Черная вдова

      Юнги вырос в предместьях Дэгу, где город мало похож на город, а больше напоминает своими вразвалочку расходящимися улочками деревню со всеми ее составляющими: небольшими огородиками, задумчивыми козами посреди проезжей части и, конечно, гусями.       Гуси — вот злейшие враги Юнги с самого детства. И если есть на свете хоть что-то, что Юнги способен в самом деле ненавидеть, то это, конечно, они, гуси. Шипящее непредсказуемое нечто выше тебя самого ростом, несущееся навстречу с непонятными, но, понятно, что агрессивными намерениями — как можно относиться к такому изобретению природы?       Юнги относился сначала с опаской, а потом с ненавистью.       А потом дед научил Юнги магии и подарил внуку власть над гусями.       Это позже Юнги понял, что это была власть над его собственными страхами, но в детстве казалось, что дедов подарок — это, как минимум, волшебная палочка. Да, даже, нет: какая там палочка! Палочка — бесполезное глупое изобретение, которое не способно ни на что по сравнению с методом укрощения гусей.       «Если видишь, что на тебя, расставив крылья, несется гусь и шипит, оставайся абсолютно спокойным. Только выставь вперед правую руку и растопырь указательный и средний палец как рогатину и направь эту рогатину на гуся. Вот увидишь, он стушуется, остановится и уйдет».       Так говорил дед.       И это всегда срабатывало.       Откуда дед мог знать такой волшебный прием?       Гуси, любые, даже незнакомые, неизменно останавливались, вся их агрессия куда-то пропадала, и они опускали головы и уходили.       Юнги восхищался.       Вспоминал деда с благодарностью.       И сам не заметил, как стал читерствовать и использовать это волшебное умение и в своей дальнейшей жизни.       И на людях тоже.       Было ли это правильным?       Одобрил бы такое дед?       Юнги не думал об этом.       А люди, встречавшиеся Юнги по жизни, натыкались на выставленную вперед рогатину, тушевались и опускали головы, отходили. — Ты почему такой ершистый всегда? — нередко спрашивал его Джин.       И Юнги не знал, что ответить. — Не подпускать людей близко, опасаясь, что они сделают тебе больно, — это понятная позиция, но вдруг люди и не собираются делать тебе больно, а ты уже все за них предрешил и защитился.

***

      О приходе Сольхен возвещает жизнерадостный писк домофона. И даже писк этот кажется Хосоку необычным: чересчур решительным, что ли? — Мама, — шагает ей навстречу Намджун, как только двери лифта разъезжаются.       Сольхен перешагивает порог, осматривается по сторонам, а потом порывисто обнимает сына, крепко сжимая его плечи. — Сын, — кивает она, — ты вырос. Еще больше. Хотя, казалось бы… А это у нас, значит, Хосок?       Хосок, пытающийся наскоро собрать с пола диски, рассыпанные Джинхо по гостиной, кивает ей, вежливо улыбаясь. И диски, только что втиснутые в полку, приветливо вываливаются навстречу гостье. — Здравствуйте, — Хосок кланяется и бросается засовывать диски на ту же полку. — Проходите, пожалуйста, мама Намджуна.       Сольхен оборачивается на сына, щурится и как-то странно качает головой, будто осуждает. — А где Чимин? — уточняет она, скидывая туфли на угрожающе высоком каблуке, — Надеялась повидаться. — Едет в машине Чонгука домой в компании Джина и его сестренки, — улыбается Намджун.       Он не может не улыбаться, глядя на мать. Она, даже спустя все эти годы, остается все такой же: спонтанной, порывистой, решительной и безапелляционной.       Сказать «Нет» маме Намджун не мог никогда. Правда, один раз был решительно настроен, но тогда и не пришлось. Мама тогда оказалась на его стороне. — Передашь мальчишке привет? — кладет свою сумку на диван мама и аккуратно присаживается рядом, — Он присматривает за тобой, это видно: ты опрятный, спокойный и у тебя ямочки на щеках.       