Дыхание истории
2 февраля 2020 г., 08:14
«Твое чувство юмора обижает людей» — так часто говорит Юнги Намджун.
Юнги в курсе, но когда приходится выбирать между тем, что твое чувство юмора ранит кого-то, и тем, что оно спасает тебе жизнь или хотя бы твое ментальное здоровье, то выбор, как бы, очевиден.
Так что Юнги продолжает глумиться, хотя называет это толерантно «потому что, блять, это смешно!».
Поэтому, когда он приволакивает молча и с ненавязчивой настырностью во взгляде в квартиру Джина связку рулонов обоев, Джин сразу же обижается: он всегда обижается, когда кто-то пытается указать ему на необходимость ремонта в доме.
— Не пизди, эта берлога нуждается в апгрейде, — заявляет он безапелляционно и начинает молча стягивать мебель к центру комнаты, — потому что, блять, это смешно — жить среди наскальных живописей ребенка, которому через год просто негде уже будет рисовать!
— Вот ты пи…
— Не причисляй меня к вашей голубой лагуне, — машет он указательным пальцем перед носом, почему-то, Джинхо, хотя Джинхо и не причисляла. Джин уверен, что это потому, что она просто пока не умеет разговаривать, а когда заговорит, первым делом именно причислит именно Юнги и, скорее всего, не только туда.
Сколько себя Юнги помнит, друзей у него не было. Ни одного, хотя большинство сочувствующих окружающих всегда считали наоборот: у Юнги полно приятелей, своя тусовка и вообще он — чувак популярный. Просто Юнги всегда очень хорошо понимал разницу между друзьями и приятелями, и, наверное, именно поэтому, друзей у него никогда не было. А потом появился Джин.
То, что Джина можно забрать себе и доверить ему себя, Юнги решил сразу, в первую секунду знакомства, и если бы Джин об этом знал (не узнает никогда, Юнги запер исходники этого остервенелого чувства дружбы в сейф и проглотил ключ, так что, получается, пока он жив, никто и не… ну или пока кто-то не решит проинспектировать юнгины отходы жизнедеятельности, но никто пока не претендовал), он бы обглумил эту тему со всех сторон, поистерил на тему «снизошедшего до него, простого смертного, Величества", но ему было бы приятно. Но у Юнги — сейф, так что пусть Джин пока ходит в счастливом неведении.
В Джина влюбляются все, преимущественно, конечно, с дальним эротичным прицелом, но так, как Юнги, влюбиться в сам факт существования человека, — в такое только Юнги удалось вляпаться. Если бы кто-нибудь намекнул Юнги на романтику, он бы послал и «фублядь фублядская». Просто Джин Юнги — друг, а для Юнги это значит гораздо больше, чем какая-то там романтика. Слишком много значит, больше, чем для любого другого обычного человека.
Если бы Юнги попросили обрисовать ситуацию инфографикой, он бы намалевал человечка, который пришивает к себе другого человечка, и в полной уверенности в собственной правоте начинает распоряжаться сердцем и конечностями друга по своему собственному усмотрению, ибо единый же организм, хули ты выдергиваешься?
Так и с обоями. Раз джинова среда обитания пришита вместе с джиновым организмом, то чего бы Юнги перед кем-то отчитывался, правда ведь?
— Я не умею клеить обои, — вздыхает Джин, оттаскивая восторженную Джинхо от банки с клеем.
— Я тоже, научимся, — машет рукой Юнги, переодеваясь в принесенную с собой футболку. Футболка выглядит крайне печально, будто ей обещали заслуженный отдых в качестве половой тряпки, а тут вдруг заставили дорабатывать пару недель. — Можно, знаешь, и змею научить курить, если сильно надо…
— А змея в курсе? — уточняет ехидно Джин и снова вздыхает, потому что Джинхо поняла все-таки, как открывается банка с клеем, и теперь ее нужно скоропостижно отмывать. — Что-то мне подсказывает, что змея будет сопротивляться.
— Ну, можно ее обезвредить и научить курить уже мертвую, — пожимает плечами Юнги и дважды режется о стальную рулетку, обсасывает палец, но энтузиазма не теряет.
— Боюсь, меня тебе тоже придется убить, чтобы научить клеить обои, — ржет Джин. — Я неспособный.
— Я бы сказал, что ты — способный, причем способный на всё, но сегодня — не день комплиментов от Юнги, так что ходи необласканный.
Необласканный Джин ходит туда-сюда по комнате, пряча вещи в шкафы и перечисляет вслух, какие дела ему нужно еще сегодня было переделать, пока не приперся этот гений ремонта.
— Джинхо, девочка, отъебись от обоев, ты уже сделала для этой комнаты все, что в твоих силах, — уговаривает Юнги, тыча пальцем в свежее пятно на стене — результат попытки юной художницы избавиться от остатков кетчупа таким креативным путем. И оттаскивает ребенка от рулонов. — Впрочем, и для тебя найдется задание, не переживай. Будешь отдирать обои со стены. Думаю, с этим ты справишься.
