть. — Ты о чём, сладкий? Квартирка утром была выставлена на продажу. Твоя бабка, наверное, склеила ласты, раз комната освободилась, — он беспечно щёлкнул зажигалкой, пожимая плечами и глубоко затягиваясь, следом нагло выдыхая дым мне в лицо. Я поморщился и кашлянул. — Сам велел мне бросать, чего творишь, ненормальный? И вообще, слезь с меня, изврат! — не без труда спихнув с себя ржущий кусок пафоса, я резко вскочил, отшатнувшись от Попова и беспомощно вжавшись в стену, наблюдая за дальнейшими действиями этого странного человека. Арсений легко поднялся, оперев локти о бортик балкона и окинув округу поистине счастливыми глазами. Я даже удивился, с интересом рассматривая такое умиротворённое лицо. — Тяжело сразу бросить, — вдруг заговорил он, затягиваясь снова, — решил вот немного побаловать тебя пассивным. Но на «нет» и спроса нет, — он нежно улыбнулся, глянув на меня мимолётом, сжав фильтр в зубах и потянувшись. Я же все ещё чувствовал бешеную дрожь в коленях. — Тебя дверью пользоваться не учили? — с трудом выдавил я, наконец, проглотив ком. — Хорошо, в следующий раз я постучу в сковородку и крикну «Банзай». Я невольно прыснул. — Ты совсем с головой не дружишь? — А ты? — он пристально уставился мне в глаза, нахмурившись и выпустив из ноздрей сигаретный дым. От напряжения в воздухе стёклышки его очков запросто могли лопнуть, благо мой рёв живота вовремя разрядил обстановку. Арсений утопил окурок в пепельнице, стоящей на подоконнике, сняв очки и протерев их краем бесформенной чёрной майки, — как думаешь, если я тебя не покормлю, процентная вероятность поступления в твой желудок продовольствия превышает пятак процентов? Какой заносчивый зануда. — Мне ничего от тебя не надо. И вообще, выметайся из моей квартиры, — я в сердцах указал на дверь, — через неё, пожалуйста. Ненавижу, когда меня обвиняют в беспомощности и смотрят с таким презрением. Это болевая точка. Пожалуй, самая. — Оке, — он быстро направился к двери, и я только сейчас заметил, какая легкая у него походка, будто он и вовсе не касался ногами земли, — ставь чайник, студент. Хоть он-то у тебя есть, я надеюсь. Попов скрылся в узкой щели едва приоткрытой двери. И без того мягкие шаги быстро стихли. Я сполз по стене, рассевшись на полу и накрыв лицо ладонями. А вот и новый сюрприз. Шустрый психопат, нудный препод ещё и моим соседом оказался. Мамка бы щас точно завопила, что это судьба, но по-моему же всё-таки кто-то решил поиздеваться. Как ни странно, чайник я всё же вскипятил. Словно этот гадёныш с лёгкостью мог манипулировать людьми, прививая им свою волю и заставляя совершать необдуманные поступки. Я мотнул головой, прогоняя бредовые мысли. Дверь со скрипом приоткрылась, и мой новый знакомый вновь нарисовался на пороге, шустро разувшись и потащившись на кухню, пока я ловил челюсть на лету. — С какого перепугу ты вламываешься ко мне как к себе домой?! — горланил я на подходе к кухне. — Считай, что я ошибся этажом. Никак не могу привыкнуть к новому дому. Молодца, воду вскипятил. Почти горжусь, — преподаватель нагло хозяйничал на столе, ловко вытаскивая из пакета пачки доширака и какие-то сосиски. При виде еды, пусть и не самой полезной, желудок радостно обернулся вокруг позвоночника, вызвав отвратительный рвотный порыв. Я рухнул на стул, почти в слезах уставившись на Арсения. — Да что ж ты прилип-то ко мне как банный лист к мокрой жопе? Оставь меня в покое… — Забудь об этом. Я поперхнулся, а он снова беззаботно пожал плечами. — Я учитель, наставник, и заинтересован в том, чтобы все студенты успешно окончили курс, от этого зависит моя зарплата, между прочим, — говорил он, заливая бич пакеты кипятком и быстро шинкуя на мелкие кружочки сосиски. Как ни странно, тембр его голоса был лучшим успокоительным, я даже ощутил, как отпускает усталость, а на душе просыпается некое умиротворение. — К тому же, учитывая твой утренний выкидон, я бы предпочёл присмотреть за тобой денёк другой, чтобы ты не вскрыл себе вены точилкой для карандашей. Я нервно оскалился. — Ты вламываешься в мою жизнь, а теперь ещё и сам решаешь на неё влиять. Да кто ты такой, чтобы диктовать мне, что делать? — я резко вскочил, стукнув кулаком по столу и стиснув зубы, — я даже родителей не слушаю, с чего ты взял, что последую за тобой? Я тебя даже не знаю, чёрт возьми! — Потому что я нужен тебе больше, чем ты пока можешь себе представить, — спокойно ответил он, ни разу не изменившись в лице, продолжая сервировать ужин, — на людях соблюдай статус, а так можешь звать меня просто Арс. Я снова ошарашено осел на табурет, подперев щёку и жалобно глянул на острый профиль мужчины, устало выдохнув: — Да делай, что хочешь. — Достань пиво из пакета. После пары дней без еды, набухшее искусственное мясо с лапшой было просто манной с небес. Я довольно потирал брюхо, лениво посасывая пиво, уставившись в одну точку прямо перед собой. Трапезничать было решено в комнате, так как сидячих мест на кухне оказалось недостаточным, от чего я на правах хозяина довольно занял свой же матрац. Попов сидел чуть поодаль, в старом хозяйском кресле, вытянув длинные ноги, откинув голову и закрыв глаза. Густые ресницы дрожали под толстой оправой, бледная кожа отливала ванилью, а смольные, немного отросшие волосы в солнечных лучах горели огнём. Он действительно был словно бес: обескураживающе прямолинеен, обворожительно красив и дьявольски непредсказуем. В его обществе мурашки не отпускали мою кожу, однако некое чувство полной защищённости даже озадачивало. — Расскажи, — вдруг он подал голос, даже не открывая глаз. — Что? — я с удивлением посмотрел на него, а потом с трудом оторвал взгляд от ангельского лица. — У тебя кошки на душе скребут, я слышу их отчаянное мяуканье, — Арсений потянулся, поставив бутылку на пол и поджав ноги к груди, — выскажись мне. И вот увидишь, что полегчает мгновенно. — Я высказывался, и мне не становилось легче. Отвали, — я раздражённо отхлебнул пиво. — Говори, дубина, — он ткнул меня пальцем в висок, и вся та боль, что так тщательно была укрыта в недрах моей души, вдруг лавиной подкатила к горлу, — выплюнь уже эту мерзость, терзающую твою душу. — Всё началось ещё в детстве, когда я ходил в третий класс начальной школы в Воронеже, — внезапно для себя самого, слог за слогом я стал выстраивать в стройную цепочку самые мрачные воспоминания моей жизни, — меня не любили в школе, считали чудаковатым, агрессивным, избегали всячески. Один единственный человек не боялся подходить ко мне на переменах, и это меня самого сначала злило и пугало, однако потом мы стали просто не разлей вода. Но в тот злосчастный день… моего рождения, солнце грело особенно жарко, и мы помчались к реке. Он обещал достать мне в подарок самый красивый камень… и не вынырнул. Я потерял действительно дорогого человека, лучшего друга. Замкнулся в себе, стал почти неуправляемым, родители даже нанимали детского психолога, и я понимал, что обуза для семьи. Мы переехали, — я прикусил язык, стараясь удержать этот поток слов, который не поддавался никакому контролю, словно не зависел от меня вовсе, но то было тщетно. Слова вылетали одно за другим, обнажая мою душу перед холодным взглядом голубых глаз, — новая школа — новая жизнь. Я был нелюдим, и почти никаких воспоминаний не осталось с той поры моего отрочества, кроме одного. Отец запил, сильно. Стал бить мать и даже пару раз сестру. Мне попадало по первое число и ремнём, и кулаками. А однажды в пьяном угаре он даже проткнул мне руку ножом. Его загребли. Мать подала в суд, развели без лишнего шума, но находиться в этом городе мы больше не могли, сестра до панических атак боялась возвращения блудного папаши, — я закрыл рот руками, испуганно шаря глазами по комнате, словно в поисках причины своего словесного недержания, — что происходит?! Арсений быстро заскочил ко мне на колени, сильным рывком оторвав мои руки от лица и прижав их по швам к моему же телу, пристально уставившись в глаза, и прижавшись своим лбом к моему. — Что ты со мной сделал? — в панике зашептал я, изо всех сил стараясь заткнуться, но воспоминания бритвами раздирали глотку, стремясь к поверхности как к спасению. — Не сопротивляйся, сделаешь себе хуже. Просто доверься мне. И не бойся, — Арс положил ладони на мои щеки, закрыв глаза и чуть нахмурившись, — я — могила. Продолжай. Глухой толчок в груди подкатил к горлу всю недавнюю трапезу. — Отпусти меня! — ПРОДОЛЖАЙ! — Мы переехали в небольшой городок в Ленинградской области, я бросил школу и устроился на работу в местную автомастерскую, — сквозь зубы цедил я, ощущая, как горит лицо, — старик-владелец хорошо ко мне относился, и у него был чудесный внук, ставший моим верным товарищем после стольких лет одиночества. Сестра вышла замуж, но с браком ей не повезло — мужик оказался нариком, и вынес пол хаты быстрее, чем она успела относить ребёнка. Узнав об этом, не справившись с эмоциями, она потеряла моего племянника. Выкидыш на 4-м месяце. Я думал, она с ума сойдёт. А потом ещё и новый мужик мамы на машине разбился. Да что это за проклятье на моей семье? — Просто твой ангел-хранитель был редкостным засранцем, вот и отдувались. — Что? — Не отвлекайся. — Мать настояла вернуться к учёбе. Чтобы её не расстраивать, я поступил в вечерку, но продолжал работать в мастерской. Нам всегда нужны были деньги, они не валятся с неба, как ты, например, — Арсений улыбнулся. Как ни странно, я тоже. — Кое-как получил этот грёбаный аттестат, и было уже вздохнул с облегчением, как она заявила — иди поступать. Я не хотел учиться, некогда было читать книги, когда реально нужны были деньги и я уже мог работать руками. И я ушел из дома. Если бы не Серега, загнулся бы за первую неделю, поскольку ушел от матери ни с чем. Не мог же я взять у нее последнее ради себя! Так я и прожил пару месяцев на диване в гараже, пока Серый не предложил гнать в Питер — дед его был совсем плох, а в нашем захудалом городишке бизнес его бы тоже зачах. И утром мы сели на поезд и укатили в столицу. Первые недели кантовались как могли, и на какую я только работу не соглашался, чтобы… Всё, чёрт, ХВАТИТ! — Да нет, не хватит. Тут уж самое интересное начинается. — Ира, — меня затрясло в панике, — дурочка, влюбилась в меня без памяти. Я даже не был уверен, нужно ли мне это. Уговорила меня поступать в универ. Каким-то чудом не провалил экзамены, и мать снова начала со мной общаться. Вроде и жизнь стала налаживаться, и у Серого с мастерской дела пошли в гору, хоть деда он и потерял. Тот помер сразу после нашего побега, да только его бабка рассказала нам об этом лишь год спустя, когда сама попала в больницу. Кроме меня у него теперь никого. А тут снова Ира. Заявилась с… Я УБИЛ СВОЕГО РЕБЁНКА! — новый толчок под диафрагмой согнул меня пополам, и содержимое желудка вырвалось на чистую простыню. Меня затрясло как в лихорадке, жар ударил в лицо, а отвратительная горечь сковала горло. Арсений оторвал меня от стены и резко перегнул через своё колено, с силой надавив на живот, вызывая новый порыв рвоты. Я впился пальцами в худую ногу, задыхаясь от головокружения и потока утробной мерзости. — Я же говорил, не сопротивляйся. Упрямый какой, — он снова ударил меня коленом под грудь, заставляя выплюнуть чуть ли не собственный желудок, вдруг отпустив и позволив мне соскользнуть на влажную от пота простынь. — Что за хрень? — обессилено прошептал я, стремясь отползти от испачканного постельного как можно дальше, пока не упёрся затылком в стену. — Это ещё не всё. Просто ты крепкий попался, — невозмутимо бросил Попов, сняв испачканную простыню и скрутив её в кулёк, — никак плакать не хочешь. — Плакать? Я не девица, чтобы наматывать тут сопли на кулак. — Вот именно из-за этих предрассудков мужики и живут на порядок меньше. Вдруг острая боль начала драть глаза. Я зажмурился. Слёзы подкатили неожиданно, и градом повалились на сухой пол. Я закричал, зажав ладонями гудящие виски и заливаясь навзрыд, не в силах остановиться, как стыдно бы ни было. Тёплые объятия заключили ослабшее тело в сладкий дурман. Неожиданно для себя самого, я безумно обрадовался этому странному факту. Крепко обхватив чужую талию обеими руками, я уткнулся носом в нежную кожу шеи, обливаясь слезами и пуская носом пузыри, подвывая совершенно по-детски, словно забытый ребёнок в джунглях супермаркета. Арс молчал, заботливо гладя меня по волосам, и позволяя слюнявить свои плечи, лишь зарывшись носом в мою шевелюру. Я не знаю, как долго мы просидели вот так — потерял счёт времени, совсем забылся, отдавшись полностью во власть эмоций. Когда я, наконец, открыл глаза, солнце уже закатилось за горизонт. Я лежал на чистой простыне, накрытый тёплым сухим одеялом. Один. Голова трещала от недавних истерик, глотку раздирало на части, но неописуемая лёгкость во всём теле, а главное — на душе, позволила наконец-то заснуть спокойно. Впервые за долгие месяцы.