Намджун краснеет изо всех сил. — Хотите кофе? — Хосок вздыхает обреченно, когда стопка дисков в очередной раз вываливается из полки. — Хочу произвести в этой берлоге генеральную уборку, — Сольхен возмущенно фыркает, наклоняясь и поднимая с пола обертку от конфеты, — А это еще кто?       Гремлин Мони выглядывает из-под стола с таким видом, мол, это я тут должен спрашивать «А это еще кто?», и заскакивает на колени Сольхен, видимо, намереваясь выяснить отношения. — Он испортил мне колготки, — вздыхает Сольхен, наблюдая, как по колену ползет предательская стрелочка. — Ну, в этом бардаке рано или поздно это случилось бы. Так, Хосоки, переодевайся во что-нибудь, чего не жалко. Мы будем делать генеральную уборку. — Вечером? — Хосок от неожиданности присаживается на корточки рядом с креслом. — Чтобы ты знал, лучшие генеральные уборки — вообще ночные, так что… Заодно и поговорим. — Мам, — зовет из своего угла Намджун, который так и остался стоять на входе в гостиную, наблюдая за мамиными действиями. — А я? — А ты… — Сольхен оборачивается — Сынок, а ты можешь пока отдохнуть. Возьми мою машину, поезжай домой, проведи с Чимином романтический вечер, выспись, я не знаю… что там еще делают в вашем возрасте, когда получают внезапный выходной? — Мам, я не могу, я же на работе… — пытается возразить Намджун. — Ну, считай, что я тебя замещаю, — смеется Сольхен. — Тем более, я так понимаю, там, за стеной, все равно нас контролирует твой отец, да? — Но… — Или ты боишься, что я, в случае чего, не смогу защитить Хосока? — Сольхен медленно поднимается с кресла и делает большой шаг к сыну.       И, Хосок не уверен, но, кажется, пока он наклонялся, чтобы поставить на журнальный столик опрокинутую вазу, Сольхен сделала что-то такое, в результате чего Намджун оказался лежащим на ковре, спеленутый рукавами своего собственного пиджака. — Никогда не говори мне, сын, что твоя мать не может кого-то защитить! — наклоняется к нему Сольхен, выговаривая эти слова прямо в его ухо. — Я смогла сделать так, что ты и твой отец дожили до этого дня и не ухайдокали друг друга, так что для меня невозможного мало! — Блин, ну мам, — Намджун смеется, уткнувшись носом в ковер, — ну все, все, я понял. Хорошо, оставлю вас вдвоем, ладно. Но с Джулией Мортимер, если что, будешь объясняться сама…       Сольхен усмехнулась как-то недобро, кивнула: — Как скажешь, сын, но помни: не я это предложила!

***

      Иногда студенты его факультетской группы сильно напоминают Юнги гусей.       Они постоянно в движении, мельтешат перед глазами туда-сюда, гогочут вразнобой, то и дело шипят друг на друга, иногда бьют крыльями. И, главное, все — преимущественно безусловно абсолютно все — источают опасность и агрессию.       И самый ненавистный гусак здесь — Ким Тэхён, на которого хочется не просто выставить рогатину из пальцев, а этой самой рогатиной пришпилить его к стене раз и навсегда. — Ты почему, придурок, не сказал мне, что она — преподавательница? — Кто? — Хуй в кожаном пальто, кто! — Юнги взбешен и расстроен предательством друга настолько, что его даже подташнивает. — Кто? — еще раз уточняет Ким Тэхён, пытаясь, кажется, детализировать образ детородного органа в верхней одежде. — Девчонка та, которой я в фойе нагрубил! — А-а-а, — Тэхён ржет настолько торжествующе, что ему бы вмазать, серьезно! — Ну да, между прочим, у нее ученая степень по философии. И она, ой, не особо уверен, могу ошибиться в деталях, но, подскажи мне, если я не прав, кажется, ОНА БУДЕТ ПРИНИМАТЬ У ТЕБЯ ЭКЗАМЕН ПО ФИЛОСОФИИ! — Бля…       У Юнги слов нет, если честно. И тот факт, что этот говнюк еще вчера все знал, потому что встречался с новым преподавателем (по стечению обстоятельств выглядящим как малолетка) в приемной отца и слышал, как ее принимали на работу, еще больше расстраивает его, поскольку козел и предатель. Тэхён, в смысле. Мог бы предупредить. — Будет тебе уроком, хён, — ржет предатель, козел и говнюк (в любой последовательности) и хлопает Юнги по плечу, — Удачи на философии!       