Она будет спасена...

Свет ночника освещал альков. Господин военный губернатор Квебека замер на пороге своей спальни. Он не верил собственным глазам. На их с женой супружеском ложе спала женщина, поразительная в своей красоте. Темные волосы волной разметались по белоснежной подушке, а чуть приоткрытые губы были соблазнительно выпячены, как у очаровательного капризного ребенка. Роскошная грудь, которую практически не скрывал наполовину расшнурованный корсет, вздымалась в такт спокойному дыханию. Сначала он с ужасом решил, что сошел с ума, а потом понял, что это его собственная жена, и тут же в нем проснулись все его обиды и страдания, которые она ему причинила. В чем его вина? В том, что он всегда любил и желал эту женщину? Она обрекла его на страдания, она оттолкнула его, он вынужден был прибегать к услугам проституток, хотя его вполне удовлетворило бы это прекрасное тело. Она словно почувствовала его взгляд и открыла свои огромные, темные, как южная ночь, глаза. В его взгляде она прочитала то, что видела сегодня вечером в глазах другого мужчины — восхищение, желание, и ей вдруг захотелось ответить на этот призыв, ощутить его губы на своих губах и его руки на своем теле, узнать, что чувствует женщина, когда ее любит мужчина… Пусть даже и не тот, которого любит она сама… Сабина протянула к нему руки, и Кастель-Моржа, даже не сняв ботинки, бросился на кровать. Обнимая ее, он с удивлением обнаруживал в этой соблазнительной женщине новые прелести; он решил, что это неслыханное везение. Уж теперь-то ему не понадобится больше по вечерам ходить в Нижний город. *** — Он ранен в живот, — озабоченно произнес граф де Пейрак. — Ранения все разные… Смогу ли я на этот раз сделать что-нибудь… В небольшой прокопченной комнате форта, которая служила гарнизону одновременно и гостиной и столовой, на пол бросили соломенные тюфяки, куда уложили раненых. Среди них был и молодой человек, у которого было множество ранений, так обеспокоивших Анжелику и Жоффрея. Кроме того, он был ранен и в голову. Необходимо было действовать как можно быстрее и положиться на его молодость и крепкое здоровье. Анжелика приступила к работе. Пока она кипятила травы и протирала инструменты водкой, юноша не прекращал стонать. Один из сослуживцев обратился к нему: — Не бойся, сама Дама с Серебряного озера приехала, чтобы спасти тебя. Вот это везение! Теперь ты точно не умрешь. Анжелика подняла глаза на мужа, который негромко беседовал с командиром Силлери в некотором отдалении от нее. Все было, как раньше — они вместе спасали жизни людей, вместе работали для всеобщего блага… Может, в этом и был секрет их семейного счастья раньше, пока они не приехали в Квебек? Может это и станет основой их брака в будущем? Она улыбнулась своим мыслям и склонилась над юношей. Одну за другой она обработала все его раны. Наступил час, когда она обрезала последнюю нить, наложила последний шов, соединивший концы открытой раны на животе больного. Затем она приложила компрессы из лечебных трав на пораженные места. — Ну вот и все, мой милый, а теперь спи, — она осторожно накрыла его одеялом. — Совсем скоро ты поправишься. *** Голова ее кружилась от голода и усталости, но Анжелика не позволяла себе передохнуть, переходя от одного раненого к другому. Ведь они так нуждались в ней! Для этих небритых и страдающих людей прекрасная женщина, явившаяся им, словно ангел с небес, в день сражения в забытых богом лесах Америки, чтобы исцелить их, была лучшим утешением и надеждой на спасение. — Мадам, спасете ли вы мой глаз?.. Мадам, я не спал всю ночь из-за этой чертовой ноги… Раненые встречали ее с радостным нетерпением; занимаясь перевязками и разматывая испачканные кровью и сукровицей тряпки, Анжелика постепенно приходила в себя. Зияющие раны, в излечении которых она видела свое предназначение, возвращали ей чувство собственной