***

Солнце ударило в глаз, я сморщился и укрылся с головой, скрутившись калачиком и застонав. Я был словно заново рождён — никаких мыслей в голове, никакой привычной горечи, никакой тяжести. Вся та боль словно осталась где-то далеко в прошлом, или ещё более безумная идея — вылилась вместе с желчью, которую меня заставил выблевать этот жуткий тип. Я не знаю, что он сделал, как, но я просто не мог остановиться, я говорил ради того, чтобы говорить, словно каждое слово заменяло кислород, и чем меньше я высказывал, тем больше задыхался. Лицо обдало жаром. Я сгорал от стыда, вспоминая, каким жалким был прошедшим вечером. Арсений все время был так невозмутим, а я? Открылся чужому в первый же день сумасшедшего знакомства. И ведь я ничего не знал о нем. Буквально вчера я собирался покончить с жизнью, а сегодня парюсь, что обо мне подумает какой-то пафосный дрыщ?! — Да забей, я и не такое видал, — спокойный голос откуда-то сверху поверг меня в шок. Ну, нееет… Я опасливо повернулся, натянув одеяло на нос и виновато посмотрев на дверь балкона. — К тебе можно? — повторил голос. — Я не в лучшем виде. — Да нет, как раз в лучшем, — звонкий смех, и две длинные ноги соскользнули с верхнего этажа. Тихий стук об пол, и в дверном проёме балкона нарисовался тонкий силуэт. Я округлил глаза. Короткие светлые шорты и бежевая майка — полная противоположность вчерашнему мрачному образу. Однако свой странный крест он не снял — перевёрнутое распятие на тонкой нити с крохотными бусинами, что еще прошлым вечером болтался на его шее, — как ощущения? — Тебе было в лом спуститься по лестнице, да? — я улыбнулся, вдруг залившись краской и натянув одеяло на лицо полностью. — Я знаю, что ты в восторге от этого. Научу на досуге, — тихое шуршание, и тонкая рука пролезла в узкую щель меж матрацем и одеялом, совсем обезоружив меня, уничтожив моё прикрытие, — я не думал, что ты такой стеснительный. — Прости за вчерашнее. Я не хотел… — Я знаю, что ты не хотел, но именно эти твои «невыплаканные слёзы» толкали к краю крыши, — он запустил тонкие пальцы в мою светлую чёлку, заботливо перебирая прядки и улыбаясь как-то… по родному, — уж я-то спец в этом деле. — Ты ангел, чтоль? Секунда и его срубило в дикое «ха-ха». Повалившись на меня сверху, Арс давился заразительным ржачем, уткнув лицо в мой бок и лупцуя одеяло кулаком. Я невольно прыснул, тихо закашлявшись от резко навалившейся тяжести. — Да ни дай Бог, ты что! Не работа, а смертная скука просто. Можно сразу в петлю, — вдруг заявил Попов, задумчиво уставившись в мои глаза и чуть изогнув уголок губ в лёгкой ухмылке, — эти пернатые ублюдки совсем не умеют веселиться. Я снова покраснел, не в силах отвести взгляд от поистине волшебных глаз, замерев и покрывшись лёгкой испариной. — Ты забавный, знаешь? — Арсений, улыбнувшись, слез с меня и пристроился рядом, потеснив меня на подушке и пристально посмотрев в потолок. — А ты странный. Откуда ты только взялся на мою голову? — Вот этого тебе точно лучше не знать, — улыбнулся Арс, закрыв глаза, — считай, из самой жопы мира. Я украдкой посмотрел на него, лаская взглядом точёный профиль. Отчего-то, в тот момент этот человек вовсе не казался такой пугающей занозой в девственной заднице, словно моё мировоззрение перевернулось вверх тормашками всего за пару злосчастных часов в его компании. И сейчас мне было действительно хорошо, и спокойно как никогда. — Что у нас на повестке дня? — внезапно поинтересовался лис, повернувшись на бок и подперев щёку рукой. Я ошарашено уставился на него, вытянув лицо в полнейшем недоумении. — У НАС? — Ну, давай сгоняем куда-нибудь. Прогуляться. Чисто дружеский сет, чтобы познакомиться поближе, м? — он часто захлопал глазками. — Да ладно, издеваешься? Какой ты мне друг? — Собирайся, кокетка, — черноволосый бес резко поднялся, сурово глянув на меня сверху вниз, — ты мне должен отработать за испачканную рубашку и испорченные нервы, хе. — Шантажируешь? — Угу, давлю на совесть, — он довольно улыбнулся, почесав щёку и щёлкнув пальцами, — 20 минут, принцесса. Я шустрый, имей в виду. Арсений молниеносно скрылся за дверью. Что, обратно тем же макаром слабо? Ещё несколько минут я безмолвно пялился на запертую дверь. Столбик обалдевания стремительно полз вверх, и в голове никак не укладывалось, откуда в этой тощей тушке столько энергии и абсолютно контрастных эмоций. ГДЕ всё это помещается? Однако, я был… счастлив? Лениво натянув джинсы, майку и рубашку поверх, я уже зашнуровывал кеды, как смачный пинок дверью под зад чуть было не вписал меня в противоположную стенку прихожей. — Молодец, оперативно, — звонко гоготнул Арсений, выглядывая из-за дверного косяка. Его узкие джинсы идеально подчёркивали длину ног, а свободная чёрная рубашка оттеняла и без того млечную кожу, оставляя единственное яркое пятно во всём этом сдержанном образе — глаза, — ну, чего пялишься? Целоваться пока не время. — Иди ты в задницу, петух, — я насупился, зашнуровав кед и резко вылетев из квартиры, яростно повернул ключ в замке. Попов же дох со смеху у соседней двери. — Да не боись, девочка, первым не полезу, — он игриво пихнул меня локтём в бок, вытирая тыльной стороной ладони слёзы из уголка глаз. — Да что тебя так забавляет, мать твою?! — вспылил я, злобно уставившись на него исподлобья. — Ты, — коротко ответил этот напыщенный индюк, гордо вышагивая впереди меня и с интересом оглядываясь по сторонам, словно он впервые в Питере, да вообще впервые в большом городе. Я был такой же, когда-то. Мы миновали уже сотни магазинов, держась друг от друга на приличном расстоянии. Никакой прохожий и подумать бы не посмел, что на самом деле мы гуляем вместе. Арс не обращал на меня внимания и больше не отстегнул ни единой унизительной шутки в мой адрес, лишь задумчиво смотрел по сторонам, но чаще в небо, что-то неслышно бубня себе под нос. В конце концов, он меня выгуливает или играет в игнор? Непорядок. Я быстро поравнялся с ним, потянув за рукав, заставляя замедлить его бег. — Уже соскучился? — улыбнулся он, сунув руки в карманы и приподняв плечи. — Считай, как хочешь. Достал уже, — надулся я. — Покладистый? Да брось, чего хотел? — Поговорить. — О чём? — О погоде. — Да спрашивай уже, ладно, — он понимающе кивнул, на секунду прижавшись своим плечом к моему, позволяя перестать за ним гнаться да получать хоть какое-нибудь удовольствие от прогулки. Когда он обескураживает меня такими вот «разрешениями», я всерьёз начинаю задумываться, а не читает ли этот чувак мысли? — Сколько тебе лет? — выдавил я, стараясь спрятать взгляд, уткнув его в носы своих кед. — А на сколько выгляжу? — Ну что это за ответ? — Вот сколько ты мне дашь, столько и есть, — он улыбнулся, достав сигареты и закурив. — Просто мне интересно, с чего тебе, преподавателю, и вдруг возиться с каким-то вшивым студентом. — У каждого есть свой маленький фетиш, — хищно ухмыльнулся Попов, дёрнув бровкой. — Ну, я так и знал, — я наигранно закатил глаза, пожав плечами и закинув голову назад в позе: «Твою мааать», — педофил-извращенец. Попов подавился сигаретой. — Да ладно, ты совершеннолетний, я уже точно не педофил. — Умеешь же отмазаться, хитрая морда, — я гоготнул в кулак затем, потерев шею рукой, покосился на собеседника. — Уж чем наградил Господь, извини. — Куда мы идём хоть? Арс стряхнул пепел, указав рукой на возвышающееся «Чёртово колесо». Я вздёрнул брови, не сдержав удивлённого смешка. — Ты серьёзно? Парк аттракционов? — Я же говорю, у каждого свой загон. Изволь смириться, или чеши домой. — После того, как мы пешком пропахали кварталов 50? Главное, что ты вовремя соизволил мне сказать, блин… — я надулся, остановившись и скрестив руки на груди. — Главное, — он тоже затормозил, обернувшись и, встав напротив, на расстоянии вытянутой руки, улыбнулся, поправив жилистой рукой свою челку, — что ты только сейчас спросил об этом. Я опешил. И снова он обескуражил меня своей честностью. Хотя, он ведь действительно прав. Меня вовсе не волновало, куда именно мы идём. И, свыкнувшись с этой мыслью, я гордо задрал нос, минуя своего «обидчика», нарочито задев его плечом, при этом, не обронив ни слова. Его тихий смех вызвал улыбку. Мы прочесали добрую половину парка в поисках лотка с мороженым, поскольку моему безумному спутнику вдруг кровь из носа захотелось умять пару эскимо. Эта детская непосредственность, с которой он носился по солнечным аллеям, совсем заводила меня в тупик. Как в одном человеке может сочетаться несочетаемое? А может я просто мало людей на свете повидал. Наконец, нам удалось забраться в тесную кабину аттракциона, и я вздохнул с облегчением, ибо гонзать в почти сорокоградусную жару за этой ланью — ну просто смерти подобно. Колесо медленно повернулось, мерно скрипнув, и наша крохотная ячейка в этой чудовищной громадине медленно поползла вверх. — Я люблю небо, — нарушил тишину Арсений, прижавшись губами к тающему мороженому, сияющими глазами смотря сквозь стеклянную крышу, — оно всегда манило меня, звало к себе, совращало своей ледяной пустотой, но, увы, мне так и не нашлось там места. — О чём ты? — я искренне не понимал, о чём толкует мужчина, но по серьёзному выражению лица было видно, что для него эта ахинея имела великое значение. — Да так, о вечном, — но улыбнулся, протянув мне капающее эскимо. — Ты его уже облизал раз пятьсот, фу. — Твоё дело, — Попов заржал, откинувшись на спинку сиденья и сняв очки, с закрытыми глазами продолжив уничтожать свою мороженку. Как ребёнок, ей Богу. — Тебе лучше без очков, — сдавленно отозвался я, поспешив отвести взгляд от точёного лица. — Я учту, — ответил Арс, не открывая глаз, — рад, что ты не равнодушен. — Не равнодушен к чему? — я удивлённо вскинул бровь, но Попов только загадочно ухмыльнулся, оставив меня без ответа, как и всегда, когда они были мне так необходимы. Больше мы не разговаривали. Он заворожено рассматривал город, с