Боги

«И приступил к Нему искуситель и сказал: если Ты Сын Божий, скажи, чтобы камни сии сделались хлебами» От Матфея 4:3

На третьем стихе они встречаются взглядом и оба же чувствуют, как хрусталь потолка осыпается тяжёлыми гильзами и порохом, мерцая под тысячью кровавых солнц. В голосе юноши распускаются белые горицветы — и молитва его мертва, опадая чёрными лепестками на прозрачную белую шаль. Белоснежный мундир кровоточит багряной вышивкой, и отчего-то кажется, будто в теле певца саднят солёные ржавые гвозди, что царапают его кости и рвут сухожилия. А иначе не объяснить — почему ему так больно смотреть в охотничьи ясные глаза. У певца нет глаз — есть пушистые белые ресницы, что дрожат от странных, спутанных скорбных слов, что восхваляют старинную святую войну. У него нет своего голоса — есть лишь зазубренные молитвы, которые раскалённым тавро выжгли на его рёбрах, требуя повиновения и послушания. У него нет улыбки и белых зубов — есть лишь приказы и саднящая кровь на языке от каждого сломанного клыка, которым он пытался выгрызть себе свободу и желание быть любимым. Клыка, которым он кусает охотника в горящем поцелуе.

«Посему и я, не терпя более, послал узнать о вере вашей, чтобы как не искусил вас искуситель и не сделался тщетным труд наш» Фессалоникийцам 3:5

Данте слышит, как голос этого ребёнка сочится слезами и волчьим воем, которым умирающий выплёвывает свою душу. Все вокруг этому как будто бы рады — они восхваляют Спарду и склоняют голову под лебединой молитвой, совершенно не ведая, что горло певца разодрано в клочья от ночных всхлипов и отчаяния. Данте разгрызает свои пальцы до самых зарубленных костей — лишь бы не сорваться да не выхватить пистолеты, разбивая молитву в хрусталь и гильзы. Данте держится, потому что, подобно животному, он слышит, как расколотые рёбра рвут мальчишеское сердце на куски. Данте зеркальным отражением повторяет едва различимые слова — только его горло не дрожит, как у неопытного мальчишки, и голос его течёт густо и терпко, топя в себе церковный хоран. Прерывает лишь затем, чтобы в его дребезжащем рыке утонул постыдный стон Неро.

»… но каждый искушается, увлекаясь и обольщаясь собственною похотью; похоть же, зачав, рождает грех, а сделанный грех рождает смерть» Иакова 1:14–15

Неро поёт дальше — но Данте не видит его слов и обращений к праотцу, потому что перед глазами белёсым маревом горят мягкие, чуточку вьющиеся прядки, которые он сгребал ладонью на затылке и притягивал ближе, когда влажный язык доводил его до исступления и едва ли не скулежа. Покуда все слышат сладкую молитвенную горечь, Данте видит лишь собственную сперму, стекающую с сухих мальчишеских губ. Длань Неро обращается к небу — но она же неловко размазывает семя по персиковым розовеющим щекам. И покуда все видят белого пророка, что воспевает Владыку — Данте слышит лишь извращённый смех, которым ему смеется Неро с огнями в глазах и запутанной паутиной вместо разбитого сердца.

«Ибо живущие по плоти о плотском помышляют, а живущие по духу — о духовном. Помышления плотские суть смерть, а помышления духовные — жизнь и мир, потому что плотские помышления суть вражда против Бога; ибо закону Божию не покоряются, да и не могут. Посему живущие по плоти Богу угодить не могут» Римлянам 8:5-8

— С твоей силой демонов бы кромсать, а не в церковном хоре петь, — пожал плечами Данте, в полудрёме перебирая белые волчьи прядки. Неро как-то горько ухмыляется в ленивую перьевую подушку, ломая о неё дребезжащие ресницы. Говорит грустно и как будто бы безнадёжно: — А кто научит? Кредо хватило лишь одного выговора, чтобы отстранить меня. — Ну, целоваться-то как портовая девка явно не он тебя учил. Тут Неро, порозовевший до кончиков ушей, взглянул на Данте хитро-хитро, словно серебристая лисица. Взглянул с вызовом — и тут же вихрем налетел на охотника, устраиваясь на его бёдрах и нависнув над ним, словно озорной зверёк. Весь белоснежно-невинный, святой, такой обворожительный и изящный — и такой несчастный и увядший, словно растоптанный цветок белозора. Ехидничает и целует так жарко, как будто бы готов выпить горького Данте до дна — со всеми его шрамами, глупыми шутками и демонической кровью на устах, сводящей Неро с ума. Неро хочет забыться им, чтобы не знать себя самого.