значимости и уверенного спокойствия, которых она была лишена всю эту бесконечную зиму в Квебеке. Здесь она была на своем месте. Здесь она знала, что делать и как поступать, и постепенно суетные мысли, которые одолевали ее в столице Новой Франции, бессмысленные метания, противоречивые порывы отступили на задний план. Она снова стала королевой этих изгнанников и скитальцев, какой была в Вапассу, и они с радостью приняли власть над собой этой изящной, но твердой женской руки. Однажды, сидя у постели тяжелого больного, метавшегося в горячке уже вторые сутки, Анжелика почувствовала, что у нее за спиной стоит муж. Положив ладонь ей на плечо, он слегка сжал его. Время на секунду застыло, прекратив свой неумолимый бег, и в этом безвоздушном пространстве, в этом бескрайнем океане на миг возникшего спокойствия они почувствовали себя единым целым — впервые за долгие месяцы. Они не сказали друг другу ни слова, но ощутили, как на их души снизошел мир и покой… *** Вскоре все заметили, что Сабина де Кастель-Моржа обрела счастливое равновесие и спокойствие. В ее отношениях с людьми царило терпение и легкость, заменившие ее обычную нервозность. Приступы гнева исчезли вовсе. Госпожа де Меркувиль подозревала, что между супругами произошло примирение, и более благородное поведение мужа доказывало это. Фронтенак скептически высказывался: «Посмотрим, посмотрим! Чего только не бывает!» Сабина не обращала внимания на подобные разговоры. Она жила как растение, дождавшееся весны. Ночи дарили ей радость, а днем она щедро делилась своей нежностью с окружающими. Кастель-Моржа оказался искушенным любовником, а ей так много нужно было наверстать. Иногда на ее шелковые ресницы набегала слеза, как высшее проявление испытанных наслаждений и как тоска о потерянном счастье, ушедших годах и мечте, слишком прекрасной и принадлежащей другой. Но жизнь обошлась с ней, не как мачеха, она оградила ее от бедствий и наградила любовью… *** Жоффрей впервые коснулся нежных губ Анжелики своими губами с момента начала их ссоры. У обоих перехватило дыхание от этого поцелуя — одновременно невинного и страстного, как тот, что навсегда связал юную графиню и бродячего певца в полутемной беседке на берегу Гаронны… С восторгом они осознали, что то чудо, которое родилось тогда, в утонченной и роскошной Тулузе, возродилось сегодня здесь, в суровом Квебеке, этом затерянном поселении на самом краю земли; словно на бескрайнем снежном покрывале, укрывающем долгие месяцы все вокруг, распустились первые весенние фиалки… — Любовь моя, — выдохнул он, погружаясь взглядом в сияющие счастьем глаза жены, — почему поцелуй не может длиться вечно? Неожиданно Анжелика весело рассмеялась, и собственный смех очень удивил ее. — Наверное, я сошла с ума! Что со мной, почему этот смех? — Это счастливый смех, — ответил он. Он посмотрел на нее с огромной нежностью. — …Я так люблю, когда вы смеетесь… Раньше это случалось крайне редко… Когда мы приехали сюда, я стал чаще видеть улыбку на вашем лице… Но такой смех я слышу впервые… Вы смеетесь, потому что любите и любимы. Ваш смех означает, что вы получили наконец доказательства любви, которых так долго ждали. Они долго стояли, не раздеваясь, в темной комнате дома Виль-д’Аврея в Квебеке, куда вернулись после трех напряженных дней, которые провели в Силлери. Давно они не были так близки, давно не ощущали такого единения, и Анжелика подумала, что, возможно, должна быть благодарна Сабине за то, что снова может чувствовать так сильно и пронзительно любовь к мужу и так страстно желать его. Тусклый светильник освещал только звездный блеск их глаз, когда они смотрели друг на друга. Все ушло, любимое, лицо заслоняло все. Они молча обнимали и целовали друг друга. Наконец холод вернул их к реальной жизни, и в лихорадке желания они, обнаженные, укрылись под одеялом большой теплой постели, отгороженной