cкрипичный ключ

одиночество — это, когда тебя забыли забрать из морга…

юнги двадцать, и он не знает отчаянья, но ему хорошо знакомы косые взгляды и ощущение щекотки в животе, подбирая первые аккорды на старом рояле. звуки льются из-под пальцев, кажется, вся вселенная у его ног, но нет. он – мёртвый человек, просыпаясь утром ему хочется одного — уснуть снова. одевается в чёрное, носит траур по себе. траур по человеку, которым не стал.

прошло уже 15 минут, как юнги пишет новую песню, и часом позже, после миллионного перепрочтения, он выкидывает один комочек бумаги за другим. а знаете ли вы, сколько слёз влезает в чайную ложку? юнги посчитал, когда писал эти долбанные строчки. ровно 127 слёз. постоянное чувство одиночества, что даже присутствие дружеского окружения никак не помогает. юнги ощущает себя разбитым, разломанную душу музыканта уже ничем не склеить. он ненавидит всё, что его окружает, даже единственное в его жизни солнце. чувствует, как напрасно расстрачивает своё существование.

есть только одна вещь, что не вводит парня в депрессию — музыка, с которой юнги связан в одно целое, в одну вселенную. правда, это было в прошлом, а теперь он понимает, что значит «перегореть». именно это с ним и произошло. юнги перегорел, как лампочка, которая больше непригодна. что-то погасло внутри него, и всё в жизни стало безразлично. он ничего не делал, даже музыка уже не так радовала. ни о чём не думал и абсолютно ничего не хотел. ничего. казалось бы, единственный выход — это выход в окно.

у мина есть двое знакомых, один из которых сделан из чистых лучиков того противного солнца, от чего градус в крови закипает, очень горячий с не менее горячей улыбкой, но его танцы похожи на призыв какого-то демона или беса — сумасшедший идиот. да, хосок правда такой. ещё есть чимин, у которого голос ангела, точно сошедшего с небес в этот ебаный мир. но на его лице что-то помимо глупости разглядеть можно, в отличии от первого. он нравится юнги больше, особенно, когда хосок спаивает малолеток за гаражом украденным у отчима вином и делится его же сигаретами. а ещё больше, когда мин накурится так, что теряет рассудок, но продолжает каким-то образом ржать в полнейшем восторге от своей же «шутки», когда в тот момент чимин с хосоком ничего не понимают, стоя и кайфуя в едком дыме.

одиночество легче, когда не любишь

мин это понимает, когда абсолютно по-дружески чимин приносит ему апельсинов, когда он не появляется в универе более трех дней. бронхит укладывает его с температурой на лопатки, и он, в общем-то, не то что бы против. дома есть рояль, по которому юнги успел соскучиться, а теперь ещё и апельсины. хосок не заходит, да и не надо, слишком уж шумный. юнги 25/8 лежит в постели, редко вставая, только чтобы выпить лекарство. ещё неделю без учёбы, какая лафа. чимин приходит часом позже, бледный, как смерть, после школы, с каким-то гнездом на голове, принюхивается отстранённо, гундит своё жалкое " хён, дай курнуть " и смотрит на мина ненавидяще, когда получает средний палец в свой аккуратненький носик. — если ты уже накурился и схватил бронхит, это не мои проблемы. — тараторя и не следя за языком, бурчит пак.

слегка приподнявшись с мательной скрипучей кровати, мин кидает пачку сигарет прямо в живот чимина. сигарету свою, конечно же, получил сразу, закурив. после серии взаимных оскорблений, мин вскарабкался на подоконник, смотря куда-то вдаль. видимо, обиделся мелкий, даже непонятно, на что. пак садится на пол перед младшим, забравшимся на подоконник. неловкая тишина напрягает. не случившийся разговор повисает в воздухе какой-то душной вонью, и мин открывает форточку, чтобы выветрить дым. — я влюбился в хосока, хён. — не моргая, сообщает чимин и заходится старческим кашлем в руку. мин смотрит равнодушно, слегка кривя сахарные губки, нечитаемо переводит усталый взгляд на улицу, и замечает чона, идущего по дороге. он шагает своей идиотской угловатой походкой. кто, блять, вообще, в здравом уме, в него влюбится? всё ясно, чимин накурился. — поздравляю, ты – идиот. — мин трёт усталые глазки и слышит тяжкий вздох снизу. — хён, я его правда… — фу, чимин, слышать не хочу. отрежь мне уши или размажь свои сопли по хосоку. он уже поднимается, — спрыгнув с подоконника, кивает на дверь, за которой, в самом деле, слышатся шаги, проговаривает юнги. — а меня от своих драм избавьте.