высоты птичьего полёта раскрывшийся как на ладони; любопытная чайка по ту сторону стекла, в свою очередь, безотрывно пялилась на него, я на чайку — и этот замкнутый круг не был разорван до самых верхушек деревьев, когда наглая птица, наконец, перестала за нами следить. — Жаль, что так быстро всё закончилось, — вздохнул Арс, потянувшись. — Только давай не будем повторять… — взмолился я. Если честно, чуть не помер от скуки. Не разделяю я его высоких увлечений, мне бы чего попроще, да пониже… Но Арсений только ласково улыбнулся, согласно кивнув. Всё так же, молча, мы углублялись в парк, наслаждаясь летними лучами солнца, пробивающегося сквозь верхушки деревьев. Я шёл чуть впереди, скучающе рассматривая одинаковые столбы, одинаковые лавки, одинаковые урны, лица… — И как ты только можешь получать удовольствие от этого старческого хобби? Такая скука, — не выдержал я, резко затормозив, отчего Арс налетел мне на спину, стукнувшись грудью о лопатки. Я повернулся на пятках, но он успел приложить палец к моим губам прежде, чем я успел разродиться скандалом. — Я и думал, на сколько же тебя хватит, — усмехнулся он, щёлкнув меня по носу и, обойдя, отправился дальше, — я не получаю удовольствие от пейзажей. Я получаю удовольствие от компании, — он закинул руки за голову, потянувшись и расслабленно вздохнув. Я невольно улыбнулся. Вот же жук… Тут моё синеглазое проклятье остановилось как вкопанный в землю по самые коленки, опустив руки и перестав сутулиться. Я удивлённо поднял брови, поравнявшись с ним и попытался уловить направление его взгляда — напротив, шагах в тридцати, стоял человек, в чёрном строгом костюме, лакированных туфлях и с золотыми карманными часами в руке. Он следил за бегущей секундной стрелкой, не отрываясь, и, наконец, резко захлопнул крышку, повернувшись к нам. — Пунктуальностью ты никогда не славился, Азраил. — Павел, — улыбнулся Арс, устало прикрыв глаза, — какая встреча, старый друг. Азраил? — Антон, вали домой, — тихо произнёс Арсений, заглянув мне в глаза. Неужели я заметил нотку тревоги в дрогнувших зрачках? — Меня тут коллега по работе фактически из-под земли достал, — начал он переводя взгляд на Павла, — что ж ты так долго? Я думал, не явишься уже. Попов хлопнул меня по спине, быстро направившись к мужчине в костюме. Он обернулся напоследок, подмигнув, и, пока я пытался вдуплить происходящее, они тут же скрылись в толпе, словно растворившись в воздухе. Стрелка давно перевалила за полночь, а Арсений до сих пор не вернулся. По крайней мере, я не слышал шагов, стука двери или привычного шуршания на балконе. Несколько раз поднимался к нему, но никто не так и не открыл. Не знаю, почему меня так волновала эта ситуация — два друга встретились в парке, сейчас наверняка заседают в баре да делятся общими (и не только) воспоминаниями в компании приторного виски. А меня тут изводит на говно одна только мысль о том лёгком испуге, который промелькнул в спокойном взгляде. Я явно начинал сходить с ума, этот сраный граф доведёт меня до психушки, это факт. Но всё-таки, контрольный забег до квартиры этажом выше, чтобы удостовериться в своей собственной пустоголовости, я-таки совершил. Однако на этот раз дверь оказалась не заперта. Вернулся, алкашная морда! И что меня так напрягает? Я осторожно толкнул скрипучую деревяшку, заглянув в тёмную квартиру, тщетно стараясь разглядеть что-либо в кромешной тьме. — Арс, ты дома? — Малец, иди спать, поздно уже, — раздалось из зала. Ну, здрасте! Так меня динамить никому не позволено. То он от меня не отлипает, а то прогоняет спать. Мне не 12 лет, в конце-то концов. Я вошёл в тёмную комнату, шаря рукой по стене в поисках выключателя. — Не трогай свет! — вдруг взвыл Арсений каким-то не своим прежним, тихим и с издёвкой, голосом, а глухим, осипшим, почти сорванным. — Ну, надо же так уделаться, эх ты, — я состроил на морде выражение упрёка, готовый отчитывать его как провинившегося школьника за столь позднее возвращение. Да и прочитать проповедь о вреде алкоголя было бы не лишним, не беря в расчёт то, что мои алко-забеги могли бы стать просто рекордными. И все же я включил свет. И зря это сделал… Арсений сидел в углу, у двери на балкон, прижимая к животу окровавленное полотенце, и поджав изодранные в хлам ноги к груди. На бледном лице узорно расписанные синяки, в уголках рта кровоподтёки, а руки усеяны мелкими порезами, словно он отбивался от стаи бешеных кошаков, или же сносил стёкла собственными запястьями. Впопыхах, я подлетел к нему, споткнувшись о не распакованные коробки и угробив колени о жёсткий пол. — Что… — Не спрашивай даже, — он устало прикрыл глаза, стукнувшись темечком о стену, — в ванной чистые полотенца, на кухне тазик. Нагрей воды, раз уж пришёл. — Ты даже в таком помятом виде собираешься мной командовать, совсем страх потерял?! — Я потерял его уже тогда, когда решился тебя удержать, — на полном серьёзе, с усилиями, он заставлял себя говорить, вероятно, чтобы не спать, — я нарушил правила. Естественно, начальство не в восторге. — Да что за бред ты несёшь? — Меня пару раз приложили головой к асфальту, — тихо засмеялся Попов, приобняв меня одной рукой за шею, попытавшись встать, — ещё тупые вопросы будут? Я цокнул языком, помогая ему подняться и добраться до кухни. В чужой квартире ориентироваться было тяжеловато, тем более, когда вокруг царил настоящий бедлам: ящики и коробки по всей комнате, да кровь на полу и на этих самых картонках. С горем пополам отыскав полотенце и нацедив в таз тёплой воды, теперь я осторожно обтирал избитое лицо, смывая грязь и запёкшуюся кровь с бледной кожи. Арсений рвано дышал, изо всех сил борясь со сном, то и дело, норовя хлопнуться в обморок. — Давай, говори что-нибудь, — распорядился он, взяв второе полотенце и принявшись вяло вытирать кровь с рук. — Оставь, я сам сделаю. — Пока ты закончишь, я дважды успею сдохнуть. Спать хочу, пиздец, а простыни жалко. — Как ты можешь быть таким упрямым и противным даже в форс-мажорных обстоятельствах типа этого? — Работа такая, невольно превращаешься в бесчувственную суку. — Ты безнадёжный кадр, ты знаешь это? — Я? А то. В курсе, — он улыбнулся, выжав полотенце и приложив влажную ткань к моему лицу. — ЭЙ! Чё творишь? — я сморщился, зафыркав и начав вытираться. — Мне приятно, что ты так за меня очкуешь. Спасибо. — Я обязан тебе жизнью. — И парой литров выблеванной желчи. — Вот за это я благодарить точно не стану… Арсений рассмеялся, снова закашлявшись, и устало уткнувшись в моё плечо. — Именно ради этого момента и стоило пропахать рожей пару акров. — Что? — я не расслышал. — Бинты в верхнем ящике стола, говорю. Глухомань. Осторожно перебинтовав его запястья, я принялся обтирать убитые ноги, тяжело вздыхая, но никак не в силах избавиться от одной навязчивой мысли. — Арсений… — М? — Что за «Азраил»? — Ха, запомнил. Нравится? Мой позывной. В более узком кругу, конечно. — А почему Азраил? — Ничего более созвучного с Арсением я не нашел среди предлагаемого списка имен. — М-м, даже так. Да ты же не препод ни разу, признайся. — А кто я? Шпиён-вражина? — Арс гнусаво заржал, давясь кашлем, но продолжая смеяться, — иногда ты несёшь такую чушь, ребёнок. — Я не ребёнок. Прекрати смотреть на меня как на кусок бесхребетного мяса, который не может сам принимать решения. Я давно второй десяток разменял. — Ну, не так уж и давно, начнём с этого. — За ляжку укушу, блин. — Ну, ладно, ладно. Как ты хочешь, чтобы я на тебя смотрел? — Как на равного себе, как минимум. Он приоткрыл один глаз, глянув на меня мельком, снова закатив зрачок кверху. — Это вряд ли. — В СМЫСЛЕ?! — я свирепо зарычал, ухватив его за подбородок и чуть тряхнув, заставляя открыть глаза. — Вряд ли ты хочешь, чтобы я смотрел на тебя как на равного. Скорее, как на сокровище. — Чего? — румянец вспыхнул на щеках, я икнул, невольно перетянув и без того тугую повязку, отчего Арс зашипел, сморщившись от боли. — Ой, прости… — Ты и сам ещё не знаешь, чего хочешь, Тош. Я же знаю чётко все свои желания, и принимаю их, — он пристально посмотрел мне в глаза, коснувшись пальцем моих губ, завораживающе надув свои. Сердце зашлось в бешеном ритме, когда он чуть подался вперёд, совсем вплотную приблизившись к моему лицу и выдохнув в губы, — я спать хочу, пустая ты башка. Давай, резче бинтуй. От досады я даже прикусил язык. Не знаю, что я там такого запредельного хотел услышать, но столь жестокого облома не ожидал точно. Я шикнул на него, нахмурившись, усердно продолжая творить ручную мумию. Когда бинты кончились, в ход полетели пластыри. Когда кончились и они, я наврал с три короба на тему, что всё готово. — Обиделся? — спросил Арсений, наконец, упаковавшись в койку (не без моей помощи). — Я? С чего бы? Он лишь улыбнулся, притянув меня к себе за шею. Я пытался сопротивляться, но хватка у этого дохлика была мёртвой. — Брось. Ты же не хочешь уходить. — Хватит копаться в моей голове, — обиженно пробубнил я, осторожно пристраиваясь рядом и пряча под одеяло замёрзшие ноги. — Извини, но ты тааак громко думаешь. — Ээ… — Болван, — он накрыл меня одеялом, с оханьем повернувшись и опустив голову на моё плечо, прижимаясь щекой к твёрдой ключице, — не переживай. Завтра я снова буду бегать как козлик, и сигать к тебе со своего балкона. Как на собаке. — Вот только давай без зверинца, окей? — Я думал, ты любишь животных… — Чем ты думал, интересно? — я улыбался, путая пальцы в мягких волосах, играясь с отросшими завитками и закручивая их в колечки. Я слушал размеренное дыхание, понимая, что он давно уже спит, и в очередной раз я не получу ответ на свой вопрос. В общем-то, это было не самым главным, что волновало меня сейчас. Даже желание знать, что произошло, не могло пересилить это странное глубокое блаженство от простой его близости. Здесь, сейчас, совсем одни в кромешной тьме. «Я получаю удовольствие от компании». — Да, я тоже…