от окружающей тьмы. Их тела искали друг друга, стараясь вновь постичь невыразимое. Это был призыв плоти — дар, против которого невозможно было устоять, взаимное влечение одного тела к другому, то, что дарило блаженство. У них это влечение было всегда и сметало, словно прибойная волна, взаимный гнев, ссоры и разлуку. «В твоих объятиях я счастлива, — думала Анжелика, неистово обнимая и целуя Жоффрея, — и это будет продолжаться всю нашу жизнь. Всегда, пока мы живы и можем касаться друг друга, встретиться глазами и губами. Поэтому мы свободны. Потому что связаны единственной связью, которую мы не смогли разорвать, — взаимным влечением. Где бы мы ни были, это всегда будет с нами». В вое ветра исчезали все мелкие шорохи обычного домашнего существования. Яростные порывы, которые, казалось, стремились прервать волшебство этой ночи, только добавляли чувство исчезновения всего в мире, кроме них двоих. Они ощущали только свое наслаждение, свою радость, которые выражались короткими словами, нежными жестами. Счастье, получаемое и даваемое, освобождение от всего в жизни, забвение всего, потому что Он — здесь, потому что Она — здесь. Час любви, украденный у времени, у ночи, у зла. Это — право, и это — всегда чудо. В полутьме Анжелика грезила. Она думала, что неистовство бури только удлиняло ночь наслаждения. Свет зари не прервет счастливого сна и объятий, и ей казалось, что наступила пора лени и беззаботности, которая бывает так нужна и о которой так часто напрасно мечтаешь. Она чувствовала, что покой ее души уже никогда не будет нарушен. Потому что Он был с ней, потому что он любил ее и потому что он был единственным, кого любила она… *** — Вы, месье, обойдете молчанием исчезновение ваших приятелей, — холодно произнес Жоффрей. — Я надеюсь, для вашего же блага, что вы не принимали участия в том ужасном заговоре, свидетелем которого я явился. Мне хотелось бы быть уверенным в том, что вы не подстрекали их, в противном случае я оставляю за собой право поступить с вами так же, как с ними, приговорив вас к смерти. — Что они сделали? — герцог де ла Ферте смотрел на него во все глаза, не понимая, о чем он говорит. — Они напали на госпожу де Пейрак, когда она одна, без оружия, шла по пустынной долине Абрахама. Они поджидали ее, чтобы убить. Я подоспел вовремя и решил их судьбы. Не пытайтесь отомстить за них. И знайте, ничто не остановит меня, если речь пойдет о врагах моей жены, я разоблачу и уничтожу их. Для меня не секрет, господин де ла Ферте, какой титул скрывается за вашим новым именем. Он не пугал меня раньше, на Средиземном море, не испугает и сейчас, в девственных лесах Канады, где так легко затеряться, — с угрозой в голосе закончил граф де Пейрак. Вивонн слушал его, открыв рот. В конце этого монолога он встал и провел рукой по невыбритому лицу. — Пламя Вельзевула! Она разрушила мой дом, уничтожила все мое окружение. Сначала д’Аржантейль, затем Сент-Эдм, Бессар, лакей… — он расхохотался, как должен хохотать вельможа, который вдруг узнает, что потерял все свои владения и имущество, и ему осталась только его рубашка. — Эй, принесите нам вина, — закричал герцог. И когда слуга подал ему два бокала, протянул один из них графу. — Давайте забудем эту некрасивую историю, к которой я, слово чести, не имею никакого отношения, и выпьем за этого ангела-губителя… Он залпом осушил свой бокал. Жоффрей, улыбнувшись краешком рта, последовал его примеру. — Прощайте, сударь, — он со стуком поставил пустой фужер на стол и вышел. Вивонн долго смотрел в одну точку, лицо его темнело, приобретая все более грустное выражение, и наконец он бросил в пустоту: — На что я надеялся? Она никогда не будет моей. Я должен был понять это раньше. Мне остаются лишь воспоминания. Черт побери, я буду скучать об этой дикой стране и об этой женщине! С этими словами он встал и налил себе еще вина.