хосок входит, как всегда, в своём стиле, с улыбкой до ушей и нисходящим с его физиономии идиотизмом, со сладкой глазурью от пончика на щеке, на которую мин пялится следующие два часа, мечтая слизать её с чоновой ямочки, далее нежно проходя кончиком языка по кадыку и унестись до самого живота, а потом наброситься на него как на добычу, и заняться непристойным делом, совсем недетским. толкая язык за щеку, мин мысленно себя проклинает: « кретин, даже не пытайся, ты не достоин его и этого тела ».

вечером мин пишет новую песню, в которой слова сжигают его заживо, проникая прямо в сердце, и он бросается фразами о том, что: « любовь — дешёвка »; « худший способ скучать по человеку — это быть с ним и понимать, что он никогда не станет твоим »; « у моей зависимости есть имя, фамилия и карие бездонные глаза ». из глаз юнги невольно стекают тяжёлые капли, просачиваясь в худи. а знаете ли вы, сколько слёз вмещается в столовую ложку? ровно 342. мин посчитал, когда ревел навзрыд, как сука, по своей любви.

в сутках всего 24 часа, из которых 23 мин проводит в студии за работой, но их ему мало, он даже не мылся 2 дня. никто ещё не подох от продолжительного оргазма, услышав его рэп, а значит работа впереди всего. и никакой чимин со своим ноющим « ну, хё-ооон, мы три недели уже не шлялись… », и уж точно никакой чон хосок со своим хосочьим « твоя задница скоро в стуле встрянет, хён, и не звони мне тогда, чтобы я сгонял за сигаретами или кофе », не способны его отвлечь. когда юнги вспоминает, что ел в последний раз чуть ли не на прошлой недели и не ощущает в себе сил даже дойти до автомата с батончиками, он хочет кому-то позвонить и уже почти набирает номер хосока, но узнав конец той сопливой истории, когда хосок отказал чимину, разбив его чуткое сердечко на хреналион кусков своим « ахахахахахаахахахаха, чимин-ааа, до слёз довел, брат. только ты так правдоподобно педика изображаешь, честное слово. я почти поверил ». мин отскребает рассыпающийся в прах и пепел таз от стула лишь для того, чтобы упасть на рядом стоящий диван и погрузиться в его любимое дело. и пробуждается только на рассвете, в полном одиночестве, лучше, чем собирать себя по кускам.

пять минут четвертого, всё тело гундит, как-будто трахался всю ночь. мин плюхается всем своим весом на старый стульчик, который вот-вот развалится. открывая крышку рояля, вдалбливает пальцы в клавиши. звенящая мелодия разносится по пустой комнате. в ней всё, что он знал и умел, всё его время и всё, чего он не сделал. и либо мин выстрелит, уложив всех к чёртовой матери, либо он выстрелит, уложив…себя. чимин каждую неделю сверлит юнги мозги, знакомя их с хосоком — « любовью всей жизни », а мин сжигает себя, заставляет кровь в венах кипеть, невинно заглядывая в хосоковы глаза, пока тот не видит.

хосок периодически вытаскивает их за один старый гараж, где они раскуривают по косяку, и давятся слезами от хосочьих танцев, мин обещает себе чаще встречаться с этими двумя, ведь только они расслабляют и располагают к себе, как никто другой. юнги обещает, когда трек взорвёт всю вселенную, и жизнь наладится, даже будет нормально питаться, чтобы не застревать задницей в дырявых обивках кресел. обещает даже не психовать так часто, лучше почитает каких-нибудь психологических книжонок, или хосок отведёт его в изолятор. обещает зажить, как раньше. трек не взрывает – мин сжигает рояль.