И Юнги входит в аудиторию, пытаясь максимально уменьшиться в размерах, хотя ехидный Джин говорит, что больше, кажется, уже и некуда. — Ну ты и лошара! — комментирует хён вчерашний юнгин просак. — Рано или поздно это, впрочем, должно было произойти. Нельзя безнаказанно грубить людям. — Блин, чего делать-то? — Она, конечно, будет мстить, — кивает Джин. — А философия — не тот предмет, который можно тупо зазубрить, да? Это мы оба с тобой понимаем, как и остальное адекватное население земли. Остается только смириться с тем, что тебе придется ходить к ней на экзамен и унижаться минимум раз тридцать. Смирись, Мин Юнги. — Отвали, — фыркает Юнги и понимает, что доля истины в словах Джина есть. И, кажется, львиная доля. — Привет, — раздается за спиной сочный, но немного усталый голос Хосока. — Хосок? — удивляется Юнги, — Что ты здесь делаешь? — Вот, ты оставил, — мнется Хосок, протягивая Джину его синий блокнот с рецептами. — Человек, только что учивший меня быть повежливее с людьми, не собирается поздороваться с Хосоком, который благородно подбирает за ним забытые вещи и возвращает ему? — ехидничает Юнги, заглядывая Джину в лицо. — Сестренка человека полночи доставала его вопросами, когда мы пойдем к «Сёк-сёку», у человека есть право дуться, — отрезает, не глядя на Хосока, Джин, но блокнот забирает.       Хосок смеется и садится рядом, укладывая голову на стол и прижимаясь щекой к столешнице. — Не выспался? — понимающе кивает Юнги. — Ночь любви? — Ночь генеральной уборки, — поясняет откуда-то из-за спины Намджун и протягивает Хосоку стаканчик кофе, — Мама приезжала. — Оу, — кивает Джин, — Мама Сольхен? Ее многозадачность поражает.       Хосок вяло мычит в столешницу. — А помните…- начинает Юнги. — Не напоминай мне тот великий субботник в ее загородном доме, когда она пообещала нам попойку с барбекю, а сама припахала разбирать сараи… — останавливает его Джин жестом. — Справедливости ради, попойка потом все-таки была, — пожимает плечами Намджун и смеется. — Угу, только нас на ней не было, — смеется Юнги. — Лично я упал без задних ног, как только она объявила завершение хозяйственных работ. — Она тогда сказала, что не могла не воспользоваться бесплатной рабсилой, ее бы осудила вся история человеческих цивилизаций… — тоже смеется Намджун — Мама… — О чем вы говорили? — уточняет Джин, плюнув на свои мелкие яжматеринские обиды, потому что любопытство само себя не утолит. — Ты узнал о своей матери?       Хосок вздохнул. — Узнал, — он поднимает голову со стола и подпирает подбородок руками, чтобы он снова не упал на столешницу. — Но от этого как-то не легче. — Мне показалось, или у тебя поубавилось энтузиазма относительно всей этой истории? — качает головой Джин, аккуратно касаясь рукой рукава Хосока.       И Юнги с Намджуном таращат друг на друга глаза, выразительно вращая зрачками по этому поводу. Мол, смотри, чего творится.       Хосок опускает взгляд на руку Джина на своем рукаве, и Джин смущенно одергивает ее тут же. — Почему? — Хосок немного краснеет, ему хочется попросить, чтобы Джин руку вернул, потому что как-то вдруг сразу холодно. — Ну, поначалу ты пересказывал нам в подробностях все, что узнавал об отце и о своем рождении, а теперь все менее охотно говоришь на эту тему.       Хосок задумывается, укладывает голову на сложенные на столе руки. — Знаешь, — говорит он тихо, — у меня такое чувство, что чем больше я узнаю, тем больше начинаю бояться того, что узнаю. Это как иногда смотришь на горизонт и видишь, как где-то там, сквозь тучи, то ли полоски света, то ли струи дождя. Таким представляется мне будущее: чем ближе я к горизонту, тем меньше понимаю, что это: солнце или непогода. Иногда мне хочется просто остаться на месте и ничего больше не знать.

