Морти, мой Морти

Если ты не прогонишь меня, я никогда не оставлю тебя. Если ты убьёшь меня, это будет лучшая смерть. Если ты прикажешь мне убить за тебя, я буду счастлив, что смог пригодиться. — Эй, Заморыш, где ты там. Вылезай, мне помощь нужна. Ну надо же, он сегодня добрый. Как-то звёзды по-особому сошлись, что ли. Хотя какие, к черту, звёзды, они всегда светят одинаково, в отличие от психов в башке у моего дедушки. — Подай отвёртку. Да хоть две. Хоть неделю буду таскать отвёртки, если не придётся выходить из дома. — Принеси мне выпивки, пёс... и собирайся, полетаем. В его холодных глазах насмешка и уверенность, всё, как обычно. Хотя ни он, ни я не знаем, вернёмся ли живыми — и это тоже в порядке вещей. Когда я только появился у него, когда до меня только дошло, с какими приколами мне придётся иметь дело, я пытался его отговорить от этих полётов. Но только выхватывал пиздюлей. В основном словесных, но очень скоро я убедился, что и хорошей затрещины по шее, а то и в ребро у него долго просить не надо. — Не нравится — вали, тебя никто не держит. Остаёшься — делай, что тебе велят, не послушаешься — тебе же хуже. И имей в виду — если с твоей тупой задницей что-то случится, никто переживать не будет. Усёк? — спросил он, когда наконец смирился с тем, что я всерьёз намерен остаться. Конечно, я кивнул. А что мне было делать. Заморыш — это ещё ласково. Да мне не выжить в Морти-тауне одному. Мои рёбра, и так переломанные, не выдержат ещё одной встречи с толстыми цепями, намотанными на кулаки Гопаря Морти и его друзей, перед носом у которых я однажды стащил пакет макарон в супермаркете, что они крышуют. Мои хромые ноги не сделают и трёх шагов, прежде чем меня поймают и отпинают, хорошо, если до смерти, а скорее — до состояния калеки. Мне он нужен куда больше, чем я ему. — Мне не нужны Морти. Хотя в каком-то измерении ведь стоит его тарелка, за которой он телепортируется без меня. В каком-то гараже пылится его верстак, а его Морти ходит в школу, учит уроки и бегает за Джессикой, потому что его дедушка слишком дорожит им, чтобы брать с собой. Намного сильнее, чем мной. — Где твой Рик, Заморыш? — спросил он однажды, и я притворился, что не расслышал. Тогда он повторил, и я ответил, хотя очень сильно не хотел. — Его убил Злой Морти. Я очень сильно старался, чтоб мой голос не дрогнул, но, видимо, у меня не получилось, потому что старик посмотрел на меня своим проницательным взглядом, от которого душа уходит в пятки, и хмыкнул. Я отвёл глаза, судорожно гадая, не успел ли покраснеть, но он ни о чём больше не спрашивал. Плевать ему на мои подростковые травмы, и отлично. Моя тайна должна остаться в безопасности. Никто не должен знать о моей тайной мечте. Потому что за такие мечты сажают в тюрьму для преступников-Морти или в лечебницу для психов-Морти. Потому что моя мечта — это Месть. А ещё — это Убийство. Мой дедушка Рик не был психопатом, как тот Рик, с которым я живу, и ему не нужно было беречь меня от себя. Он брал меня с собой во все приключения, обзывался, когда я косячил, и издевался над моей любовью к Джессике. Но я всё равно знал, что он любит меня. А теперь его нет, и только моя мечта удерживает меня от прыжка в «портал Желаний». — Будешь прикрывать меня из корабля, если увидишь что-то подозрительное, передашь по рации, если увидишь вооружённую толпу, стреляй из корабельной пушки, всё понял? Я не знаю, когда я влюбился в него. Может, в то самое мгновение, когда его нож воткнулся в бок одному из Морти, держащих меня, и все трое, увидев льющуюся на асфальт кровь, ударили по съёбам? Или тогда, когда он, вместо того, чтобы, пожав плечом, уйти бухать дальше, вдруг взял меня за