одиночество – лучше крушения

юнги устал от этой жизни. он больше не верит в жизнерадостное подбадривание: « ты будешь купаться в славе и деньгах, хён! точно тебе говорю. », или « свет будет погребён твоей гениальностью. ». хосок всегда был жестоким, любил издеваться над юнги, а сладкая ложь куда жёстче горькой правды, он закормил мина ею по самые гланды. от него ожидаемо, но чимин же, самый ангельский ангел, никогда не лгал. хотя пак далеко не ангел. он знатная шлюха и, почти что блядь, одетая в ивсенлоран с чужого кармана, а на запястье бриллиантовые часы патек филип, точно насосанные, и раздражающий парфюм с запахом ебучих цветов. мин не верит ему больше. — ангелом ты нравился мне больше. — исподлобья бубнит юнги. — я только таким тебе и нравился. — по-кошачьи щуря глаза, сказал чимин, мысленно сжигая юнги в пепел, снова кидаясь на хосоково плечо, в надежде на бурную ночь. глаза юнги заливаются морем, сдерживаясь из последних сил, смотря на то, как шлюха-пак, в прямом смысле, тянет руки к паху чона. а этот придурок даже не рыпнулся, видимо, чимин ему всё-таки нравится. можно было потерпеть, чтобы насладиться. почему именно перед мином? окей, пусть чимин будет « роскошный блядством. » это же лучше, чем неразделённая щенячья любовь юнги. мин думает, что может это понять, потому что хосок, как солнце, яркий и раздражающий, прожигает взглядом дыру в юнги. но мин ненавидит его больше всего на свете, потому что от чона болит не только голова.

юнги снится слава и покинутые друзья, снятся их с чоном дети и яркий луч света. резко вскакивая, мин невольно подумал, что попал на тот свет. может быть, это и лучшее, что могло с ним приключиться. он просыпается в полном одиночестве, никакой славы и уж, тем более, детей. из окна веет антарктидой, и комната озаряется голубоватым светом смартфона. « я уже в рио, хён. тут чертовски круто, мои ребята взяли гран-при. чимин не отвечает на сообщения. вылей ему кислоты на лицо при встрече».

юнги ведет пальцем вверх, лента отъезжает вниз. у хосока разношёрстная команда, и он сам на фото по-бразильски небритый. чон весь светится и такой возбуждённый. юнги щурится, глазам реально больно. телефон вибрирует и тренькает прямо в области паха. мин на секунду откидывает голову от набежавшей тесноты в боксёрах. с расслабленной улыбкой продолжает читать сообщения. « ха! ты думал, я забыл про твой др????! » — и следом: « хорошо заботься о себе, старый дедушка-мин! позволяй себе отдыхать от работы в студии и приезжай угоститься хорошей травой! » « p.s. с любовью, хоби-хён. »

юнги продолжает грубо тереть слезящиеся от света глаза и не имеет надежд нормально доспать эту ночь после такой возбуждённой атаки идиотскими звуками. он ничего не отвечает ни на поздравления, ни о чимине. первое на уме только нецензурщина, а о втором говорить, вообще, не хочется никому и никогда...... — завязывай с этим. — встряхивает его мин на выходе из какого-то притона. он почти набросился, чтобы прожечь паку глаз бычком со злости. — ахаха… хён, завязывай заботиться обо мне, я же шлюха… — смеётся звонко пак, хлебая жидкость из бутылки. в ночной воздух стекает гниль, — ты даже о себе позаботиться не можешь. — заткнись лучше, не хочу в начале дня слышать твоё нытьё. когда протрезвеешь, и совесть взыграет, тогда поговорим. — я говорю правду, дебил. — хихикает чимин и, склонившись над мелким, обдаёт его вишнёвым дыханием. — даже думать не хочу, кому ты отсасывал этим грязным ртом, которым сейчас со мной говоришь, чимин, — юнги кривится и отводит лицо в сторону, — завязывай давай. сколько можно убиваться? блять, почти пять лет прошло с… — запинается юнги. эта цифра его самого ранит, что аж холодок пробегает по спине. — вот, именно, хён, почти пять лет прошло. одумайся! ты так и не признался. — взгляд у пака в этот момент осмысленный и прямой, без лишних ноток пьянства и осуждения, — ты просто тряпка. сколько ты ещё собираешься дрочить на его фотки? я уже смирился, с ним у меня ничего не получится. — бутылка выпадает из рук, ноги чимина подкашиваются.

мин хочет ответить ему, да погрубее, чтобы тот больше никогда свою пасть не раскрывал. юнги замолкает, шмыгает носом, опускает рукав ивсенлорановской блузки с блядским вырезом, где на груди красовались яркие отметины-засосы. смотрит на шатающегося чимина. — пиздец, ты бухой. я тебя не донесу. такси? — сухо спрашивает юнги, чиркая мысом кроссовка по асфальту. — сам дойду… — разом развернулся чимин в сторону притона. — не, не, не! маршрут неверный. — хватая за крепкое плечо, разворачивает чимина к себе. и они шаркают в сторону дома, попутно останавливаясь возле каждого долбанного куста. хороший конец дня.