***

Я лениво потянулся, неудачно повернувшись и выкатившись из-под одеяла на холодный пол. Резко сев и попытавшись срастить некоторые факты, которые могли бы объяснить моё местоположение, всё же открыл глаза, решив оценить обстановку визуально. Я не у себя. Значит, всё ещё этажом выше. Что вчера было? Ага, помню. Твою мать, как шея затекла. Хрустнув позвонками, я зашипел от боли, с трудом поднявшись на ноги и раскачиваясь из стороны в сторону как после нехилого бодуна, и поплёлся к выходу, обтирая стенку, чтобы не грохнуться нафиг. Тихий треск, раздававшийся с кухни, привлёк внимание. Я сглотнул сухой ком, машинально подтянув штаны и неуверенно двинувшись по направлению к источнику звука. Осторожно заглянув за угол, я притаился как хищник, выследивший к обеду аппетитную задничку. Арсений шустро разбивал яйца, заливая вязкой массой дырки в срединах кусков хлеба. Его лицо было сосредоточенным, а движения — плавными и отточенными. Я невольно засмотрелся, улыбаясь как дебил во все свои 32. — Из тебя паршивый агент 007. — У тебя что, уши на заднице? — я разочарованно взвыл, ввалившись на кухню и тут же оккупировав ближайший стул. — А ещё глаза на затылке и дополнительный комплект шаловливых ручек, — улыбнулся Попов, поставив передо мной тарелку чудо-гренок. — Вау… — Да, я умею не только трещать о прекрасном, — он уселся напротив, вытащив из зубов сигарету и ткнув её в пепельницу, до краёв забитую окурками. Синяки на лице стали заметно светлее, а отёк совсем спал, да и двигался он уже без труда, а открытые порезы затянулись тонкой шкуркой, — я же говорил, заживёт как на собаке. Ешь давай, и в универ дуй. — Мам, сегодня я хочу остаться дома, — иронично хмыкнул я, уплетая хрустящую гренку за обе щеки. — Мама против, — сурово отозвался Попов, отхлебнув горячий кофе из своей чашки. — Ладно, давай уже замнём тему. Я же тебя не спрашиваю, что вчера произошло, вот и ты изволь умолкнуть о необходимости образования. — Хм… Это ультиматум? — он стукнул меня пальцем по лбу, игриво прикусив губу, а я подавился жареным хлебом… — Это равноценный обмен. — Логично, однако, — он тяжело вздохнул, проведя пальцем по костяшкам на правой руке, — единственное, что я понял, — задумчиво произнёс Арс, внезапно став слишком серьёзным, — что теряю сноровку. — Что, хочешь парочку внеплановых уроков уличного мордобития? — я вызывающе вздёрнул брови, растянувшись в ехидной улыбке. — Что? — он с удивлением во взгляде уставился на меня как на умалишённого, — ты будешь учить меня драться? Только, со стороны это звучало больше как: «ТЫ будешь учить МЕНЯ???!» Я нахмурился. — Учитывая, что тебя словно пропустили через мясорубку, — я старался сохранять на лице полное безразличие, — я могу предположить, что боксёр из тебя как из Тайсона балерина. Арсений засмеялся, закрыв лицо обеими руками и вздрагивая на каждом новом покате. Я угрюмо жевал свой хлеб, обиженно тиснув его кружку кофе и нагло отпив. — Хорошо, — вдруг он перестал дохнуть, шлёпнул себя по щеке и тряхнул вороной гривой, — интересно было бы глянуть, так ли ты хорош, как думаешь. — Значит… да? — Да? Да. — Да? — Да? Тьфу, ты меня запутал! Мы тихо заржали, вторя друг другу глухими всхлипами и весело переглядываясь. Он обещал запечатать меня меж парой бетонных плит, я — расписать его по последнему писку квартальной моды. Такое странное… душевное утро. Уже через час мы стояли на крыше соседней высотки, щурясь от яркого солнца и осматривая «поле битвы». По жилам разливался терпкий азарт, тяжёлый зной давил на плечи, заставляя согнуться от натуги, а внизу бешеным потоком неслась живая река автомагистрали, чей оглушительный рёв взметался ввысь, стараясь добраться до нас своими удушающими воплями. — Оке, хватит прохлаждаться, пришли мы не за этим, — Арсений бросил сумку с водой в тенёк, стянув с плеч рубашку и оставшись в светлой майке. — Прохлаждаться? Громко сказано, однако, — я вытер пот со лба, тут же стащив с себя промокшую от пота футболку, подставив влажный торс жадному солнцу, и его хищному взгляду, — залог победы — обескуражить противника, лишить его концентрации. — Твоё бледное брюхо меня не цепляет, можешь не стараться, — он слизал пот с верхней губы, потерев бинт на запястье и ехидно ухмыльнувшись. — Не обольщайся, детка, — я фыркнул, машинально сжав кулаки, — ты точно в порядке? — Я — да, а вот, что будешь ты — не уверен. — И как только в тебе помещается столько зазнайства? — я подошёл к нему вплотную, с вызовом толкнув в грудь своей, безотрывно смотря в небесные глаза. — Ровно так же, как в тебе твоя наивная задиристость, — он молниеносно лизнул меня в нос, заливисто рассмеявшись, как только я отскочил от него сразу метра на два, словно пёс от пчелиного гнезда, ужаленный в нежную кожу, — обескуражил противника. Я хороший ученик, а, профессор? — Я бы с радостью тебя убил, блин, — процедил я сквозь зубы, больно прикусив губу, не в силах скрыть весёлую улыбку. — Рискни, — Арс подмигнул и послал воздушный поцелуй. Это можно было идентифицировать как выстрел дуэльного револьвера. Пара секунд — и мой резкий выпад правой наверняка оставил бы его без зуба, да только эта синеглазая чума оказался намного шустрее, чем я мог себе представить. Лишь острая боль в предплечье и бетонная пыль на щеке. Арс в одно мгновение заломил руку за спину, теперь восседая на моей спине и что-то насвистывая. — Неплохо, — цокнул он, — но зелено. Я рванул левую, с силой ударив его по косточке на ноге. Воспользовавшись секундным замешательством, кувыркнулся, тут же оказавшись верхом на его бёдрах, прижав обе его руки к раскалённому полу. — Вот это уже интереснее, — он облизнул губы, изучая моё лицо сквозь пушистые ресницы. — Мне кажется, или ты со мной попусту играешь? — я невесомо шлёпнул его ладонью по щеке, скрестив руки на груди и подпрыгнув на его паху, вызвав сдавленный кряк. — По-моему, именно сейчас со мной играешь ты. — Может быть. — Боже мой, какая мерзость, — раздалось из-за спины. Я тут же вскочил с Попова, морально готовясь к неизбежному унижению. Это же надо так облажаться — попасться здесь, да ещё и в такой позе. — Уйми своего пёсика, Азраил. Пока я не спустил на него своего. Азраил? Снова? Невысокий мужчина в ослепительно белоснежном костюме и алых перчатках поправил золотую оправу на носу. На согнутой в локте руке он держал крохотную собачонку в массивном ошейнике, усеянном драгоценными камнями. Я, мягко говоря, обалдел. — Дмитрий, — Попов поднялся, сплюнув в сторону и уставившись на незваного гостя исподлобья, нахмурился и потянулся за сигаретами, — и с каких пор ты обзавёлся животиной? — Я ращу своего личного адского пса, — невозмутимо ответил очкарик, тут же добавив, словно это было само собой разумеется, — в тайне от начальства. — Ну, привет, — Арсений в наглую закурил, смотря на оппонента сквозь сизый сигаретный дым, — и что ты здесь делаешь? — Я хотел задать тот же вопрос. Что, нынче смерти платят сверхурочные? — Обычный срочный отпуск. За свой счёт, — мужчина огрызнулся, оглянувшись на меня и, жестом, велев валить ко всем чертям как можно дальше, по крайней мере, по взгляду я прочёл именно это. Хрен тебе, принцесса. Я хочу-таки знать, что за дерьмо тут происходит. Сначала Павел, теперь Дмитрий. Да кто ты такой? — Был бы благодарен, что я собственной персоной спустился вправить те остатки мозга, что ты так тщательно размазываешь по своей черепной коробке. — Надо же, только лекция о правилах хорошего тона? Я-то думал, ты решил собственноручно надрать мне задницу. — Поверь, много желающих. Не буду лишать их такого удовольствия, — брюнет все же стянул с носа свои излишне бликующие дороговизной очки, посмотрев на меня поверх оправы леденящим кровь взглядом. Повадки у этих двоих совершенно одинаковые, хочу я заметить, — и всё ради этого? — Тебе не понять. — Я и не собираюсь. Пусть твои блохи тебя понимают. Ты идиот, Азраил. — Спасибо, в курсе. Знаешь, вали-ка ты чистить пёрышки да ворковать о своём, о девичьем, с кем-нибудь более просвещенным в вопросах гламурного шопинга, — Арс развернулся на пятках, быстрыми шагами рванув ко мне. Схватив меня за локоть, потащил прочь с крыши, стараясь выпроводить меня отсюда как можно быстрее. — Отвали! — гаркнул я, но он пресёк любые мои попытки к сопротивлению. — Всему своё время, каждому своё место, ты знаешь это лучше, чем кто-либо другой, — эхом раздавалось над нашими головами, когда мы пулей неслись вниз по лестнице, сшибая углы и натыкаясь на перила. Арс не выпускал мою руку, утягивая за собой и испуганно оглядываясь, хотя на хвосте не было даже ветра. Вдруг что-то невидимое швырнуло его в стену, он только и успел разжать пальцы на моём запястье. — За тобой всё равно придут, — перед моим носом нарисовался Дмитрий, схватив меня за подбородок своими кроваво-красными перчатками и пристально посмотрев в глаза, — этот психопат тебя не спасёт, ты давно числишься в других списках. — «Других списках»? — И почему ты ему так нравишься? — задумчиво произнёс этот грозный гном, спрятав глаза за вновь сверкнувшими очками и сделав шаг вперед, толкнув меня плечом. Я обернулся, но белого костюма и след простыл. Арсений же тем временем благополучно отлип от стены, и теперь сплёвывал кровь в сторону, тихо матерясь себе под нос. — Грёбаные ангелы… — чертыхался он, то и дело, вздрагивая в неком приступе неуравновешенного беззвучного смеха, — говорил же, с чувством юмора у них совсем худо. Я хлопнул рукой по стене, в паре сантиметров от его лица. Арс вздрогнул, закрыв глаза и прикусив губы. — Кто ты? Говори, сволочь. — Я — жнец.