— Думаю, как никто, — кивает Джин и ласково ерошит сестренке волосы на затылке. И переплетает косички, потому что косички у Джинхо остаются в первозданном виде только в первые пятнадцать секунд после завершения прически.
***
Тэхён заскакивает в родительский дом всегда с шумом, чтобы никто не изволил сомневаться, кто именно наносит сокрушительный визит. — Привет, семья! Я — за комфортом и заботой! — О, наш самостоятельный мальчик, — ехидничает отец. — Не надоело тебе в кампусе? Может, вернешься домой? — Ни в коем случае, — машет самостоятельный сын руками и присаживается за кухонный стол, где уже благоухает ароматами мамина кулинария. — Я же ясно сказал: только взрослая жизнь, только хардкор! — Вещи привез постирать? — мама целует его макушку, привычно принюхиваясь (мамин стандартный контроль на границе на предмет выявления запрещенных веществ в организме). — Ага, фам, ф рюфжаке, — мычит с набитым ртом Тэхён. — Я же просила не совать грязное белье в рюкзак, неужели нельзя привезти в пакете, это негигиенично, — доносится из прихожей мамин голос. — Пакет — это лузерство и читерство, мам, — поясняет из комнаты младший брат. — Привет! — Здаров! — братюнькается Тэхён с Чонгю. — Где систер? — Не трогайте девочку, у нее первая любовь, — осторожно предупреждает мама полушепотом. — Оооооооооо! Ынчон, а ну иди сюда, — орет Тэхён радостно, и мама чуть не плачет от возмущения — попросила же! — Отвали, — доносится из комнаты вместе со звуками тематической пиздострадальческой музыки. Тэхён предсказуемо не отваливает и несется в комнату к сестре, почти снося двери по дороге. — Ты этому самостоятельному еды наготовила? — уточняет отец, когда мать возвращается. — Упакуй, я по дороге на работу завезу. — Снова на работу? У тебя же сегодня, вроде, свободный день? — Есть у меня одно дельце… Помнишь, я рассказывал, что у нас теперь учится сын Чон Хосока? Мама кивает и присаживается за стол. — Поведу его сегодня в Кенбоккун. — Волнуешься? — у госпожи Ким взгляд мягкий, немного с беспокойством, но очень понимающий. — Фотографию нашел? — Нашел, — кивает ректор Ким. — И еще… Помнишь, у нас коробка в кладовке на верхней полке? — Где твой старый фотоаппарат? Достать его? — Нет, там еще пакет в той коробке. Вот пакет достань, он мне понадобится. Мама кивает и уходит в кладовку. — Фазер, — возвращается в комнату Тэхён. — Мы решили всем этажом скинуться и купить в кампус робот-пылесос. Как думаешь? — Думаю, что он покончит жизнь самоубийством, как только зайдет в первый блок комнат, — смеется отец, — Такое желание возникает у всех, во всяком случае. — Эй! — шутливо бьет отца по плечу Тэхён. — Не наступай на горло нашей песне! — На вашу песню наступишь, как же… Ты у себя в комнате хоть иногда порядок наводишь? — Знаешь, — почесывает Тэхён затылок, — у меня там почему-то всегда чисто. Даже не знаю, как это получается… Отец улыбается. — Госпожа Ким, — окликает он жену, как только Тэхён ускакивает по лестнице в свою комнату, чтобы забрать что-то «необходимое для организации среды обитания», — твоя дружба с комендантом тэхёнова кампуса имеет какое-то отношение к тому, что ребенок живет не в хлеву, а вполне себе в санитарном режиме? — С чего ты взял? — у госпожи Ким такие честные глаза, что сомнений у мужа не остается. — И ты недавно подарила ей целую корзину сладостей, если я не ошибаюсь… — Ой, да у коменданта Сон просто доброе сердце и ей больно смотреть на эту берлогу! — сдается с потрохами мать. — Ну вынесла пару пакетов мусора, ну вытерла пыль с пары полок, что в этом такого? — Прекрати, — смеется супруг. — Хочет быть самостоятельным — пусть начинает с азов. — Ладно, — кивает мать. — Я ему вот, рисоварку купила. Знаю я все эти студенческие варианты… Сначала «Ура, ребята, мне тут мама домашней еды наготовила на неделю, давайте пировать!», а потом до конца недели лапшу заваривают. — Все, я ушел! — орет Тэхён из прихожей. — Мы сегодня у Сокджина обои клеим! — А вы умеете? — ехидно интересуется Чонгю. — Юнги умеет, он всех научит, сказал, — пыхтит, обуваясь, Тэхён. — А ты проследи, чтобы этот… как его? Бомгю? Чтобы он сестру не обидел, а то я… — Чонгука позовешь? Знаю, знаю… — смеется брат. — Ынчон сама кого хочешь обидит, если надо будет.***