тело падает на кровать, уткнувшись в подушку, юнги листает ленту, которая уже надоела. палец невольно останавливается на фотке хосока на фоне моря и охерительного заката. натягивая уже привычную измученную улыбку, мин мечтает оказаться там, в теплых хосоковых объятьях и усыпанным в жарких поцелуях. но этого никогда не будет. теперь юнги знает, что сплетение солнечное, не потому что в груди, у сердца, много света, а, потому что солнце, жестокое, больнее всего бьёт туда.

юнги уже месяц не появлялся на улицах, всё время лежит в постели, помнит, как раньше приходил чимин, успокаивал его и отгонял депрессию. он ещё не скоро его забудет. мин наконец смирился, даже уже не помнит его аккуратненькое личико, но помнит жар от пламени, которое поглощало его рояль, помнит ночи, когда его выволакивали бухого в хлам из-под гаража, помнит песни и, как горели листы. и любовь всей его жизни — хосок, который всегда считал его другом и, ни в коем роде, не больше. этот дьявол всегда апатировал юнги.

наверное, в жизни есть этап, когда лучше быть одному квартира хосока. юнги бубнит что-то про себя, в поисках нового рояля. слегка бьется головой о коленки, увидев цены на инструмент, пока хосок рассказывает, что случилось с чимином и, как он там жил в рио. чон, привставая на носочки, изо всех сил тянется за книгой. лёгкая футболка поднимается вместе с хосоком, открывая вид на шикарную талию, а из-за приспущенных драных джинс виднеются бедра. не вид, а загляденье. противные звуки от стука головы, нарушают тишину вокруг. — хватит биться, тебе это не поможет. — раздражённо выкрикивает хосок, — если вдруг понадобятся антидепрессанты, они в верхнем ящике, а так помогу чем смогу с покупкой рояля. — чон плюхается в кожаное кресло, открывая пыльную книгу. — в этой дыре мне понадобится, разве что, пистолет, — юнги устало закатывает глаза, откидывается на спинку дивана, ищет, что бы закурить. — тогда, в нижнем левом, — из-под очков смотрит хосок, наблюдая за действиями мелкого. вскакивая с дивана, как ужаленный, мин бежит к ящику, сметая всё на пути. — эуууу, ты совсем шизанулся?! я же пошутил. — еле сдерживаясь, чтобы не заржать, выпаливает хосок. — я не маньяк, и оружия у меня в квартире нет. — я просто вспомнил, что в нижнем левом ящике когда-то припрятал пачку сигарет. — обернувшись, объясняет юнги, попутно раскидывая вещи из ящика.

запах свежесваренного кофе по-настоящему дурманит. в воздухе царит какая-то уютная семейная атмосфера: юнги и хосок вместе выбирают рояль, попивая кофеёк (так романтично). осталось только как-то наскрести каких-то жалких десять с половиной тысяч баксов. каким образом юнги будет их зарабатывать, он сам ещё не до конца осознаёт.

хосок так близко, что у мина шарики за ролики от его запаха, а особенно, когда он наклоняется чтобы свайпнуть вверх страницу, от этого юнги вообще закипает. а, когда чон настырно смотрит прямо в глаза, рассказывая о иной модели рояля, активно жестикулируя руками. мину похуй на рояль, он тонет в его глазах, во всём хосоке, даже не хочет звать на помощь. аж какая-то неловкая тишина нависает над ними. хосок растерянно отводит взгляд, продолжая хлебать уже остывший кофе. — что с чимином? — резко выдаёт чон, ставя чашку на столик и сплетая руки в замок, — я готов слушать. — эм…чимин... — произнося каждую скользкую буковку этого имени, тянул мин, — он очень много бухает. наверное, уже белочку схватил. ну, и шляется, где попало. — кажется, я знаю из-за чего, — твердил хосок, сверля взглядом юнги, — я правда так на педика похож? — эти слова бьют по юнги, как кувалдой, в голове, словно эхо, лишь далеко в конце слышится речь хосока. получается, чон хосок.....

мин сотый раз пытается уснуть, всё время ворочается, не находя удобной позы. кровать ощущается, как самый настоящий камень, в бошке каша, никаким образом не укладывается информация, услышанная днём. — ах, ладно. — он лёг на спину и просто уставился в потолок.