***

Я метался по комнате из угла в угол, искусывая пальцы в кровь и шаря по стенам взглядом загнанной в капкан дичи. И он думает, что я поверю во все эти байки на ночь? Что он — смерть собственной персоной, а тот хрен с выкидышем природы в драгоценном ошейнике — сам архангел, спустившийся с небес, чтобы своим глазами глянуть на ходячего мертвеца. Блять, МЕНЯ! И что тот чувак в чёрном костюме другой жнец, менее доброжелательно расположенный к факту моего существования. А потом он ещё заверяет: «Со мной ты в безопасности». Да иди ты в жопу со своим охранным агентством! Кому-то точно следует посидеть пару месяцев за решётчатыми окнами психиатрической лечебницы! Я забился в угол, обхватив голову руками и спрятав лицо в поджатые к груди колени. Я бы так не парился на тему достоверности, если бы не видел собственными глазами этот внезапный полёт Арсения (ах, да, Азраила, если точнее) до ближайшей стены. А потом ещё и Дмитрий со своими упоминаниями «других списков», да внезапным исчезновением. Эти ребята сведут меня с ума. Мне нужна помощь, поддержка. Хотя я не знаю, к кому обращаться с подобной проблемой. Я даже не знаю, как объяснить, и что объяснять. Я и половины не понял из того, что он там трещал, а то, что понял, так в эту ересь я ни в жизни не поверю! Тем не менее, я уже нёсся мимо витрин, сломя голову спеша к единственному на всей земле человеку, который ни за что на свете не отвернётся от меня, какого бы срама я ему не притащил. — Армян! — я пулей залетел в мастерскую, продолжая нарезать круги вдоль ворот гаража, подпрыгивая на месте и перетряхиваясь крупной дрожью. — Шаст? Антох, ты чего такой? — Матвиенко взволнованно подбежал ко мне, опустив грязные ладони на мои голые плечи и участливо заглянув мне в лицо, — что случилось? Ты будто привидение увидел. Да я с ним целовался! — Можно и так сказать, — я рвано выдохнул, сжавшись в комок и неуверенно переминаясь с ноги на ногу, не зная, с какого конца подойти к этой истории. — Может чаю тебе? Успокоишься и расскажешь. — Лучше водки. — Извини, я за рулём. Мы сидели на капоте разобранного джипа, потягивая из бутылок чай со льдом, молча рассматривая проходящих мимо людей, машины, небо за окнами. — Серый, — вдруг я нашёл ту ступеньку, на которую можно было бы шагнуть для начала длинного пути, — ты всё-таки крестился? — А? Да, — он вытащил из-под майки серебряный крестик на тонком шнурке, задумчиво посмотрев на распятие Христа. Его давно привлекало христианство. Он говорил, что невозможно в наше время выжить язычником, но все новомодные течения типа индуизма, кришнаизма не переваривал на корню, а буддизм не понимал вовсе. Каждому своё. Я не сказал бы, что он фанатик, просто этот шаг был для него чем-то сакральным, как будто он сам даровал себе свободу таким решением. Для меня же религия была вообще густым лесом, который не трогал никаким боком. Однако… — И как? — Что «и как»? Жив пока, как видишь, — он усмехнулся, сделав большой глоток чая, — а ты чтоль в Бога решил уверовать? Да не смеши. — Ох, если бы это помогло разобраться, я бы и в лешего поверил, — но больше я не мог тянуть. Выпалил в сердцах, — ты про жнецов что-нибудь знаешь? — Ну, слышал, читал даже. О них мало, что сказано, в принципе. — И в чём их функция? — Отводить души в чистилище, как правило. Это слуги смерти, другими словами. В некоторых книгах обозначаются как ангелы. — Смерти? — Само собой. А чего вдруг тебя это так интересует? — Да… — я ощущал, как с каждым словом холодеют конечности, и слова отказываются собираться в логическую цепь, — игра новая выходит… Я хотел узнать, что это вообще за финт ушами такой. — А, ты всё гамаешь. Учился бы лучше. — Ещё один. А архангелы? — Ну, что-то вроде начальников всех небесных полицаев, выражаясь на твоём языке, — Серый улыбнулся, почесав затылок, — старшие ангелы. В Библии в основном только Михаила упоминают, хотя их вроде как несколько. Но не забывай, что Заветы всё-таки писали люди. Кто знает, как оно всё на самом деле. — То есть, это супер важная шишка, да? — Да, — Армян подавился смешком, — бесспорно, важная. Вот же жопа… дело дрянь. — Какой-то ты странный. Бледный весь. Точно ничего не случилось? — Как сказать… Пока ничего, — я сдавленно улыбнулся, отставив недопитый чай и спрыгнув с капота, — пойду я домой, пожалуй. Извини, что так внезапно примчался и устроил переполох. — Да брось, тебе всегда рад, ты же знаешь, — Серега хлопнул меня по плечу, понимающе кивнув и улыбнувшись как-то по-отцовски, — уж к кому к кому, а ко мне ты можешь примчаться по любому вопросу. — Это точно, — улыбнулся я, уже намылившись к выходу, но вдруг обернувшись и обронив, — помолись за меня на досуге.

***

Я простоял у двери с не одну пару минут. Ноги сами принесли меня этажом выше, как будто я оставил кусок души в этой полупустой квартире. Я не знал, что двигало мной. Я не хотел видеть эту графскую ошибку природы, меня раздражала только одна мысль о его смеющемся взгляде, а горький запах сигарет, которые он глотал одну за другой, впитался в мою кожу, как вода в пористую губку. Но я точно знал, что он чувствует моё присутствие; я слышал едва уловимый шорох за дверью. Но он не открыл. А я не постучал. Возможно, это к лучшему. Что я сказал бы, отвори он дверь? Ничего. Мне нечего говорить ему. Я даже до конца не верил в его существование. Однако в носу до сих пор стоял этот приторный аромат одеколона, которым до одури пахнет его кожа. Внезапный тихий стук оторвал меня от глубоких дум перед выключенным телевизором. Неожиданно для себя самого, я подорвался с нагретого места, споткнувшись на ходу, и чуть ли не с радостным повизгиванием вылетев в прихожую. Только вот мысль, что он не стучит, за мной не успела. Со скрипом открывающейся двери сердце ухнуло в район печени, а как только я встретился с ледяным взглядом из-под нахмуренных бровей — так вообще упало в пятки. Человек в чёрном костюме спрятал золотые часы в карман и лёгким движением поправил галстук. Я же только и смог что, отпрянув от двери, вжаться в стену спиной. — День добрый, Антон. Ноги похолодели, а на лбу проступила нервная испарина. Я не верю ни единому слову Арса, не верю…. Но почему же мне так страшно?! — Павел, — сухо выдавил я, с замиранием сердца, когда мужчина бесшумно закрыл дверь, и уставился мне промеж глаз. — Осведомлён. Мне приятно, — он кротко улыбнулся, снова вытащив часы из кармана и глянув на циферблат, — видишь, на что мне пришлось пойти ради тебя. А всё этот беспечный идиот, — Павел тяжело вздохнул, протянув руку к моему лицу и коснувшись лба двумя пальцами. Я же не мог шевельнуться, — тебя не должно здесь быть, мальчик. — Убери лапы, — длинное лезвие застыло в нескольких миллиметрах от горла жнеца, вот-вот готовое впиться в нежную кожу, — не хотелось бы испачкать такой костюмчик. Я округлил глаза, переводя ошалевший взгляд то на серьёзное лицо Арсения, то на огромный серп в его руке, покоившийся на длинном шесте, украшенном драгоценными камнями и узорной ковкой. Что это? Коса…? Я тяжело сглотнул.  — Азраил, не глупи. Ты и так натворил делов выше крыши. Хотя бы не мешай мне делать мою работу. — Он — моя работа. — С которой ты благополучно не справился. Лезвие сверкнуло солнечным бликом, плотно прижавшись к шее Павла, подперев кадык. Тот лишь, тихо усмехнувшись, сильнее надавил на мой лоб. — Ты что, серьёзно? Господи, как это сентиментально. Чересчур, даже для тебя, мой друг. — Имей в виду, моя рука не дрогнет. — Неужели ты и впрямь влюбился в этого юнца? Мои глаза стремительно полезли из орбит пуще прежнего. Я офигевше уставился на Попова, но тот и бровью не повёл, напряжённое выражение лица не смягчилось даже на долю секунды, однако я сумел различить лёгкий румянец, проступивший на мертвенно бледной коже. Сердце больно кольнуло. — Жатва не терпит розовых соплей. Ты мне больше не конкурент, тряпка. Всё произошло быстрее, чем я успел бы сделать рваный вдох. Одним точным движением руки Павел выдернул часы из кармана, тонкими пальцами ухватившись за золотую цепочку, и яркая вспышка пронзила мои глаза острой болью. Я рухнул на колени, с силой надавив пальцами на глазные яблоки и зарычав от ощущения невыносимого жара. Казалось, мозг вытечет из ноздрей. Ещё несколько минут я провалялся на полу как оглушённая рыба, беспомощно хлопая ослепшими глазами и не в силах различить даже расстояния до собственного носа. Сейчас я понял, как чувствуют себя пострадавшие при взрыве, когда в ушах ты слышишь только гул, а перед глазами чернота, сменяющаяся игрой цветастых пятен. И это коматозное состояние не спешило меня отпускать. Я с усилием протянул руку вперёд, нащупав стену и чуть ли не зубами в неё вцепившись. С трудом вскарабкавшись по ней, я поднялся, ощущая тянущее к земле головокружение, словно башку накачали свинцом, а к ногам привязали по массивному грузу на каждую. Я даже не знаю, жив ли я сейчас, и какого чёрта вообще происходит. Но тут зрение прорезалось как по щелчку пальцев, и невидимая вата, закладывающая уши, рассосалась в миг. Я ощутил невероятную лёгкость во всём теле, казалось, могу оторваться от земли и взлететь. Однако всегда лучше перестраховаться, и я поспешил упасть на пол ещё раз, да подождать, когда ж меня, наконец, отпустит. Я окинул квартиру взглядом начинающего дегенерата, ощущая уже знакомый накатывающий тремор, хлопая глазами, стараясь прогнать это наваждение. Однако, перевёрнутая вверх дном квартира была так же реальна, как головная боль минутами ранее. Разбитые тумбочки, разбросанные вещи, сорванные со стен плакаты — такое ощущение, что ураган прошёлся по всему дому, но для своих утех выбрал именно мою халупу. А больше всего впечатлила зияющая дыра в обшивке балконной лоджии — больше балкона у меня нет… Так, выпирающий аппендикс, уродующий фасад дома. Я осторожно подполз к краю — город видно как никогда, какая ирония. Соседи с ужасом выглядывали из окон, а зеваки внизу то и дело останавливались, с интересом задирая головы и возбуждённо переговариваясь. Я поспешил скрыться в глубине квартиры, рассевшись посреди вещевого хаоса и туго стараясь срастить концы с концами. К моему нехилому удивлению, меня вовсе не волновало нынешнее состояние моего жилища и тот путь, как оно до такого докатилось. Одна лишь навязчивая мысль крутилась в голове — я должен найти Арсения. Зачем? Пока он не натворил чего-нибудь такого, что… Я запнулся, ощутив ударивший в лицо жар. Я волнуюсь за него? Боже, да бросьте! И, тем не менее, минуту спустя я уже, изо всех сил борясь с накатившей слабостью, ковылял к тому небоскрёбу, куда он привёл меня утром. От чего-то, я был совершенно уверен, что они именно там. Лишь бы успеть… Рассевшись в углу лифтовой кабины, я вслух отсчитывал этажи, безучастно уставившись в закрытые дверцы. Я собственными глазами видел косу, я видел этот обезумевший от ярости взгляд, видел напряжение вен на тонком запястье. И, кажется, я слышал бешеный стук его сердца. Почему это случилось именно со мной? Что я сделал не так? Или меня заказали? Ха-ха, обычно заказывают киллеру, а не самому ангелу смерти. Или это расплата за то, что я сделал с Ирой? Мой личный рок, моя кара. На самом деле, плевать. Я только хотел убедиться, что увижу его ещё раз…