руку и приволок к себе домой? Или тогда, когда плеснул в большую кружку нечто, смутно напоминающее кофе, из сто лет не мытой кастрюли и небрежно подвинул ко мне? Или тогда, когда я впервые увидел, как ему сносит башню, и он превращается в берсерк, крушащий всё на своем пути... но абсолютно не осознающий себя, будто его тело и впрямь захвачено злым духом? Я был восхищён тем, как он разметал целую толпу инопланетян, которым он изначально не собирался причинять вреда, но они начали насмехаться над ним, и в его глазах что-то поменялось, а через мгновение он превратился в смертоносный ураган. — Увидишь что-то странное — держись подальше, — сказал он мне перед тем, как отправиться в самое первое наше приключение. И я, увидев, как он меняется, сразу понял, что он имел в виду, и убежал, спрятавшись за блестящий бок тарелки, из-за которого завороженно следил, как сверкает его длинный нож, отсекающий головы от туловищ, словно меч самурая. Я был поражён, насколько он велик и прекрасен. Насколько он подходит на роль оружия, способного исполнить мою мечту. Оружия идеального, за исключением единственного момента — оно было абсолютно неуправляемым. Я вовсе не хотел бы делать из него киборга или, подсмотрев его чертежи, заставить его подчиниться своей воле. И не только потому, что у меня не хватило бы мозгов. Скорее, потому, что я не был настолько коварен. И не хотел быть таким. Таким, как он, Убийца, спокойно попивающий вискарик в своих Президентских апартаментах. Я просто мечтал попасть на публичное выступление Президента, подойти как можно ближе со своим Риком и вызвать его злого демона, устроив так, что Президент просто попал бы ему под горячую руку... Разобраться ещё, как это сделать, на что именно нужно нажать в его безумной седой башке, чтобы выпустить на свободу этот восхитительно убийственный смерч. Знал ли он об этих моих планах? Сейчас уже неважно. Глядя на полыхающие огнём здания Цитадели, я не думаю о своей сбывшейся мечте. Я думаю только об одном: жив ли он. Моё идеальное оружие, мой любовник, мой Рик. — Ты же знаешь, что это плохо закончится, — бурчу я, проверяя запас ракет в ракетнице корабля. Он обвешивается гранатами и усмехается: — Тебя никто не заставлял прилипать ко мне, как банный лист к жопе, Заморыш. — Тебя никто не заставлял спасать меня, уёбок, — ласково парирую я. Мы в ответе за тех, кого приручили, и всякая такая хуйня. На которую ему в принципе насрать, он и не думает слушать мои нравоучения, уходя прочь от тарелки. Пара ракет улетает из ракетницы, безвременно оборвав жизни нескольким десяткам, возможно, мирных инопланетян, прежде чем он возвращается — перемазанный грязью и кровью, прижимая к груди клетку с очередным детёнышем ночной валькирии или как там зовут этого монстра, его халат порван в клочки когтями родителей монстра, но он возвращается сам, мне не приходится тащить его на себе, подобрав полуобморочного после очередного приступа, и это ебать какая удача. Однажды всё чуть было не закончилось — совсем, а не просто несколькими десятками ран глубиной в пару сантиметров. Какого хуя ты не надеваешь свою ионную броню? — орал я, еле доковыляв до него от тарелки и пытаясь бластером разогнать кружащих вокруг него птиц с железными перьями и такими же клювами. Да ещё не попав при этом в него. Когда в следующий раз он намылился на дело без брони, я устроил истерику, схватив его за руку и пытаясь не пустить в портал за тарелкой. И, если раньше я отделывался подзатыльником или тычком под ребро, то в тот раз он хорошенько врезал мне, оставив память о своих кулаках в виде синяков — один под глазом, другой на половину грудины. Уёбок, кричу я ему, забиваясь в свой