***

— Первое, что ты должен знать из всей этой истории, — говорила вчера Сольхен, натирая до скрипа зеркальное стекло в прихожей, — твоя мать очень сильно любила твоего отца. — Да, я знаю, — кивал Хосок, — мне рассказали ректор и инспектор Ким, что мама была влюблена… — Ты не понял меня, — Сольхен разговаривала чуть грубовато, но в уголках ее глаз светилась улыбка, поэтому Хосок постепенно расслаблялся, привыкая к манере общения этой странной женщины, мамы Намджуна. — Я говорю не о Джулии Мортимер. Джулия Мортимер была влюблена в твоего отца как кошка, это всем известно. Я говорю от твоей матери, Давон. — Разве? — Хосок задержал дыхание, — Разве… она не решила меня родить за деньги? Ну, чтобы заработать?       Сольхен вручила Хосоку синюю швабру на длинной ручке и указала на ведро с водой: — Давай, начинай драить палубу, юнга! Поначалу так и было, но потом… Да выжми же ты тряпку хоть немного! Боже, твоя Джулия не научила своего сына наводить порядок? — У нас на это была прислуга, — бурчал Хосок, выкручивая скользкую тряпку. — Но ты быстро учишься, это радует, — шлепала его по плечу Сольхен. — Ты прав, поначалу, когда Давон только сказала мне о своем желании выносить ребенка для богатенькой гейской пары, я попросила ее подумать хорошенько, потому что… ну, потому что я никогда не была такой прагматичной как Давон, к тому же, я тогда училась в Лондоне на психологии, так что очень хорошо могла себе представить, какие психологические сюрпризы может подкинуть Давон материнство. Но ее всегда было трудно убедить в чем-то. Она помычала мне согласно в трубку, но все равно поступила по-своему. — А потом? — А потом… Однажды она позвонила мне и сказала, что влюбилась. В твоего отца. Она рассказывала мне о нем часами, и когда я приехала после сессии навестить родных в Сеул, я всю неделю каникул провела у нее, и она трещала о твоем отце без умолку. Так что ты должен знать главное: твоя мать очень любила твоего отца и тебя, потому что ты был его ребенком, его плотью и кровью. Кто бы что тебе ни говорил, но ты — дитя любви, а не чистой коммерции. Не думаю, что кто-то из этих пафосных Кимов сказал тебе что-то подобное, да? Но, думаю, для тебя это важно, да?       Хосок присел на край дивана и задумался. Важно ли это для него? — Наверное, мне приятно было услышать это, — кивнул он наконец.       Сольхен попросила помочь перетащить длинный стол из гостиной поближе к люстре, установила кухонный табурет на него и скомандовала: — Свистать всех наверх! — Чего? — вытаращил глаза Хосок. — Наверх, говорю, карабкайся, — засмеялась Сольхен. — Люстру будешь протирать. С твоей любовью к уборке и с твоим навыками клиннинга я бы заменила эти вычурные плафоны на что-нибудь более современное… — Это мама выбирала, — возразил Хосок. — Ладно, ладно, молчу, — подняла руки Сольхен. — На, возьми дастер.       Пока Хосок орудовал длинной разноцветной пушистой штуковиной, Сольхен тщательно протирала поверхности от пыли, раскладывала по местам статуэтки. — Зачем тебе весь этот дизайнерский хлам? — уточняла она, передвигая очередную интерьерную модную штучку. — Не знаю, — пожимал плечами Хосок. — Наверное, для красоты… — Для красоты… — Сольхен вздохнула, — Здесь должны находиться вещи, на которые тебе было бы приятно смотреть каждый день, и они бы не успевали пылиться — так часто ты брал бы их в руки и рассматривал в очередной раз, что-то вспоминая и улыбаясь. Есть у тебя такие вещи?       