***

Дверцы лифта распахнулись с непривычно громким звоном. Я вздрогнул, непонимающе уставившись на пустую лестничную клетку последнего этажа. — Соберись, баба, — выругавшись вслух, я почти кувырком через голову выпал из тесной коробки и рванул к пожарной лестнице, ведущей на крышу. Перескакивая через разбитые стёкла заброшенного этажа, как лань через густые травяные заросли, я спотыкался и сшибал углы, мчась вдоль узкого коридора, навстречу мелодии пляски наточенных лезвий. Этот лязг стоял по всей округе. Неужели жильцы нижних этажей ничего не замечали и до сих пор не подняли тревогу? Наверное, именно поэтому он и выбрал эту крышу, место, совершенно недоступное для взора случайных обывателей. Умён, чернявая сволочь. Я дополз до аварийного выхода с заплетающимися ногами и надёжно лежащим на плече языком. Слабость после недавней трёпки, как якорь на шее, тянула к земле. Вскарабкавшись вверх по лестнице, из последних сил надавив на тяжеленный заслон, я выпал на горячий бетон, уперев лоб в раскалённое покрытие и тяжело дыша. Я успел? Мёртвая тишина давила на уши своим ужасающим безмолвием. Я с опаской поднял глаза, часто моргая от ослепляющего солнечного света. Несмотря на то, что этот огненный шар как ошалелый нёсся к горизонту, палил он нещадно. Павел стоял на коленях, уперев дрожащие руки в окровавленную плиту под собой, выплёвывая вязкую багровую жидкость. Его пиджак изодран в клочья, а белоснежная рубашка усеяна багряными пятнами. Арсений держал его «на мушке», приставив к шее жнеца огромную косу, и надавив ногой тому на спину, словно издеваясь. Или это была жалость? По его виску струилась сеть кровавых ручьёв: некоторые затекали в ухо, другие стремились к искусанным губам, третьи нежно обнимали шею. Его глаза были плотно закрыты, а умиротворённое лицо не выражало ничего, кроме, пожалуй, сожаления. Было видно, как мышцы напряглись под узкой рубашкой, а грудь тяжело вздымается при каждом новом глотке раскалённого воздуха. — Уходи, я даю тебе выбор. Не вмешивайся в это дело, ещё не поздно, ты можешь вернуть свои крылья, — спокойно заговорил Попов, чуть ослабив хватку, задумчиво уставившись Павлу в затылок. Тот усмехнулся. — Я переступил через все заповеди, чтобы вернуть тебя на истинный путь, а ты продолжаешь нести эту ахинею, упёршись лбом в стену как упрямый баран. Да где твоя благодарность? Хватит играть в благородного принца. — Просто заткнись и беги, пока можешь. Я всё сказал. — Пацан всё равно умрёт, ты же знаешь это лучше других. А игра не стоит свеч. Цена сомнительной победы слишком высока. — И я готов её заплатить, если ты сейчас же не уберёшь свою очаровательную задницу с моего горизонта. — Хватит этого трёпа, — пристальный взгляд как выстрел меж бровей, впился в моё лицо, сковав движения. Я оцепенел. Острая судорога свела икроножные мышцы, подкосив колени и выгнув меня дугой, не позволяя вдохнуть. Я закричал от мучительной боли, вцепившись онемевшими пальцами в карманы джинс, словно пытаясь оторвать убивающие меня конечности. — ВАЛИ ТЫ К ЧЁРТУ! Я НЕ ОТДАМ ЕГО! — пронзительный рык Арса малость отрезвил. — Очнись, он же всего лишь человек! — А ты всего лишь смерть. Лезвие пронеслось над головой с лихим свистом. Казалось, один лишь этот звук мог отсечь острый язычок. Боль в ногах тут же стихла. Я сел, борясь с неизведанным ужасом, зарождавшимся где-то под желудком. Подняв глаза, я увидел Попова, стоявшего в грязевой массе, смеси из крови и пепла, и безучастно рассматривающего золотые часы. Ласково улыбнувшись при усталом взгляде в мою сторону, он запрокинул голову к небу, выронив из рук окровавленную косу и рухнув ничком с глухим стуком о грязный бетон. Я быстро пополз к нему, изо всех сил (которые только оставались в измученном этими зачастившими пытками) теле. — Арсений! Арс! Твою мать… Ты убил жнеца! — я навис над ним, расставив руки по обе стороны от изувеченного лица и с нескрываемой паникой во взгляде осматривая многочисленные ссадины на нежной коже. Он смеялся. Так наивно и по-детски, смеялся, как будто получил самый желанный подарок на свой юбилейный день рождения, словно это было всё, что ему нужно. Смех счастья, свободы, смех отчаянного безумия, переплетённый тонкой нитью с горечью потери и безмолвным плачем. — О-ёй, теперь меня казнят, — сквозь слёзы выдавил он, протянув дрожащую руку к моему лицу и коснувшись горящей щеки, — долбанный ангельский кодекс. Я схватил его за плечи, оторвав от нагретого пола и с силой тряхнул, стараясь привести в чувства, понимая, что сам на срыве. Арс продолжал безудержно хохотать, уткнувшись лицом в мою грудь и вздрагивая, словно после ледяного душа. — Да приди ты уже в себя! — я ударил его по щеке, в надежде вернуть рассудок в эту ветреную голову, но ему, похоже, было уж очень «хорошо». Даже не скривился, продолжая пребывать в мире своей нежной истерики. Тяжело вздохнув, я предпринял последнюю попытку вразумления придурковатых жнецов. Я сделал глубокий вдох и прижался губами к уголку его рта, осторожно целуя солоноватую от пота кожу, убирая влажным языком кусочки запёкшейся крови. Он замер, перестав дышать и вылупившись на меня поистине щенячьими глазами. Вцепился пальцами в мои плечи, закрыв глаза и широко улыбнувшись. Я оттолкнул его от себя, уложив на лопатки, и раздражённо вытерев губы тыльной стороной ладони, заливаясь краской в тон расписному бетону:  — Это был отчаянный шаг. Не принимай близко к се… Но он шустро притянул меня за ворот футболки, не дав окончить фразу и заткнул ласковым неторопливым поцелуем. Он будто наслаждался вкусом моих губ, трепетно сцеловывая капельки пота с каждого миллиметра тёплой кожи. Ресницы неуверенно вздрагивали как в моменты наивысшего наслаждения, прохладные пальцы описывали контур ключиц. Я утонул в этом мгновении, не желая ловить спасательный круг, так щедро брошенный умирающим солнцем. Проворный язык игриво скользил по зубам, провоцируя стройный марш мурашек по спине и ногам. Вкус его слюны, смешанной с кровью, потом и нотками табака кружил голову. Яйца отяжелели при одном только секундном прикосновении коленом к паху. Я охнул, разорвав эту пугающую связь, отпав на спину и накрыв глаза рукой. — Не волнуйся, близко к сердцу не приму, — пролепетал Арсений, поднявшись на ноги и отряхнув брюки. Он протянул мне руку, помогая встать, и тут же наклонился, оставив на моей шее лёгкий поцелуй: — В знак благодарности. А теперь пошли. Бежать надо быстрее своего визга. Схватив под руку, он выволок меня с крыши, насильно утаскивая к кабине лифта, не оборачиваясь и лишь ускоряясь. А я не сопротивлялся. Мне было всё равно, куда он так несётся, и зачем нам срочно понадобилось от кого-то бежать. Перед глазами стояли лишь дрожащие ресницы, а жар под твёрдой молнией ширинки мешал свободным передвижениям. Он понял это, но милосердно смолчал. Только весёлые искорки в глазах выдавали азарт. Теперь же лифт нёсся вниз почти со скоростью звука, или, по крайней мере, делая скидку на мои заложенные уши, мне так казалось. Я с трудом отслеживал координаты нашего местоположения, так стремительно они сменялись. Очухался лишь, когда оказался на заднем сиденье кожаного салона, а дверь закрылась с резким хлопком. Арс сиганул за руль, быстро проведя пальцами по панели, и мотор послушно заурчал. Я округлил глаза, прижавшись щекой к изголовью переднего кресла, удивлённо моргая. — Ты что делаешь? — Угоняю тачку, — и с этими словами он вжал педаль в пол, выруливая между плотными рядами машин с пронзительным визгом покрышек. Я прилип к обивке, закрыв глаза и матерясь в душе хуже дурного сапожника, — и фильтруй мысли, я всё слышу. — Вылези из моей головы! Он рассмеялся, выскочив на трассу и поплыв вдоль автострады навстречу розовеющему сумраку. — Куда мы едем? — со вздохом спросил я, рассматривая слипшиеся от крови черные прядки за его ухом. Главное, не думать ни о чём похотливом, а то от насмешек потом не отделаешься. — Туда, где нас найдут не сразу, — ответил он со спокойной улыбкой, беспечно прибавив, — пока я жив, тебе нечего бояться. — Что за «пока»? И чего мне бояться? — я вспылил. Хоть он и рассказал мне, кем является, но ни словом не обмолвился о причине этих разборок. Я ничего не знал, хотя был далеко не последней фигурой в водовороте недавних событий. Мне нужны объяснения, — Дмитрий говорил, я в «других списках». — Официально ты мёртв, — ответил Арс, глянув на меня через зеркало заднего вида, — по всем формальным бумажкам, так оно и есть. — В каком смысле? — я продолжал играть в «гляделки» с его сбитыми костяшками на руле. — А ты думал Рай — это пресловутые облачка? — он тихо рассмеялся, тряхнув черной чёлкой, — дилетанты. Вся эта потусторонняя херня, что вы, люди, себе придумали — полная лажа. За что я его люблю, так это за «доступный язык». — Это огромная запутанная система, с дочерними организациями, разного рода ангельскими орденами и прочей офисной суетой, о которой тебе и знать не стоит, — продолжил Арс после глухого кашля, — на каждую душу есть досье, с полным описанием прошлых жизней, грехов, тщательным конспектированием скучных будней. — Да ладно… — Так вот, повторяю, по всем официальным бумажкам ты — мёртв. — Почему? Он замялся, кинув растерянный взгляд в окно и сжав пальцами руль до скрипа кожаного футляра. — Я грохнул твоего ангела-хранителя. — Чё? — я закашлялся, тут же начав выстукивать «SOS» кулаком в грудь, — ты что сделал? — В нашей работе куча правил и нюансов. Например, нам запрещено видеть людей. Если жнец поднимается в ваш мир, позволяет видеть себя смертным, он сам таковым становится. Это тело тленно, как видишь. — И как же вы забираете души, если не видите их? Я не сращиваю малость… — Мы видим ваших ангелов. Когда подходит отмеренное человеку время, жнец и хранитель пускаются в бой. Если человек лишается ангела, его забирают. Но бывает, что жнец оказывается слабее, и тогда в наших рядах минус один, а вы называете это «Божественным исцелением». Тьфу, смешно. — Ты что, не веришь в Бога? — я удивлённо вскинул бровь. Он перевёл на меня взгляд отчаянного циника. — Бога нет, глупый. Есть лишь огромная корпорация с неисчисляемым количеством боссов. Одного из них ты видел накануне. Чрезвычайно мерзкий тип. Со своей праведностью лезет в любую щель как затычка. Виртуозно сворачивает мне кровь своими придирками. — Он твой начальник? — Нет, скорее конкурент. Немного не та контора, не те обязанности. Переманивали. Быть клерком на побегушках у пернатых папочек? Да я лучше удавлюсь паштетом для Цербера. — То есть, ты своеобразный бунтарь, — я улыбнулся, обняв переднее сиденье за подушку для головы. Арсений хмыкнул, тоже расплываясь в весёлой улыбке, по обыкновению своему, пожав плечами. — Получается так. — И почему ты не забрал меня? Это ведь тогда, на крыше, да? Когда ты спас меня. Зачем? Попов пошарил по карманам брюк, разочарованно застонав и подкатив глаза. — Чёрт возьми, сигареты… — Почему? — я настаивал на ответе, — зачем весь этот маскарад с фальшивым преподаванием и переездом? Для чего ты вытянул меня из того дерьма, которым стала моя жизнь? Для чего была исповедь, через которую ты заставил меня пройти? Зачем мы бежим куда-то, когда я вообще не уверен, что от ваших цепных псов можно скрыться в принципе. Зачем? Ответь мне. — Потому что я хочу быть с тобой. Я осёкся, выпустив подушку из объятий и вжавшись спиной в скрипучее сиденье. — Я люблю тебя, и хочу быть с тобой, — повторил Арсений, безотрывно следя за дорогой, чуть прищурившись от бьющего по глазам света встречных фар. — Да иди ты в задницу. Он кивнул.