угол — закуток со столом и кроватью, который он выделил мне. Иди нахуй, Морти, говорит он в ответ. Не мешай мне сдохнуть, говорит Рик и улетает один. Я забираюсь в кровать и реву, мстительно представляя, как пойду и нажалуюсь на него в комитет по защите прав Морти. Его упекут в кутузку на пару недель, а то и месяцев, а меня отправят в приют для Морти, подвергшихся насилию, где будут меня утешать, поить кефиром с ложечки, а потом ещё найдут мне какого-нибудь Рика и заставят его меня взять по программе защиты Морти... Так-то хуй меня кто возьмёт, такого ущербного. Мои сладкие планы мести прерывает вернувшийся и бухой в говнину Рик, который, пошатываясь, подходит к моей кровати и падает на неё, вернее, на меня, дыша на меня своим перегаром и шепча в ухо: — Прости... извини меня, Морти... Я не должен был... извини, что ударил тебя... Когда-нибудь он точно доиграется и сдохнет, как и мечтает. Но не в этот раз. В этот раз он храпит у меня в кровати, как в своей собственной, и я не то, чтобы сильно против. Наутро я просыпаюсь от храпа над ухом и оттого, что мои рёбра трещат в его объятиях ласкового слона. Пытаюсь освободиться и не могу, куда уж мне, Заморышу. Пихаю его под ребро, и он, наконец, просыпается, смотрит непонимающе. Мы лежим в обнимку в моей кровати, и это так по-идиотски невероятно, что я не могу сдержать глупую улыбку. Но ещё глупее — то, что я вдруг целую его, прижимаясь губами к губам и даже, кажется, закрывая глаза, как девчонка из какого-нибудь глупого фильма. Он выскакивает из кровати и рычит на меня так, что закладывает уши. — Не смей, щенок! Слышишь? Не смей так делать больше никогда, иначе... рёбра, блядь, твои переломаю нахуй!.. Вот подобрал же на свою голову... Он уходит в ванную, ругаясь сквозь зубы, а я укрываюсь с головой, не переставая глупо улыбаться. Он впадает в бессознательное состояние и звереет внезапно, и даже сам не знает, что может явиться причиной этого — агрессия со стороны врага, чересчур громкие звуки или какие-то глубоко сидящие внутри него триггеры, срабатывающие на особую комбинацию визуальных и звуковых сигналов. Но даже если его злобный демон останется спать, связываться с ним — себе дороже, ему ничего не стоит совершенно сознательно влезть в драку без причины и отмудохать просто так, если ему показалось, что над ним смеются. Все в Цитадели в курсе его заморочек и обходят его стороной. Единственный, вернее, единственная из Риковых Морти — и вообще из всех Морти в Цитадели — кто решился со мной подружиться, сказала мне, что её Рик сказал, что у моего Рика какие-то японские флешбеки. Типа его несколько лет держали в плену какие-то сумасшедшие япошки и ставили над ним опыты почище тех, которыми славились нацисты. Не сомневаюсь, что он первый полез... но изломали его знатно. Вдобавок к своему берсерку и крайней вспыльчивости он патологически бесстрашен — ему плевать, что однажды на его нож внезапно найдётся хороший бластер, и именно тогда, когда он снова решит обойтись без брони. А ещё он редкостный говнюк, распускающий руки, а потом лезущий просить прощения. И я прощаю, потому что... а хуй знает, почему. Нахуй ты с ним связался, говорит мне Мортиша, пока мой дед улаживает какие-то бюрократические дела в Совете Риков. Брось этого психопата, обратись к Президенту, тебе найдут хорошего Рика, который не будет тебя обижать. А с этим что будет? — спрашиваю я, хотя прекрасно знаю, что его ждёт. Я не больно самонадеян, но без моей помощи рано или поздно его ангел-хранитель пошлёт его нахуй и ни за какие сверхурочные не согласится обратно. Пфф, фыркает Мортиша, выдувая пузырь из жвачки. Беспокоишься за него? А ему на тебя насрать. Она уходит