Хосок помотал головой, но потом спохватился: — Да, пожалуй, есть…       Он ушел в прихожую, а потом вернулся с маленькой куклой в руках: — Вот, мне подарили это на новоселье.       Сольхен рассмотрела куклу, а потом торжественно установила ее на полку, предварительно сняв оттуда пару деревянных вазочек: — Вот, теперь она будет стоять здесь и напоминать тебе о том человеке, который ее подарил. Это ведь был приятный момент?       Хосок кивает, вспоминая, как Джин протягивал ему этот брелок-оберег, бормоча что-то про маму Чонгука. — Ну вот, и чем больше у тебя будет таких моментов, тем больше будет заполняться эта полка, и со временем она превратится в не просто полку, а в целую коллекцию важных и памятных для тебя вещей, и у каждой этой вещи будет своя история. Кто, ты говоришь, подарил тебе эту куклу? — Мама Чонгука. — Чон Мина? — Сольхен засмеялась. — Что ж, она всегда была умной женщиной.

***

      Что может заставить человека добровольно читать учебник по философии? Кроме перфекционистского сдвига по фазе или страха смертной казни, разумеется?       Юнги этого не понимал, не мог понять.       Тем более он не мог понять, что может заставить человека добровольно еще и сделать чтение учебников по философии собственной профессией.       И поэтому он смотрел со своего четвертого ряда амфитеатра в аудитории на эту мелкую преподавательницу по философии как на опасное насекомое, от которого не знаешь, какой пакости ожидать.       Да ее же из-за кафедры не видно! И сама это понимает: не заходит за кафедру на всякий случай. Видимо, чтоб не опозориться.       Хорошо, хоть джинсы сегодня сняла. В смысле, не надела… В смысле, ну, блин, хорошо, что она сегодня в платье. Так она хоть примерно на человека похожа, а не на малолетку. — Мин Юнги! — и произносит имя Юнги она как-то по-детски, его так младшая двоюродная сестренка звала, когда собиралась выпросить скейт покататься. — Мин Юнги! — да, вот так же, только еще тянула за рукав и немного висла. — Ты, блин, Юнги! — Джин негодует где-то на фоне размышлений Юнги, и приходится отвлечься. — А? — Тебя преподаватель зовет.       И бьет локтем в бок. Больно, между прочим.       Юнги смотрит в сторону большой белой доски, моргает недоуменно, а потом фокусируется на заинтересованном взгляде этой мелкой преподавательницы.       Между прочим, не только у преподавательницы взгляд заинтересован: вся аудитория таращится на Юнги, пока тот пытается сообразить, что этой мелкой… от него нужно. — Слушаю вас, — Юнги цепляет на лицо похуизм, который у него вместо сварочной маски — защитит от чего угодно. — Если бы вы нас слушали, Мин Юнги, — ехидно замечает преподавательница, — то уже отвечали бы на мой вопрос, а не хлопали глазами, как будто спросонок. — Мгмн… задумался… — Юнги почему-то, блин, краснеет! Он вообще обычно никогда не краснеет, если что, что началось –то сейчас? — Прекрасно, — кивает преподаватель. — Умение задумываться поможет вам, когда вы будете отвечать на мой вопрос: «Взаимосвязь этики и философии». Насколько я припоминаю, в вопросах этики вы у нас большой специалист, да? — Ты похож на помидор, — булькает где-то справа Джин, утыкаясь смеющимся лицом в рукав.       А то Юнги и сам не знает. Он, если честно, думал, что для смущенного румянца есть какие-то процентные пределы. Оказалось, нет.       Мелкая преподавательница машет рукой, мол, садись, горемыка, и просит ответить на вопрос письменно и принести на кафедру завтра, сдать.