солнце, яркое и бесящее, проникало в однушку. тёплые лучи падали прямо на кровать, в которой лежал завёрнутый в одеяло мин, щурясь и прячась от них, как вампир. он покинул укрытие, чтобы закрыть занавески и прыгнуть обратно в постель. юнги спал в тесных для его дружка тёмных боксерах. утренняя эрекция давала о себе знать, мин аккуратно поправил трусы, чтобы облегчить давление, а после продолжил валяться дальше.

время - самое драгоценное средство

оно никого не щадит, капает минута за минутой. мин это осознаёт, понимает, сколько времени он расходует, медленно убивая себя. одиночество – не показатель слабости, а признак того, что юнги пытался быть сильным слишком долго... он не хочет вылезать из своего собственного тёплого местечка, но кожа под слоем пыли и грязи требует разгрузки и мыла.

ледяная струя воды стремительно наполняет ванную. мин хлюпает босыми ногами по белоснежному кафелю, попутно кутаясь в длинный плед, тянущийся позади него. ненадолго зависает над своим искажённым отражением в воде, тело бьёт мелкая дрожь, словно колкие потоки электричества пробегают по нему, а в блестящих глазах змеями расползлись мельчайшие алые паутинки, устремлённые к тёмно-янтарным радужкам. это не юнги..... мин судорожно скидывает плед, будто сдирая с себя кожу, нервными движениями бросает на пол. « почему ты ушел когда я плакал навзрыд? »

юнги ощущает, как большая ладонь слегка касается бледного плеча, и призраком исчезает, оставляя после себя прохладу. вокруг лишь тьма, и он остался в ней один, обглоданный собственной болью. где-то вдали слышны глухие шаги и неразборчивый сладкий голос. « я сошёл с ума »

мин топит в себе истерику, отчаянно рвущуюся наружу, и опирается о стену, чтобы не упасть, а потом не иметь сил подняться, так и оставшись в голодном мраке, где отовсюду веет хосоком. юнги дрожит, сотрясаясь в слезах, и прижимает к груди колени, сидя в ванной. он смыкает зубы на своём запястье, болезненно жмурясь, пробуждая низкий стон от удущающей боли. ледяная вода выполняет своё дело, смывая толстые слои пыли и свежей крови. мин склонил голову и потянул слегка дрожащую руку к маленькой тумбочке, на которой мирно лежала пачка сигарет и припрятанная там же зажигалка.

ванная комната наполняется вишнёвым дымом, окутывая сгорбленное тело мина. сигарета медленно доживает свои минуты, также, как и юнги. он запутался: потерялся в своих ебаных мыслях, в собственном страхе, в догадках и сомнениях, в неверии и истине. юнги тоже нужна рагрузка. последняя смачная тяжка, никотин прожигает горло, мин тушит бычок о стену.

звонок в дверь заставляет дёрнуться, от чего бычок чуть не выпадает из мокрых рук. юнги испуганно застыл, судорожно сжимая свои плечи и настороженно косясь из-за ванной двери в коридор. внутренняя тревога вновь заполняет задымлённое сигаретами сознание. мин аккуратно кидает бычок в пепельницу, поднимаясь из уже потеплевшей жидкости, осторожно нащупывая валявшийся плед.

юнги прижимается спиной к стене, тяжело сглатывая и прожигая взглядом входную дверь, на которой глазок светится холодным светом из подъезда. звонок повторяется снова, и мин прикрывает глаза, закусывая нижнюю губу. ощущение тревоги тянет вниз, угрожая подкосить ноги. обычно к юнги никто не ходит в гости, и, вообще, все стараются избегать его квартиры. — юнги-я, ты там?

мин облегчённо выдыхает, когда слышит за дверью знакомый, но неприятный ещё с тех времён голос. он отлепился от стены и шагнул к двери, открывая ключом, повёрнутым на три оборота. на пороге стоит ухоженный чимин в тёмно-фиолетовой полупрозрачной рубашке от версаче, в свободных брюках, которые явно ему к лицу. волна резкого парфюма от гуччи, ворвалась в квартиру и впиталась в лицо мина. — хули тебе надо!? — орёт юнги, со всей силы и ярости, захлопывая дверь перед глазами пака. — юнги.... — выдыхает чимин, параллельно остановив летящую дверь мысом кроссовка, — поговорить нужно. — слегка понижая голос, говорит чимин. — ладно, только, можно я оденусь? — растерянно соглашается юнги, отходя в сторону и приглашая чимина в дом. пак мельком косится на юнги в пледе, вопросительно поднимая бровь. парень поднял с пола небольшую чёрную сумку, вошёл в квартиру и закрыл за собой дверь.