***

Мы причалили к старым кованым воротам. Всё то время, что было затрачено на дорогу, Попов упорно молчал, сосредоточенно следя за трассой. Я же боялся потревожить воздух неровным дыханием, от этого делал вдох через раз, порой забывая выдыхать. Машина перестала дрожать, погасли фары. Вокруг воцарилась мертвенная тишина. Я всмотрелся в табличку, освещённую слабым светом фонаря. — Кладбище? — воскликнул я на полувыдохе, аж подпрыгнув на месте и стукнувшись макушкой о низкий потолок салона, — не самое романтичное место, однако… — Зато, на данный момент самое безопасное, — сухо выдавил Арс, отстегнувшись и покинув место водителя. Я поспешил за ним. Как-то жутко оставаться в одного в тёмной тачке на въезде в городскую усыпальницу. — Ну, конечно, кому придёт в голову искать ходячего мертвеца среди трупов, — саркастично протянул я, скрестив руки на груди, прижавшись копчиком к машине. — Вот именно. Зришь в корень проблемы, похвально, — он щёлкнул пальцами, поманив меня за собой. — Туда? Ээ… неее, окстись, красавица. Я туда не сунусь. Попов хмыкнул, схватив меня за руку и затащив в узкую щель ворот. Мы шли вдоль мрачных рядов надгробных плит, стараясь создавать как можно меньше шума. Я с опаской оглядывался по сторонам, прислушиваясь к каждому случайному шороху, и покрываясь ледяной испариной. Не сказал бы, что я пребывал в неописуемом восторге от этой ночной прогулки. Да чего греха таить, кровь стыла в жилах, особенно после таких красочных рассказах об ангелах-хранителях, кто знает, какая ещё сверхъестественная дрянь прячется под покровом ночи. — Куда мы идём? — шёпотом спросил я, впившись в ледяную руку Арса вспотевшими пальцами. — На любом кладбище есть часовня. Оставить тебя на ночь на улице — отбросишь лапки раньше рассвета. Ночью на мёртвой земле особенно холодно. Я сглотнул. Как-то уж очень зловеще звучали эти слова, особенно если учесть, что жнец не шутил. — Да ты и один меня в могилу сведёшь превосходно, — недовольно пробурчав, я поспешил заткнуться. Мы прошли ещё немного, пока не увидели на холме совсем крохотную деревянную часовню с проржавевшим крестом на куполе. Ну, по крайней мере, там точно будет тепло. Меня уже начинало нехило колотить, даже зуб на зуб не попадал. Ощутив моё сопротивление, Арсений с силой втолкнул меня внутрь постройки, заперев дверь на засов. Внутри было совсем темно и сыро, однако влажный деревянный пол излучал приятное тепло. Облупившиеся размашистые фрески на стенах с изображением святых отливали в свете фонаря приятной позолотой, а покосившиеся образки безмолвно тянули раскрытые ладони к заплутавшим путникам. Я сел на пол, подперев стену спиной и, запустив пальцы в волосы, уткнул лицо в колени. Звук чирканья спички снова привлёк внимание и, когда я поднял голову, увидел Арсения, освещённого мягким сиянием маленькой свечи на алтаре. А потом ещё одной, и ещё. Он зажигал их все, погружая комнату в тёплый полумрак, заставляя спящие тени пускаться в новый пляс. — Ну чем не свидание при свечах. Романтика, — улыбнулся он, убрав коробок в карман. — Ещё поесть бы чего, — фыркнул я. — Пойди, откопай кого-нибудь. Он засмеялся, а мне захотелось снять кроссовок да проломить ему череп, чтоб неповадно было. — У тебя отвратительный юмор, ты знаешь? — Он просто чёрный. Я же любовник самой смерти, если ты помнишь. Это уже профессиональное, — он присел у стены чуть поодаль, потерев шею и хрустнув позвонками, а я закусил губу, почувствовав уже знакомый жар в паху при одном только слове «любовник», так беспечно вырвавшимся из разбитых губ. Он снова машинально похлопал себя по карманам, и, не обнаружив желаемого, разочарованно вздохнул. Мы сидели молча, слушая давящую тишину, которая резала атмосферу ощутимыми разрядами напряжения под тихий треск свечей. Казалось, что в округе, и правда, вымерло всё: даже привычного кваканья сверчков и след простыл. Я растирал руки, стараясь хоть как-то согреться, поджав колени к груди. Вдруг на плечи упал тёплый пиджак. Я вздрогнул, мельком глянув на жнеца, пристроившегося рядом и прижавшегося ко мне плечом. — Я не мёрзну, — ответил он на мой неозвученный вопрос. — У тебя всегда ледяные руки, — тихо согласился я, кутаясь в узкий пиджак, понимая, что этот кусок тряпки не особо-то и согреет, — чего мы ждём? — В смысле? — Сидя здесь. Мы же не сможем прятаться вечно, верно? Всё равно придётся платить по счетам. — Давай не будем об этом. Счета это счета, я отвечу за всё, что натворил, но не сейчас. — Почему ты такой эгоист? — вдруг я вспылил, — почему ты всегда тянешь одеяло на себя? «Я защищу», «я отвечу», «я люблю»… — я замолчал, густо покраснев и поспешив спрятать взгляд в колени. — А тебя цепляет, что я не спрашиваю твоего мнения? — он качнул меня плечом, продолжая ловить нирвану с закрытыми глазами, — я же сказал, что не уверен в твоём желании видеть в тебе равного. Не проси о том, чего не хочешь слышать. — Я прошу просто открыть глаза, и перестать жить в своём придуманном мире. Кто знает, сколько нам осталось. — Меньше, чем ты можешь себе представить. — Вот, ты опять. Ты ведь игнорируешь меня. — Заткнись уже. — Почему я должен молчать, когда Я хочу говорить, м? Опять ты со своим эгоцентризмом. — Я просто хочу насладиться моментом близости с тобой, идиот, — он устало вздохнул, склонив голову в бок и посмотрев на меня, словно измученный пёс на очередное орудие пытки, — просто замолчи, и не порть мне кайф своими истериками. — Это ты, глупец, не знаешь, что такое наслаждение настоящей близостью, — я скинул его пиджак, отпрянув от стены и, одним уверенным движением перемахнув через его колени, уселся на ноги и коснулся пальцами сухих губ, — ты прав, я хочу, чтобы ты смотрел на меня как на сокровище. Ты сказал, что любишь. Это тоже был только твой трёп, на который ты горазд, м? Дрожащими пальцами я принялся расстегивать пуговицы его грязной рубашки, застенчиво кусая губы и едва сдерживая дрожь. — Каким бы сильным ты не старался быть, тебе страшно. Я чувствую твой животный страх, — с жаром выдохнул я ему в губы, проведя пальцем по глубокой ссадине на его груди, полученной, видимо, в драке с Павлом, — ты боишься потерять меня. Этот факт приводит тебя в ужас. — Как самоуверенно, — усмехнулся он, протянув руку к моему лицу и прижав ладонь к горящей щеке, заворожено рассматривая мои глаза. Я ощущал его сбившееся дыхание, и сердце, что грозилось выпрыгнуть мне в руки, так трепетно оно стучалось оттуда, из-за тонкой, почти прозрачной кожи. Здравый рассудок мне отказал. Всё, чего я хотел сейчас, сидело передо мной в вальяжной позе, играя в гордую невинность на потеху местным покойничкам. Его пьянящий взгляд одурманивал похлеще опиума, а синие глаза так и манили в них окунуться. — Ты хочешь быть со мной? Тогда тебе придётся принять во внимания и мои желания, — отрезал я, стянув с торса влажную майку. — И чего же ты хочешь? — он замер. — Быть твоими крыльями. Я наклонился, страстно впившись в его губы сумасшедшим поцелуем, обхватив рукой бледную шею и прижавшись животом к напряжённому прессу. Желание заживо сжигало меня изнутри, делая движения резкими, отчасти грубыми и властными. Я не мог сопротивляться тому инстинкту, вожделению, что двигало мною в тот момент. Я и не собирался держать себя в руках. Это его привилегия. — Бог есть, — выпалил я сквозь жадный поцелуй, скользя ладонями по его стройному телу, плавно двигая бёдрами в такт собственному дыханию, — ты есть. Арс оттолкнулся от стены, с глухим стуком уронив меня на пол и вырвав из груди тяжкий стон. Любое перемещение болью отзывалось внизу живота. Ещё немного, и я сойду с ума. И он видит это, видит, как моё тело извивается под его ласками, как я взглядом умоляю сделать то, чего мы оба так хотим. Я вижу его напряжение, скопившееся в тесных брюках, я чувствую неистовые поцелуи, так тесно граничащие с хищными укусами страсти, и я хочу. Я хочу его больше всего на свете. — Почему, когда надо, ты не подслушиваешь мои мысли, тунеядец? — взмолился я, хватаясь руками за собственный ремень, выгнувшись в пояснице от очередного полуукуса. — Потому что всё и так написано на твоём лице, — он скользнул рукой под жёсткую ткань, уверенно надавив пальцами на затвердевшую мошонку. Я тихо заскулил, старательно выползая из собственных штанов и стремясь, наконец, содрать с его спины мешающую тряпку, — возможно, именно поэтому я так его люблю. Оно не врёт. Меня не смутили тонкие пальцы, скользнувшие в податливый рот. Я послушно облизал каждую фалангу, дрожа от возбуждения и такого приятного вкуса его кожи. Горячее тело меж развратно расставленных колен — эта картина заставляла кровь вскипать в жилах. Но столь непривычное ощущение чужой субстанции внутри сакрального вызвало болезненный спазм. — Расслабься, — заботливо зашептал он, осторожно разминая пальцами колечко сжатых мышц. — Впусти меня. — Не могу… Арс ухмыльнулся, наклонившись к моему уху и пошло лизнув мочку: — И как тебя такого забирать в рай? Порочишь смерть в святом месте. Я прыснул, всего на долю секунды потеряв контроль над собственным телом и расслабившись, как два проворных (длинных!) пальца вонзились в тёплое нутро по самые костяшки запястья. Округлив глаза, я тихо застонал, стараясь не напрягаться снова, привыкая к монотонно движущемуся внутри инородному телу. Не сказал бы, что это самое приятное чувство: ощущать кол у себя в заднице — сомнительное удовольствие. И когда я, было, собрался озвучить своё недовольство, пальцы сменила упругая головка, размером на порядок больше. Я не знаю, то ли от непривычной боли, то ли от страха, то ли от переизбытка других непонятных мне пока чувств, из глаз покатились слёзы, тонкими ниточками потянувшись к вискам. Но я не хотел его останавливать. Почему-то именно сейчас, выкрикивая дорогое сердцу имя, выламывая пальцы о прогнивший пол, обхватывая коленями чужие бёдра и отвечая на жадные поцелуи, я впервые за долгие годы почувствовал себя завершённой личностью. Как будто там, на раздаче ангелов-хранителей, мне по ошибке всучили не того, и только теперь, в этой часовне посреди кладбища, я нашёл именно его, свыше предназначенного только для меня. Я толкнул его в грудь, повалив на лопатки и оседлав. Эта поза давала мне превосходство, позволяла управлять его наслаждением. И я упивался этой властью, катаясь на твёрдом члене своего собственного бога, наслаждаясь его прекрасным лицом, и острым чувством насыщения, переполнявшим изнутри. Мы были едины. В этой синхронной пляске влажных тел не было разницы смертен ли ты, потерял ли ты веру или обрёл новую. Один организм, с одинаковыми мыслями, движениями, и трепетным на срыве: «Мой». Он кончил первым, обжёг мое тело горячей спермой изнутри. А следом и я, вскрикнув, подпрыгнув на его бёдрах и упав ничком на пол, дрожа в ласковых судорогах, с упоением размазывая собственное семя по своему же животу. И пока я пытался восстановить дыхание Арсений сполз вниз, коснувшись обмякшего пениса горячим языком, слизывая белую жидкость с головки, умиротворённо сопя и нежно поглаживая мою кожу на лобке. Я ахнул, запустив руку в густую шевелюру, закинув голову и протяжно застонав. Удовольствие не хотело выпускать меня из своих объятий и я позволил желанию управлять ходом мыслей. Пускай он имеет меня до последней капли пота, которую впитает эта дряхлая лачуга, до последнего стона, что разнесётся над безмолвной долиной. Я хочу принадлежать ему. И только ему.