***

— Второе, что ты должен знать из всей этой истории, — продолжала Сольхен, — это то, что ты лично никому ничего не должен. — В каком смысле? — не понимал Хосок, перестилая с помощью Сольхен широкую кровать в гостевой комнате. — Ну, я ведь не глупая женщина и понимаю, что для тебя, пацана, который всю жизнь думал, что никого у него на свете, кроме приемной матери, нет, вдруг обзавестись целым выводком знакомых, знавших твоих родителей и думающих, что имеют право вмешиваться в твою жизнь, — так себе ирония судьбы. — Сольхен уложила полотенца в шкафу аккуратными стопками, поправила край и задвинула створку двери. — Ну-ка, скажи мне, сколько уже людей сделали попытку рассказать тебе историю твоего рождения со своей точки зрения? — Если считать маму и этого… Гонсока… — Неважно! Главное, что если ты продолжишь в том же духе, то такие точки зрения начнут плодиться с геометрической прогрессией. — Да, наверное, вы правы… — Хосок загрузил в стиральную машинку последнюю партию белья и закрыл дверцу, — чем больше я узнаю о том, каким замечательным был мой отец, как его все любили, каким он был умным и талантливым, я…       Сольхен подняла на него глаза и посмотрела внимательно, ждала, что же скажет Хосок. Но тот продолжал молчать, не решаясь произнести вслух то, что чувствовало его сердце. — Тем более незначительным ты кажешься сам себе? — подсказала она, наконец, тихо.       Хосок вздрогнул, огляделся и попытался вернуться к безопасной теме уборки: — Так, что нам нужно сделать еще?       Сольхен подошла к нему близко-близко, положила руку на его плечо и сказала еще тише и как-то очень значимо: — Больше ничего не нужно, — и добавила уже громче и бодрее, — Сейчас запустим пылесос, и он со всем справится без нас. В конце концов, мы ведь в двадцать первом веке живем, да? Так что генеральная уборка объявляется оконченной! Поздравляю с боевым крещением, юнга! Можем с чистой совестью выпить кофе. Мой сын же не сломал еще твою кофемашину, нет? — Нет, — засмеялся Хосок, — Чимин строго-настрого запретил Намджуну подходить к бытовой технике, так что кофе я в состоянии сделать и сам. — Мне осталось сказать тебе только две вещи, Хосок, — вернулась к разговору Сольхен, когда они уже устроились за барной стойкой с кофе и наскоро испеченными шоколадными панкейками, рецепт которых Хосок записал маркером прямо на дверце холодильника («Никогда бы не подумал, что готовить так легко!»).       Уютная квартира сверкала чистотой и свежестью, и Хосок вдруг впервые ощутил себя здесь по-настоящему дома. — Какие? — он отхлебнул кофе и отправил в рот половинку панкейка, щедро политую кленовым сиропом. — Ну, во-первых, у тебя есть бабушка, — Сольхен достала из кармана смартфон, полистала фото в галерее и развернула гаджет экраном к Хосоку. — Вот, бабушка Пак, мама твоей матери Давон — она жива, и, если ты хочешь, я могу познакомить тебя с ней.       Хосок смотрел на фотографию старой женщины со смутными чувствами: он не мог точно сказать, хочет ли он знакомиться с бабушкой Пак и впускать в свой мир еще один чужеродный элемент. И, главное, захочет ли бабушка Пак впустить в свою жизнь человека, по вине которого, пусть и невольной, она потеряла свою единственную дочь. — Может быть, она ненавидит меня? — Хосок поднял взгляд на Сольхен. — Может, есть смысл спросить это у нее? — пожала плечами Сольхен. — И какая вторая вещь? — Хосоку стало как-то неуютно, он даже поежился: ощущение, что сейчас он услышит что-то неприятное, пронзило его болезненно и тягуче. — Я ненавижу твою мать — вот вторая вещь, — выдала Сольхен и посмотрела на Хосока так мрачно, что он весь сжался на своем стуле и замер. — Твою мать Джулию Мортимер. — Что она вам сделала? — у Хосока пересохло в горле, он лихорадочно начал шарить взглядом по столу в поисках своего телефона, вспоминать, где на кухне расположена тревожная кнопка. — Она? — Сольхен рассмеялась. — Она меня даже не знает, мы и не встречались с ней никогда. Впрочем, одно другому не мешает.       