в маленькой, тёмной кухоньке тишину нарушает только негромкое бурчание холодильника. чимин сидит за столом, сцепив пальцы в замок и наблюдая за напряжённым юнги, который тщательно пытается скрыть своё состояние за напускным спокойствием. его взгляд рассеянно бегает, а зубы покусывают губу. мин открывает верхний шкафчик, встав на табуретку, чтобы достать банку с кофейным порошком. — сегодня нам понадобиться кое-что покрепче кофе. — говорит чимин, ставя чёрный пакет на стол, в котором бутылки, ожидаемо, какого-то алкоголя звонко ударяются друг о друга, создавая привычный звук. — хмммм, что там у тебя? — критично кривя губы и одновременно закидывая банку с кофе назад, спрашивает юнги, незамедлительно спрыгивая с табуретки.

чимин интригующе открывая пакет, достаёт одну бутылку различного алкоголя за другой, со звонким стуком расставляя их на столе. в глазах мина вспыхивает яркий огонёк и азарт, он готов заглотить всё это в один присест. — такккк, тут у нас винишкооо, шапмууунь и батин ликёоор. — в полголоса довольно тянет пак, косясь на вдруг загоревшегося страстью юнги, который готов был наброситься на бухло прямо в эту же секунду. — боже, залей уже это в меня. — в прямом смысле, пуская слюни на стол, цедит мин сквозь зубы. он будто зомбирован, зрачки расширены, слепо нежелающие видеть ничего кроме красивых ажурных бутылок со сладкой жидкостью. юнги даже забыл о самом главном, что они с чимином не в очень хороших отношениях. видимо, эти двое отбитых друзей и вовсе не могут друг без друга существовать.

они сидят на кровати, смотря повторение какого-то дурацкого шоу. но чимину удалось найти их любимый канал, где крутили годные хорорры и боевики. юнги прижал к груди колени, жадно облизывая губы и пытаясь найти хоть что-то интересное в происходящем на экране, двумя руками активно заливал в себя вино сразу из нескольких бутылок. чимин сидел рядом, соприкасаясь с худощавым плечом юнги, закинув ногу на колено и « аристократично » попивая вино из бокала. мин орёт на очередного главного героя в телеке, который всё время тупит. алкоголь действует. он достаточно вмазанный, чтобы чимин сделал с ним своё маленькое хитрожопое дельце. — юнги-яяяя, — шумно выдыхает пак, поворачиваясь к мину, — я знаю о твоей проблемке в деньгах и в том, что тебе нужен новый рояль. я могу помочь тебе, но не за просто так. — блять, чимин-ааа, говори уже, а! сделаю всё. — вздыхает юнги, слегка шатаясь, смотрит чимину в янтарные большие глаза. — отсосёшь хосоку? — тянет ядовитую улыбку пак, кивая и слегка хлопая мина по плечу.

юнги выскочил из подъезда, остановившись на крыльце поднимая голову вверх. небо тёмное, тяжёлое грозит ливнем вместо мелкого безобидного дождика. вдалеке раздаются первые раскаты грома, на короткий миг освещая свинцовое небо яркой белой вспышкой. мин постоял несколько минут на крыльце, выкуривая третью сигарету и отстранённо разглядывая людей, которые спешат в укрытие. он кинул окурок в маленькую лужицу, отчего тот тихо зашипел, промокая и медленно уходя на дно. мин облизнул пересохшие от табака губы и накинул капюшон худи. размашистым шагом, ещё слегка шатаясь, направился к дому хосока. в пьяной голове лёгкой дымкой расползается приятная пустота, а в мыслях назойливые образы перепиха в углу с чоном. холодные капли стекают одновременно и по лбу мина, и по чёрным зонтам редко проходящих людей. жидкость просочилась в кроссовки и неприятно хлюпает.