со своим дедом, демонстративно виляя жопой, и мне хочется догнать её и надавать ей по этой её чуть менее костлявой, чем у меня самого, жопе. Просто потому, что я думаю — ведь она права, чёрт тебя подери, Морти Смит. Кому ты нахуй сдался, у тебя ноги дрожат, стоит тебе пройтись от толчка до телека, у тебя башка кружится от вида крови, тебя держат как бесплатную уборщицу, и подохни ты завтра, никто и не заплачет. Он сам говорил об этом, ты знал это прекрасно с самого начала, но теперь, спустя какие-то полгода рядом с этим психопатом, думать об этом почему-то больно. Рик тащит меня бухать в Блипс-энд-Читс, вернее, это он там бухает, а я, как малолетка, жру мороженое и слоняюсь в поисках автомата, на котором ещё не играл. Мой обожаемый дед умудряется поссориться с каким-то милейшим инопланетянином, разбить ему нос и даже выпустить парочку зарядов из бластера по собравшимся зрителям, пока подоспевшая охрана не скручивает его и не вышвыривает нас на улицу... Дома я кричу на него: не потому, что думаю, что это может повлиять, не потому, что хочу днями и ночами сидеть с ним взаперти, а просто потому, что моя психика не выдерживает этого пиздеца, сопровождающего нас повсюду — даже в безобидном игровом центре. Он сперва огрызается, а потом закономерно вламывает мне... отправив на пол вытирать кровь, текущую из разбитого носа, именно в тот момент, когда в дом без стука заходит Рик-гвардеец из службы распределения Морти. Его взгляд, который он переводит с меня на ещё сжимающего кулаки Рика, красноречиво говорит о том, какие выводы он сделал о происходящем. — Так... домашнее насилие... рукоприкладство, дошедшее до кровопролития... — бормочет ебаный бюрократ, копаясь в своём планшете. — Так, — говорит он, вновь поднимая на нас глаза. — Рик Санчез Р-287 отправляется в Рик-тюрьму до выяснения подробностей совершенного преступления. Тебе грозит до полугода лишения свободы, подонок. Морти-Хромоножка изымается у тебя и отправляется в приют для Морти, где ему будет предоставлен необходимый после пережитого насилия уход. Мудила в белом мундире достает из кармана наручники и выжидательно смотрит на Рика. Я тоже смотрю на Рика — он поджимает губы, даже не глядя на меня, и протягивает руки гвардейцу. Меня перемыкает, и за секунду до того, как металлические браслеты сомкнутся на руках моего деда, я хватаюсь за пистолет, торчащий из его кармана, и стреляю гвардейцу прямо в башку. Он падает на пол, заливая его своей кровью, и некоторое время мы двое тупо смотрим на мгновенно ставшее безжизненным тело. На что я готов ради того, кто спас меня от железных цепей Гопаря Морти? Я думал, я готов убираться и готовить ему еду, стирать его грязные шмотки, прикрывать его психованную задницу и терпеть его закидоны пополам с пиздюлями. Оказывается, я готов на всё. Готов пристрелить гвардейца, решившего упечь моего старика в кутузку. Готов, взвалив на себя тощее, но всё же тяжёлое тело, вытащить его в портал и бросить где-то в измерении пердящих задниц, разломав в мелкие куски его портальную пушку. Готов истратить несколько кубов воды, отмывая пол от вытекшей из трупа крови. — Зачем ты связался с этим дерьмом, пёс? — спрашивает Рик, карауливший дверь и окна, пока я отмывал полы. — Разве это не то, чего ты хочешь — новый, адекватный Рик по программе защиты Морти? — Завали, придурок, — говорю я, бросая вымытую тряпку в мусорное ведро, и подхожу к нему. — Всё, чего я хочу — это ты, старый козёл. Я тянусь к нему, не боясь, что он опять оттолкнёт меня. Может быть, до этой секунды я всё ещё думал, что убил гвардейца, чтобы оставить себе своё идеальное оружие. Но, прикоснувшись к его губам, я вдруг понимаю, что не