***

Когда я, наконец, открыл глаза, солнце уже настойчиво подбиралось к моим ногам, накрывая мрачный пол волной оранжевого света. Я приподнялся на локте, окинув пустую комнатушку сонным взглядом, недовольно замычав и снова скрутившись калачиком под чёрным пиджаком. Прелая ткань хранила в себе терпкий запах сигарет. Я мечтательно вздохнул, прижав воротник вещицы к носу и жадно втянув ноздрями дурманящий аромат. — Арсений… — Эй ты, фетишист. Я вздрогнул. Его мягкие шаги выдавал лишь глухой скрип деревянных половиц. Я ощутил невесомое касание прохладных пальцев плеча, а когда дорожка нежного прикосновения потянулась к крестцу, чуть прогнулся в спине, как дрессированный зверь. Его тихий смешок вызвал учащённое биение сердца. Я сжал в кулаке край пиджака, всё ещё пряча за тканью смущённое лицо. — Краснеешь как девка на выданье, — ласково произнёс Попов, наклонившись и трепетно чмокнув меня в висок, — спасибо за ночь. Теперь я действительно счастлив, и уже ничего не боюсь. Я молниеносно обнял его за шею, увлекая в глубокий поцелуй. Мне не нужны слова, я хочу его губы, хочу чувствовать его, и эти холодные ладони на моей спине ни за что не должны прервать своей ласки.

***

Мы вышли на улицу немногим позже. Могильные плиты приветливо сверкали в солнечных лучах, залитые светом тропинки и игриво прятались за аккуратными кустами, зелёная трава дышала свежестью. Я заворожено рассматривал открывшийся взору пейзаж, не веря своим глазам, часто моргая и беспомощно открывая рот. Кажется, влюблённые и правда видят мир по-иному. — Не думал, что скажу это, — я опешил, — но здесь… — Уютно? — подхватил Арс, расплывшись в улыбке и кротко кивнув. — Не то, чтобы я фанател от кладбищенской темы, но здесь… и, правда, красиво. — Здесь люди становятся настоящими. Они не прячут свою горечь за маской скупой повседневности, притворяясь, что всё в порядке. Это и есть жизнь. Она слишком коротка, чтобы врать себе. — Ну, хоть это ты усвоил, — раздался тихий тембр из-за наших спин. Я резко обернулся, а Арсений даже ухом не повёл. — Привет, Дмитрий, — со спокойной улыбкой отпустил жнец, — что-то ты поздновато. — Я великодушно дал вам время попрощаться, неблагодарный ты кретин, — фыркнул брюнет, опустив свою собачонку на землю и достав из кармана белоснежных брюк пачку сигарет. — Какой ты благородный, — Попов цокнул языком, повернувшись на каблуках и сделав уверенный шаг к архангелу, нагло вытащив из пачки одну папиросу. Дмитрий щёлкнул зажигалкой, позволяя прикурить, — какими судьбами сам Великий и Ужасный спустился по мою душонку? — Ну, ты же знаешь, что к твоей наглой заднице я давно дышу неровно. — Что за натянутые любезности? — прорычал я сквозь зубы, сжав руки в кулаки и нахмурившись. — А ты ему не сказал, что ли? — Дмитрий удивлённо вздёрнул брови, уставившись на Азраила поверх солнечных очков, — в своём репертуаре. — Когда я обмолвился, что меня казнят, — Арс перевёл на меня усталый взгляд, выпустив изо рта колечко дыма, — это была не метафора. — Даа, заставил же ты их там, внизу, рвать волосы на всех выпирающих частях тела! — очкарик восторженно прихлопнул в ладоши, — так я давно уже не ржал, это было забавно. Поэтому, делаю тебе одолжение. — Секундочку, вы двое. Какого хрена?! — Что ты вообще нашёл в этой истеричке? — Заткнись уже. Делай дело и вали нафиг. Ты уже всю плешь на темечке проел своими причитаниями, — взвыл Арс, кротко глянув на меня, но поспешил отвести взгляд, нервно сминая фильтр дрожащими губами. — Тебе страшно, — Дмитрий задумчиво посмотрел на свою алую перчатку, пошевелив пальцами и вздохнув. — Я бы на тебя посмотрел на моём месте. — Может, поцелуетесь? Я отвернусь, так и быть. Но всего мгновение — и меня как по щелчку пальцев охватила неизведанная паника. — Арс… — У меня к тебе просьба, выполни напоследок. Дмитрий заинтересованно вскинул брови, подняв лицо и уставившись на Азраила. — Я весь во внимании. — Отпусти его. Чего тебе стоит списать одну душу, ты и не такие афёры проворачивал. Я не бегу, а он вам не нужен. Пускай пацан проживёт спокойную жизнь. — Торг платежом красен. — Ах ты, гнида, — Азраил усмехнулся, запустив руку в карман и вытащив оттуда золотые часы, — ты давно за ними гоняешься, я слышал. Глаза брюнета нездорово заблестели. — Каждая шестерёнка ручной работы, — мурлыкал Арс, покачивая часами Павла перед очками Дмитрия. — Вот паскуда, — ухмыльнулся архангел, схватив часы и шустро спрятав их в карман. — По рукам. Свободен твой мальчишка, искать его не будут. Я об этом позабочусь. — Спасибо. — Не благодари, — резко подавшись вперёд, Дмитрий вонзил руку в живот жнеца по самый локоть. Арсений вскрикнул, припав на плечо невысокого мужчины. Окурок сорвался с искусанных губ и как хрупкое стекло сизым пеплом разбился о сырую землю. Казалось, хруст рвущихся тканей был слышен на всю округу. С усилием борясь с сопротивлением тела, Дмитрий рванул плечо назад, и в его алой перчатке осталось трепетать горячее сердце. Арсений тяжело рухнул на землю. Ужас не позволил издать даже отчаянного крика, хотя душа металась внутри как до смерти перепуганная птица в клетке. Я соскочил с места, в одном прыжке подлетев к обмякшему телу, дрожащими руками коснувшись бледных щёк. Широко распахнутые синие глаза уставились в небо, в уголках глаз собрались слёзы, а на окровавленных губах играла лёгкая улыбка. — Арс… АРСЕНИЙ! — рваный шёпот сорвался навзрыд. Я не верил своим глазам, беспомощно сминая в пальцах смольные пряди пушистых волос, то и дело, встряхивая бездыханное тело в надежде услышать, какой же я идиот, — Азраил! — Прости, малыш, — и с этими словами Дмитрий сжал в кулаке дрожащую мышцу. Как плод граната хрупкое сердце лопнуло по швам, оросив нежно-зелёную траву обжигающей кровью. А на моих ладонях остался только пепел, тут же подхваченный игривым ветром. — Чем хороши жнецы — не нужно тратиться на дорогущее погребение. Полностью безотходное производство. Я уставился на перепачканные кровью и сажей дрожащие ладони, наблюдая, как тяжёлые слёзы разбиваются о линию жизни, очерчивая её солёной влагой точно по контуру. Неужели не было другого выбора? За что… — Стой, — с трудом выдавил я, когда Дмитрий уже подозвал свою псину и собирался уходить. — Убийство коллеги карается смертной казнью, — сухо произнёс архангел, опередив ответом мой вопрос, — спусти это с рук одному, и среди рабочих начнётся хаос. Слаженный механизм — в первую очередь тотальное подчинение. И он знал это, когда делал следующий шаг. — Верни мне его… — Увы и ах, смерть дважды грехи не отпускает. Ему вообще повезло, что я откликнулся. «Дома» его ждал бы как минимум электрический стул, а так — совсем не мучился, — брюнет опечалено рассматривал багровый рукав белоснежного пиджака, недовольно цокая языком, — мой любимый костюм… Эти хладнокровные ублюдки. Я вскочил на ноги, собачонка встревоженно залаяла. Точный удар с правой прямо в челюсть напыщенному петуху отозвался ноющей болью в костяшках. Кажется, я сломал запястье. Дмитрий от неожиданности осел на ближайшую надгробную плиту, удивлённо вправляя кость на её привычное место. Щенок заливался грозным тявканьем, прыгая вокруг меня и норовя цапнуть за что-нибудь мягкое, пока я корчился в ногах архангела от невыносимой боли. — Храбро, однако. Хотя, скорее — безрассудно, — задумчиво пробурчал брюнет, сняв очки и, приподняв носом туфли мой подбородок, посмотрел в глаза, — и чего это я сегодня такой щедрый, скажи мне? А лучше сразу поясни — чего ты хочешь? — Верни его мне, пожалуйста… — Я не могу этого сделать, Антон. Никто его не вернёт. Он сам знал на что идет, его предупреждали не раз и не два. Дмитрий опустил ногу на землю, снова сокрушаясь над перепачканными манжетами белой рубашки и продолжая рассуждать об Арсении, совсем не замечая, как каждым словом глубже пропихивает свои острые пальцы теперь уже и в мою грудь. — И вот чего стоила эта его любовь — горсти пепла на месте величайшего жнеца и очередного счета на химчистку. Ну и твоей зареванной мордашки, естественно, — он одним легким движением выудил из кармана белый носовой платок и попытался промокнуть им сгустки крови на рукавах, — год наблюдал с неба, потом начал сбегать на землю, скрывая от всех свои никчемные потуги приблизиться к тебе не обретая смертной оболочки. Но, как видишь, и этого ему оказалось мало. Жертвенность — это не та черта, которой должен обладать слуга смерти. — Пожалуйста… — слёзы катились по щекам, застилая воспалённые глаза и затекая за ворот майки. Я не плакал несколько долгих лет, и вот сейчас реву уже хрен знает в который раз за какую-то вшивую пару дней. — Ох уж эти дети… Знаешь, я никогда не видел такого за свою далеко не одну сотню лет, — кивнул архангел на мои руки, что все еще содрогались, удерживая фантомное тело Азраила. Он замолчал, плавно облизывая свои губы, словно пробуя на вкус собственные слова, после чего, нахмурившись, поддался вперед и по-заговорчески зашептал, словно нас мог услышать еще кто-то, помимо пары покосившихся фотографий и его лупоглазой блоховозки, — жнецами не рождаются, рождаются людьми. К этой грязной работе приводит самоубийство. Так вот, я могу сделать кое-что для тебя, но цена высока, и шанс, что тебе удастся, дилетанту без практики, практически нулевой. — Я готов. — Нет, ты не готов. Ты исчезнешь из этого мира, навсегда. Люди, которых ты любил, никогда о тебе не узнают. Ты продашь душу одному единственному человеку и будешь всю жизнь привязан цепью как сторожевой пёс к будке. Это самая отвратная перспектива, которая только может быть. Ты лишишься свободы. — Это к лучшему, — я почти не понимал, о чём толкует этот небожитель, мною двигало лишь желание увидеть его снова. — Глупец. Добровольно такую участь мало кто выбирает. Что это за приколы такие у вас у людишек? — в сердцах воскликнул Дмитрий, топнув ногой, — Стас, ЗАТКНИСЬ! Псинка умолкла и, поджав хвост, послушно уселась у туфель хозяина, виновато хлопая глазками. — Я не успел сказать ему… Я не успел сказать, что люблю его.

***

Сильный порыв ветра ударился в лицо, смяв под своей тяжестью золотистую чёлку. Я уверенно шагнул на холодный бетон, неторопливо вышагивая к краю крыши давно знакомого мне небоскрёба. За растущими высотками загорался рассвет. Новорождённое солнце застенчиво выглядывало из-за недостроенных зданий, разливаясь теплым молоком по пробуждающемуся Санкт-Петербургу, там внизу, знаменуя собой шаг в новую эру. Я шагнул на бортик, открывая себя необузданному зареву. Высокий стройный мужчина в узком костюме докурил сигарету, отправив окурок в затяжной полёт с крыши. — Прыгнешь? — тихо спросил я, повернув голову к синеглазому самоубийце, увлечённо рассматривая, как черные прядки оттенка вороньего крыла игриво развиваются, подхваченные лёгким утренним ветерком. — Прыгну, — коротко ответил Арсений, сунув руку в карман и достав пачку сигарет, с досадой отмечая, что папиросы благополучно кончились, — кто ты? — Я — Аваддон. — Странное имя. — Скорее, кличка. Он улыбнулся, наконец, удостоив меня усталым взглядом. — Что же ты так долго? — Тянули с лицензией, — я тихо рассмеялся, протянув руку и обняв тонкую талию, прижавшись губами к тёплой шее, с упоением вдыхая аромат дорогого одеколона, — ты больше не одинок, Арс. — Ну, здравствуй. Мой долгожданный ангел-хранитель.