Хосок почувствовал, как холодеют его пальцы. Он видел, какая ненависть плещется во взгляде этой странной женщины. Тяжелая, черная как нефть, казалось, что она вот-вот и перельется через линию роста ресниц. И единственное, что чувствовал он — это был страх, липкий и холодный, как пот, противно омывающий душу. Кто знает, а вдруг эта женщина пришла сюда, чтобы убить его во имя мести Джулии Мортимер. Хосок не знал, за что можно так ненавидеть его мать, но видел в глазах этой женщины, что можно. — Вы и меня ненавидите тоже? — выдавил он еле слышно, испуганно тараща глаза на Сольхен.       А Сольхен вдруг… рассмеялась…       Так тихо, очень по-доброму. — Дурачок, — она потрепала Хосока по макушке ласково. — Ну причем же тут ты? Я готова убить всех этих дяденек и тетенек, которые наперебой рассказывают тебе историю твоего рождения, историю твоих родителей, и все ждут от тебя, что ты возьмешь и станешь частью этой истории. Ты — Чон Хосок, мальчик, у которого высший балл по всем предметам в школе, аллергия на пыльцу и давняя мечта прокатиться на мотоцикле. Студент Сеульского национального, не до конца определившийся в том, кем он хотел бы стать и как строить свою жизнь… Чон Хосок — красивый и талантливый, которому, кстати, обязательно стоит попробовать себя на танцполе, потому что с такой грацией и харизмой прямая дорога — на сцену. — Откуда вы…? — Хосок был ошарашен, он слушал, что говорит Сольхен, и не мог отделаться от чувства, что пропустил в ее словах важное звено, и теперь не понимает, что и откуда взялось, — Откуда вы… столько знаете про меня?       Сольхен вздохнула. — В день твоего рождения я села в самолет в Лондоне, чтобы выйти в Инчоне и стать твоей крестной. Давон сказала, что это должна быть только я. Что только я смогу защитить ее ребенка, если с нею что-то случится. Я вышла из самолета в Инчоне и попала на похороны. Похороны подруги и ее неслучившейся любви. Я помню этот красивый белый зал, наполненный цветами. Я помню людей, которые плакали, много студентов твоего отца. Я помню родителей Давон у гроба своей дочери. И помню, как они сказали, что ребенок тоже не выжил. Я очень хотела стать крестной матерью этому ребенку, и у меня отняли даже шанс попробовать.       Я смотрела на людей, которые находились у двух гробов, и не могла понять, почему нет гроба ребенка. Там не у кого было спросить: там было много людей, разбитых горем всмятку. И там никому даже в голову не пришел этот вопрос: почему нет ребенка. И, если его нет здесь, то где же он? И все эти люди были заняты тем, что любили и ненавидели друг друга. Я стояла в углу и наблюдала за ними. Я видела много чего, чего не забуду никогда. Я видела мужчину, у которого в глазах росло такое всепоглощающее отчаянье, что его хотелось обнять и прижать к себе и никогда не выпускать. Но этот мужчина, отодвинув свое горе куда-то на задний план, держал за руки женщину — трепетно, нежно, пытался успокоить ее как мог. И я смотрела на него и была очарована его самоотверженностью и преданностью. Наверное, именно тогда я влюбилась в отца Намджуна. — Инспектора Кима? — Да, — Сольхен кивнула. — Мы встретились чуть позже, когда они с Кимом посетили родителей