мокрый и уставший, мин наконец на пороге заветной квартиры. собравшись с положительными мыслями, юнги уверенно подносит кулак к железной двери. громкий звук раздался три раза, разносясь по всей подъездной площадке, а теперь самое утомительное – ожидание ответа. звенящая тишина... тяжёлая голова бьётся о железную дверь, чтобы окончательно не ёбнуться, мин облокатился на неё, скользя рукой по холодному металлу. когда нет родной души, начинает сдавать и тело. — я..я хочу ненавидеть тебя, чон хосок, но я не могу. — шептал юнги, дрожащие ноги которого разъежались в коленях. он садится на холодный кафель, как перед божеством, не сводя влажных глаз с двери. — видимо, я дурак.

грязный секс или чистая любовь?

стриптиз клуб. множество ярких лучей исходящих от прожекторов и громкая музыка повсюду. выкупленную пустую комнату окутала густая тишина, сдавливающая и съедающая. пак постояв на месте ещё пару секунд, медленно, с кошачьей грацией двинулся в сторону "папочки", который вальяжно раскинулся на кожаном диване, попивая янтаруню жидкость из бокала. парень беззвучно ступает по деревянному полу. — что же вы хотите, папочка? — низким голосом тянет пак, едва заметно приподнимая уголок губ. — о, чимин-а, это дело под силу только тебе, — ответил хосок, сковывая омегу изголодавшимся взглядом, в котором искры пляшут всё быстрее и ярче с каждым шагом чимина. — расслабь меня уже, — говорит чон, чьё горячее дыхание распарывает чимина на части.

тот медленно дразнит, проводя розовым язычком по пухлым губам, подходит ещё ближе, останавливаясь в метре от чона. хосок быстро поднимается с дивана, делая взаимный шаг навстречу, нависая над маленьким паком, что смотрит в черные глаза с вызовом, вскинув голову вверх. хосок втягивает ноздрями аромат дорогого парфюма, прикрывая глаза и касаясь кончиком языка гладкой кожи на длинной шее. чимин замирает, словно жертва в плену зверя, даже дыхание перехватывает. чон загнал его в угол, перекрыл все пути выхода, но пак и не думал бежать.

чон впивается зубами в нежную кожу шеи, вырывая у парня звонкий стон, сминает пальцами тонкую талию, зажимая влажное тело между собой и столом. пак вцепляется в рубашку хосока, притягивая того ещё ближе к себе, скользя рабочим языком по затягивающим в свой омут, словно сирена, губам, не отрывая бешено бегающих зрачков от идеальных линий челюсти мужчины. ладонь чона медленно сползала вниз, совершив остановку на заднице. пак уже во всю заливается стонами, как ненасытная шлюха, гуляя своими шаловливыми руками по всему телу хосока. чимин туго завизжал в плотно сжатые губы, когда большая ладонь грубо сжала его ягодицу. он начинает дышать всё тяжелее, ощущая подступающую волну возбуждения каждым миллиметром своего намокшего тела. пак смотрит на мужчину сверху-вниз, закусив нижнюю губу, хищно приковав взгляд к паху чона. он медленно и с издёвкой во взгляде опускается на колени, пребывая совершенно голым пред властвующим хосоком, словно на отпущении всех своих грехов перед богом, готов молиться на него, на его горячие прикосновения.

хосок с каждой секундой всё сильнее возбуждается, накаляясь до предела. пак провоцирует и умело играет с ним, подзывая пальцем. чон резко подхватывает песочное тело, укладывая чимина по столу. пак похотливо раздвинул ноги, притягивая к себе хосока, что жадным поцелуем уже впился в искусанные губы парня и ритмично расстёгивает пуговицы на рубашке. хосок целует настойчиво и несдержанно, срывает с омеги одежду, спускается ниже и ниже, обводя бархатистым ртом острые ключицы, кусает, оставляет алые засосы на мягкой коже. чимин перед ним обнажённый, тяжело дышит и смотрит блестящими от возбуждения глазами. кожа покрывается тонким слоем испарины, а на щеках загорается румянец.

пак призывно облизывает губы и, извиваясь змеёй, тянется к ширинке хосока. чон нависает над чимином, наблюдая, как тот ловко справляется с его тугим широким ремнём и уже расстёгивает джинсы. пак нетерпеливо слез со стола, опускаясь перед хосоком на колени и высвобождая возбуждённый орган из боксеров. чимин впился своими до тошноты ухоженными коготками в бока чона, обводя кончиком языка истекающую естественной смазкой головку. хосок напряжённо закусывает губу и сжимает в кулаке светло-русые волосы парня. тот работает языком очень умело, вырывает из уст чона всё новые неудержимые стоны. пак охватывает влажными губами головку и посасывает, облизывает, пошло причмокивая и поглядывая снизу вверх на хосока. чимин берёт глубже, охватывая языком немалый орган с выступающими сквозь тонкую, натянутую от возбуждения кожу венами. хосок давит на затылок парня, толкаясь навстречу и, тем самым устанавливая собственный темп.