вру. Я люблю его, и меня колотит нервной дрожью от мысли, что кто-то может разлучить меня с ним. Я привязался, как раненое животное, которое подобрали и приютили. Он целует меня, как любовника, шаря своим языком у меня во рту, а руками — по моему телу, сминая одежду, и я тащу его на кровать. Не на свою, конечно — диван, на котором он спит, намного шире и нравится мне гораздо больше, несмотря на то, что весь залит бухлом и покрыт пятнами. У нас в помине не водится ничего наподобие смазки, и он заменяет её своей слюной, торопливо готовя мой зад, а потом мы трахаемся, зажимая друг другу рты и не сводя глаз друг с друга, трахаемся так, будто от этого зависит, останемся ли мы живы, будто за дверью уже стоит и ждёт нас обоих гвардеец с ордером на пожизненный арест. — Морти... мой Морти, — шепчет он, тыкаясь губами в моё плечо, и я истерически хихикаю, вспомнив детскую книжку про короля, отправившего единственного сыночка убивать злого рыцаря. Лёжа на его груди, я глажу его лицо и рассказываю ему о своей мечте. Глупый, распустивший язык придурок, разомлевший после выброса гормонов, я рассказываю ему о мечте, которая была единственным смыслом моей жизни последний год. Он не смеётся надо мной, просто молча гладит меня по голове, и мне вдруг кажется, что не всё ещё потеряно. Скорее всего, следствие по делу пропавшего гвардейца найдёт нас, скорее всего, нам нужно бежать и никогда не показываться в Цитадели... Но теперь он точно знает, что я не предам его. И что он нужен мне. И, может, даже послушается меня и станет поосторожнее... С этими мыслями, приятно текущими внутри моей отупевшей после секса башки, я умудряюсь заснуть прямо у него на груди, а когда я просыпаюсь, голый, но накрытый его прожжённым и промасленным пледом, его уже нет рядом. Вскочив, я начинаю метаться в поисках мобильника, на который мне, кроме него, никто не звонит. Его телефон отзывается гудками откуда-то из-под кучи грязного белья в углу, и я в ярости швыряю свой туда же. С улицы доносятся крики, и, путаясь в брючинах джинсов, поспешно одеваясь, я кидаюсь к окну. Рики и Морти, бегущие, сломя голову, по улицам... Выстрелы где-то вдали и вопли повсюду... А надо всем этим — дым, клубами стелющийся над зданиями, полыхающими огнём зданиями Администрации. Догадка будто окатывает всё тело ледяной водой, заставляет сердце остановиться, а потом начать колотиться до того бешено, что в глазах темнеет и слабеют ноги. — Президента Морти убили! — кричат на улице так, что дрожат стёкла, и я опираюсь на подоконник, потому что ноги не держат, открываю форточку, чтобы лучше слышать. — Администрацию Президента взорвал какой-то маньяк! Сейчас повсюду будут гвардейцы! Мусоля в своих мечтах воплощение в жизнь своей страшной Мести, я никогда не думал, что будет потом. О том, что станет с моим идеальным оружием, проживёт ли он хоть минуту после того, как сделает то, чего я от него хочу. И теперь я беспомощно морщусь, гадая, кто взорвал Президента — мой психопат-дед, вдруг решивший исполнить идиотскую мечту своего идиота-внука, или злой дух, вышедший из-под контроля, как я и хотел подстроить, завладевший его телом, пока он шёл за водкой или куда там ему понадобилось на ночь глядя. Если это берсерк, то ему конец. Треск портала за моей спиной означает либо гвардейца, пришедшего с обыском, либо... — Прости, пёс, придётся, видимо, нам отправиться в бега. Он стоит и смеётся, как ни в чём не бывало, обожжённый и оборванный, я бросаюсь ему на шею, рыдая и колотя его кулаками, и он прижимает меня к себе. — Мой Морти, — говорит мне на ухо мой король, сам разобравшийся со злым рыцарем, открывая портал хуй-его-вообще-знает-а-мне-и-пофигу-куда.