«А желающие обогащаться впадают в искушение и в сеть и во многие безрассудные и вредные похоти, которые погружают людей в бедствие и пагубу; ибо корень всех зол есть сребролюбие, которому предавшись, некоторые уклонились от веры и сами себя подвергли многим скорбям» Тимофею 6:9-10

Данте стреляет упором в лицо Санктуса, дробя очередью его череп. Молитва Неро обрывается и плещется в святой чёрной крови, пока рыцари эвакуируют всех прихожан и пытаются оттащить взбесившегося Неро во двери. Данте чувствует умиротворение. Тот, кто отрёк Неро от пуль и меча, которые должны были ещё в пелёнках с ним лежать, наконец-то поперхнулся собственными костями и замер, распластанный в луже своей демонической крови, и Данте соврёт, если скажет, что ему безразлична судьба мальчишки. Правосудие, как ни погляди. Отвоевать Неро не становится непосильной задачей — всего лишь один алый драйв, одна угроза, и вуаля: отторгнутый Неро лежит израненным зверем у его ног и сдерживает истерику, царапая пальцами в перчатках щебень и кафель. И дышит загнанно и слишком часто — слишком потрясённо, слишком белоснежно. — Ну, вот и конец твоей церковной клетке. Пойдём, Неро. Тебе многое нужно наверстать. И Неро идёт вслед за ним, потому что знает: в церкви Святого Ордена не осталось ни единого настоящего человека, а ему — на три четверти человеку — без них не прожить и недели. Вскоре голос хрипнет от болезненных стонов — ему, взращенному среди белых перьев и церковных прислужников, слишком тяжело приноровиться к миру, в котором каждая тварь желает тебе мучительной смерти. Раны и синяки больно саднят, и Данте, словно бы извиняясь, с родительской нежностью зализывает его раны и милует его, желая наконец-то додать той любви и заботы, которую у него из года в год отнимали, вставляя раскалённые гвозди в горло. Данте словно бы извиняется за все месяцы разлуки. Только он и сам не понимал, делал ли он это из искренней привязанности или же собственнического желания сделать Неро своим.

«И сказал змей жене: подлинно ли сказал Бог: не ешьте ни от какого дерева в раю? И сказала жена змею: плоды с дерев мы можем есть, только плодов дерева, которое среди рая, сказал Бог, не ешьте их и не прикасайтесь к ним, чтобы вам не умереть. И сказал змей жене: нет, не умрете, но знает Бог, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло» Бытие 3:1-5

Но Неро быстро встаёт на ноги — и меч рычит в его острых руках, сжирая пламенем остатки мелких демонов. Вторая сущность рычит от удовольствия, когда чужая кровь смешивается с губами Данте при их поцелуе — просто потому, что чем меньше Данте его сковывает, тем сильнее Неро вихрится по полю боя, утоляя свою долгую, пожизненную жажду. Неро бесконечно долго его благодарит: глубокими, дрожащими стонами и ласками, под которыми он извивается кошкой. Он сходит с ума и затягивает в свой омут и Данте — переплетая его пальцы со своими, сбивая дыхание и ластясь к нему с такой сыновьей преданностью, от которой порой становилось ещё жарче и развратнее. И тогда они пропели молитву вдвоём — молитву войны, которую несли во вражью демоническую землю, вихрясь в созвездиях лезвий и потроша чудовищ до чёрного пепла. Совращая друг друга, они лишь крепче прикипали к своему оружию и желанию сделать мир чуть лучше, чем он есть. И тогда, наконец-то переступив пороги разрушенных церквей, они сами стали богами.