Дворец Кенбоккун Хосока совсем не впечатляет. На его искушенный взгляд, королевский дворец мог бы быть и пороскошнее — он был в Версале, он знает, как могут жить короли. Но ректор Ким начинает свой рассказ без предисловий, и Хосок слушает внимательно, рассеянно обходя королевские покои. Намджун тащится следом, и можно только предполагать, сколько раз он уже здесь бывал и какую тоску на него все это навевает. — Когда я поступил в университет, эти трое здесь уже учились. Чон Хосок, Ким Джихун и Джулия Мортимер. Трое друзей были — не разлей вода. Они тогда в университете были кем-то вроде звезд: Джулия, студентка по обмену, уже тогда была такой хорошенькой, у нее была куча поклонников, даже среди преподавателей, но видели ее всегда только в компании Джихуна и Хосока. Мне тогда рассказали, что Джулия была в Хосока влюблена, и я даже думал, что они вместе. Джихун с Хосоком учились вместе на историческом, с самого первого курса дружили. Хосок… он был… Знаешь, он был такой батарейкой — всегда улыбался, от него можно было энергией напитываться круглосуточно. — И почему я не взял вот это качество от отца, — грустно улыбается Хосок, — меня самого всегда тянуло к таким людям. Вот ваш Тэхён такой. Ректор Ким улыбается, ему приятно, и он продолжает: — Хосок занимался спортом, большим теннисом, любил лыжи очень, постоянно пропадал то в турпоходах каких-то, то на соревнованиях. А еще очень любил танцевать. Я впервые увидел, как он танцует, когда Джулия решила принять участие в каком-то конкурсе талантов, и вот она сидела на высоком стуле на сцене и пела песню, а Хосок танцевал в луче света, и на нем был такой красивый костюм и ярко красный шейный платок, вот, почему-то этот платок в памяти и остался у меня. Я почему тебя сюда привел? Здесь мы с Хосоком и познакомились. Случайно, кстати, совершенно. Видишь, вот это огромное дерево гинкго? Я тогда фотографией увлекался, и вот иду мимо дерева, а оно тогда было таким же золотым, тоже середина октября была… И мне захотелось его сфотографировать… Кстати, не хочешь сделать фото? Будет красиво, обещаю. Хосок пожимает плечами и направляется, было, к дереву, но господин Ким останавливает его: — Подожди-ка, — и лезет за чем-то в рюкзак. Хосок наблюдает, как он достает пакет, как разворачивает его, и пальцы у ректора Кима, кажется, немного дрожат. — На-ка, — протягивает он что-то черное крупной вязки. — Надень вот этот свитер, пожалуйста. Будет красивый кадр, увидишь. Хосок оглядывается на Намджуна, но Намджун никак не комментирует, только кивает едва заметно, и Хосок со вздохом снимает ветровку и натягивает поверх футболки свитер. Свитер, видно, довольно старый, сейчас таких точно уже не носят, у него воротник под горло, крупные вязаные косы через всю грудь, и запах такой… как у вещи, которая лежит в шкафу уже очень давно… Господин Ким смотрит на него в этом свитере и вдруг отворачивается, словно что-то там еще в рюкзаке хочет достать, но Хосок видит, что на самом деле он просто смахивает слезу со щеки. И у Хосока сжимается горло. Неужели… — Хорошо тебе, впору, — кивает ректор Ким, поворачиваясь. — Иди вот туда, где скамья, видишь? Да, становись под дерево, а я тебя сфотографирую. Подожди-ка, вот, еще блокнот вот этот в руки возьми, словно что-то пишешь. Хосок послушно выполняет указания, и ему почему-то волнительно все это, хотя он и не совсем понимает, для чего это. Фотоаппарат щелкает, потом еще и еще раз, и вот уже ректор машет рукой, мол, подойди, покажу, что получилось. Хосок на фотографии немного ссутулился, а в этом свитере кажется каким-то слишком взрослым. — Ты как будто аспирант, этакий сентиментальный поэт, поймавший вдохновение, — улыбается Намджун. Хосоку нравится, как получилось, и он немного краснеет. — Вы мне скинете это фото, господин Ким? — спрашивает он, заглядывая через его руку в экран фотоаппарата. — Обязательно, — кивает ректор, и он, кажется, волнуется, потому что дыхание у него перехватывает, и он как-то сглатывает поспешно, — и не только это фото. А еще вот это. И он аккуратно достает из внутреннего кармана пиджака еще одно фото. Старое. Будто отсканированное и распечатанное заново, но старое и сделанное, кажется, много лет назад. И на фото точно такое же дерево. И точно такой же Хосок. В точно таком же… этом же самом?.. свитере. — Ух ты, — восхищенно выдыхает Намджун. — Ты как будто сгонял в прошлое, и тебя там папарацци засекли. Хосок смотрит на фото, протягивает руки, аккуратно забирает фото из пальцев ректора и долго смотрит. И, кажется, он сейчас впервые видит фотографию своего отца, но кажется ему, что смотрит сам на себя.