чон резко полностью насаживает чимина на член, хотя тот ощущает лишь краткую боль от размеров, к которым не привыкнуть, но затем сразу же толкается навстречу, приподнимая бедра. пошлые, хлюпающие звуки раздаются по помещению. хосок быстро набирает темп, фактически вбивая орган до самого основания. чимина слегка потряхивает от набежавшего оргазма. пак крепко обхватил ногами талию хосока, притягивая ближе к себе, смотря прямо в глаза, умоляя языком взгляда трахать его быстрее, грубже и беспощадней. хосок, без излишних сопротивлений столь захватывающим просьбам, выполняет желаемое ими двумя, выбивая из парнишки весь кислород. перед ним разгорячённый и влажный чимин, под пальцами гладкая кожа, а в голове образы совсем иные. а, ведь, где-то, в это же время, мин сидит под дверью, точно преданный пес.

спустя еще парочку грубых толчков, пак кончил, залив живот горячей спермой, так и не прикоснувшись к себе. чимин запустил свои пальцы в мягкие тёмные волосы хосока, прижимая его к себе и жадно целуя. чон покусывает пухлые губы, оттягивая и посасывая. чимин расслабляется и двигается навстречу, сладко постанывая, лаская слух обоих. немного времени спустя, хосок тоже кончил, обильно заполняя пака своим тёплым семенем и покидая его тело, тяжело дыша. — я помог своему папочке? — спросил чимин, облизнувшись и разглядывая хосока, которого, возможно, он никогда таким больше не увидит.

хосок нагнулся к нему, резко вжимая в стол. — конечно, шлюшка, — прошептал хосок, ухмыльнувшись и выпустив задыхающегося чимина из-под своих жёстких ладоней. чон достал пачку сигарет из кармана джинс, что лежали на полу, и прикурил, присаживаясь на диван. пак спрыгнул со стола, приземлившись рядом с хосоком. он подполз ближе к альфе, усаживаясь ему на колени, чуть раздвинув их в стороны. хосок окинул его равнодушным взглядом и выпустил дым вверх, — ты такая шлюха, чимин. — бросил он, слегка сморщив лицо. чимин лишь улыбнулся, наклоняясь к чону и забирая из его пальцев сигарету. пак сделал затяжку, выпуская плотный и тяжёлый сизый дым и присаживаясь перед хосоком. — я всегда был шлюхой. — ответил он, вертя в пальцах сигарету, с интересом рассматривая кнопку, затем переводя вопросительный взгляд на чона. — с каких пор ты куришь сигареты со вкусом вишни? — прорычал чимин, кинув её в хосока, — такие курит только мин, всё ясно. — говорит пак, поднимаясь с дивана и забирая свои вещи, удаляется прочь. — ах, да, забыл. деньги-то отдай? — исподлобья нахально смотрит пак. — да, подавись! — орёт хосок, достав из кармана зелёные купюры, бросив их себе под ноги.

чимин, как змея, извиваясь и вертясь, бросился под ноги, собирая каждую бумажку, пряча в боксеры, маяча задницей перед глазами чона, раздражая своим голодный взглядом, который периодически смотрит с вызовом. — таких, как ты, шлюха, драть только так. — прорычал чон, звонко шлепнув огрубевшей рукой по чиминовой ягодице.

пак ядовито улыбнулся, как-будто ждал этих слов вечность, приблизившись к уху хосока и прошептав: — так отдери же. снова.

чон поднялся с дивана, зажав меж губ сигарету. чимин стал на четвереньки, призывно выпятив задницу, которую тут же обжёг следующий резкий шлепок.

из растраханной дырочки плавно вытекала сперма вперемешку со смазкой, стекая по бедру и капая на лакированный пол. чон провёл пальцем меж двух сочных половинок, размазав смазку вокруг колечка мышц, вызывая у пака яркий, сладкий стон. чимин выгибается в пояснице, как кошка, утыкаясь лбом в плоский пол, когда хосок снова толкается в усталое тело. по залу разносяться громкие стоны, смешивающиеся с предательским скрипом пола.