Давон. Разговорились, познакомились. Начали встречаться. Но Джихун слишком любил Джулию Мортимер, хотя никогда не признавался мне в этом. Слишком любил, чтобы из нашей семейной жизни что-то получилось. Я ненавижу твою мать так, как только может ненавидеть женщина, у которой отобрали ее любовь. Наверное, так Джулия Мортимер ненавидит Чон Гонсока. В этой истории, Хосок-и, слишком много любви и слишком много ненависти. Наверное, поэтому она так грустно и закончилась. Но главное, что ты должен знать: это НЕ ТВОЯ история. Не твоя! И никто не имеет права манипулировать тобой, исправляя свои ошибки и осуществляя свои тайные мечты. — Иногда мне кажется, — задумчиво пробормотал Хосок, обводя кончиком указательного пальца резной орнамент на сахарнице, — что мой приезд в Сеул и встреча с моим неизвестным прошлым — что-то вроде экзамена. Но чтобы сдать его, нужно столько сил и веры в себя, что мне становится тоскливо, хочется все бросить и вернуться в Америку. — Выкинь из головы все эти глупости, Чон Хосок, — заявила жёстко Сольхен. — Самый главный экзамен в своей жизни человек сдает, когда открывает рот, родившись, делает первый вдох и издает свой первый крик: тогда весь его организм сдает экзамен на то, как он подготовился к жизни, насколько его легкие, сердце, кровь готовы к тому, чтобы жить в мире людей, дыша одним со всеми кислородом. Это самый главный, самый важный экзамен. Все остальные экзамены можно пересдать. Или забить на них, если не сильно надо. А этот, первый, уже не пересдашь. Тут или пан, или пропал. Если справишься с ним, то и со всем остальным тоже справишься.       Хосок засмеялся: — Ну, довольно доходчиво, да. Вот только… От ощущений все равно никуда не деться. Все эти люди смотрят на меня, и, мне кажется, думают: «Он совсем не такой, каким был Хосок», «Он хуже Хосока», «В нем нет и десятой доли таланта Хосока, ума Хосока, красоты Хосока». Мне кажется, что они смотрят и видят во мне его. Иногда они и сами так говорят. — Поэтому тебе так нравится Джин? — вдруг спросила Сольхен. — Потому что ты для него — только ты, и с самого начала это было так, да? — Господи, да откуда вы столько обо мне знаете? — выдохнул ошарашенно Хосок. — Ну правда, есть вещи, о которых я… — Милый мальчик, я столько лет выслеживала своего мужа, учась у него же делать это профессионально, что вполне могла бы подрабатывать частным детективом, если бы потребовалось, — засмеялась Сольхен. — Я знаю о тебе гораздо больше, чем ты знаешь о себе сам. Да это не так уж сложно, если честно. Вся твоя жизнь — под куполом охраны и служб безопасности. Мой сын находится рядом с тобой двадцать четыре на семь. Я бы назвала твою мать параноиком, но что-то мне подсказывает, что у нее есть достаточно оснований так тебя беречь.       За окном была уже глубокая ночь, когда Сольхен собралась уходить. — За стенкой отец Намджуна уже все ногти себе изгрыз на обеих руках, пытаясь понять, о чем же таком мы с тобой тут беседуем, — засмеялась она, обуваясь в прихожей. — Ложись скорее спать, пусть это престарелый детектив уже вздохнет с облегчением. — Хорошо, — засмеялся Хосок. — Не представляю, как смогу высидеть завтра все занятия и не уснуть. — Эй, студентов не бывает без бессонных ночей! — Сольхен снова потрепала немного хулигански его макушку. — У тебя есть мой номер телефона. Подумай, о чем я тебе сказала, и прекрати уже, наконец, выслушивать истории о чьей-то чужой жизни. Займись своей собственной. Я улетаю в Лондон в воскресенье. И если вдруг ты надумаешь встретиться со своей бабушкой, я с удовольствием тебя с ней познакомлю. Просто дай мне знать.