Черная вдова

— Мин Юнги! — у преподавателя Юн улыбка на пол-лица и яростное желание поговорить, обсудить вчерашнее во взгляде.       А вот у Юнги ничего такого нет. Ни во взгляде, ни в душе. Потому что чего тут разговаривать? Пусть, вон, со своим Квон Джиёном разговаривает. — Мин Юнги, — пыхтит где-то за спиной. Догнала все-таки. Вот, неугомонная! — Да подождите вы, как нехорошо заставлять девушку бежать за вами! — Вы не девушка, — бурчит Юнги. — Вы — преподаватель. А я на пару опаздываю. — Никуда вы не опаздываете, — госпожа Юн обижается немного, но воодушевление не спадает, глаза блестят восторженно. — Я хотела вам рассказать, что Квон Джиён… — Не надо, — нервно выдает Юнги. — Не надо рассказывать. Я отработал — он заплатил, что тут рассказывать?       И Юнги снова разворачивается и шагает к аудиториям, всем своим насупленным видом показывая, что, мол, вот такой вот я грубиян, держитесь-ка подальше. — Очень жаль, — вздыхает где-то за спиной эта писклявая мелкая преподавательница. — Жаль будет, если Пак Чимин упустит такой шанс, и все из-за вашего упрямства. — Чего-о-о-о-о? — выныривает из-за своей стойки в приемной кафедры вышеупомянутый Пак Чимин. — Я только что слышал свое имя в одном предложении со словами «шанс», «упустить» и «упрямство», и я уже готов начать злиться.       Юнги вздыхает и останавливается. — Ладно, чего там у вас? Вообще-то, мои друзья — это запрещенный прием. Особенно те друзья, у которых есть вооруженный муж. — Намджун мне не муж, — смущается Чимин. — Пока…       Госпожа Юн дико краснеет, закатывает глаза и… — Короче, замолчите, прошу вас. А то я забуду, что мне велели передать. Квон Джиен хочет сделать из вас проект. Из вас двоих. На неделе он созвонится с каждым, чтобы обсудить детали. — Ему понравилось? — от резких взмахов чиминьих ресниц со стойки кафедры едва не разлетаются многочисленные стикеры. — Не то слово! — восторженно булькает госпожа Юн. — Он сказал, что ТАКОГО он вообще никогда в жизни не видел. Именно так, с ударением на «ТАКОГО». Надеюсь, вы оба согласны поработать? — Лично я согласен сразу на все максимально! Даже если меня потом продадут в рабство! — Не думаю, что до этого дойдет, — хихикает госпожа Юн и переводит взгляд на молчащего все это время Юнги, — А вы, Мин Юнги? Согласны?       Юнги не совсем понимает, о чем его спрашивают.       Он, кажется, почти ничего не слышал.       Конечно, только что было сказано что-то очень важное.       Во всяком случае, судя по раскрасневшейся чиминофизиономии.       Но Юнги, убей его, не сможет воспроизвести, что именно, потому что…       У нее родинка на шее.       Как раз там, где шея переходит в плечо.       И кожа светлая-светлая, через нее венки просвечивают.       А когда она говорит, когда пожимает плечами, эта родинка прячется в маленькую впадинку ключицы, как будто ныряет в белесый туман. И если она чуть-чуть наклоняет голову, то солнечный луч, украдкой пробравшийся сквозь неплотные жалюзи, подсвечивает вставшие тонкие волоски у основания шеи, и они из черных превращаются в золотые. Как такое может быть? — Что? — переспрашивает Юнги, с трудом отводя взгляд от спрятавшейся снова во впадинку родинки, — что? — Эй, ты слушал вообще? — тычет кулаком в плечо Чимин. — Вы согласны, Мин Юнги? — Согласен, — кивает Юнги. Надо будет потом все-таки спросить, на что именно.

***

      Надо будет потом все-таки спросить, да.       Тэхён никогда не думал, что наблюдать за кем-то вот так, исподтишка, настолько увлекательно. Он бы и не стал, если бы внезапно не понял, что этот новый и какой-то пока не до конца знакомый Чонгук требует совершенно другого с собой обращения.       И стал наблюдать. И надо будет потом спросить у Намджуна, есть ли у него прибор ночного видения, потому что очень хочется, чтобы наблюдения и ночью тоже не прекращались.       Чонгук внезапно заиграл другими гранями.       Тэхён наблюдает с самого утра, прячась за колоннами в фойе, за резкими поворотами коридора.       «Хён, ты где?» — вспыхивает на экране.       «Я сегодня у зубного, в универ, наверное, не успею» — врет, немного краснеет, и гасит экран.       И смотрит, смотрит.       И столько лиц внутри этого одного, такого родного и такого незнакомого.       Вот скулы очерчены резко, взгляд пристальный, будто пригвождает к полу. Девчонки затихают рядом, когда он такой. Следят за каждым движением, за каждым взмахом ресниц. Строгий, но благородный, как супергерой. В его присутствии не пошалишь, но ради этого чувства безопасности в его объятиях можно и притихнуть, и не отсвечивать рядом с таким серьезным брутальным Чонгуком.       Но вот сквозь надменно прикрытые ресницы мазнуло искрой озорство. Девчонки отмирают, а с гукова лица слетает невесомой шелухой ледяная изморозь: на горизонте появился смешливый Чимин, и Чонгук расплывается улыбкой, такой знакомой и родной, что уже кажутся детскими глупостями все эти мысли о незнакомце. — Хён!       Этим звонким «Хён!» Чонгук, словно тумблером, включает в себе Гукки. Детская кроличья улыбка растворяет остатки надменности и супергеройства, и высветившегося внезапно мягкого флаффного малыша хочется тискать и любя душить в объятиях.       Тэхён не против, он бы легко справился с этим тремя Чонгуками. И даже строгого супергероя смог бы как-то… приручить? Но… есть еще четвертый. Четвертый Чонгук.       «Нет, не успею, сегодня меня в универе не жди» — набирают подушечки пальцев на экране, почти не глядя. Не глядя, потому что четвертого Чонгука можно уловить только в одно мгновение, когда он опускает взгляд на экран и видит, от кого сообщение.       В этот момент челюсти стискивают рвущуюся наружу улыбку, крылья носа расправляются и слегка трепещут, словно предвкушают что-то сладкое, и Тэхён видит, даже отсюда, издалека, с третьего яруса галереи, как вздымается обтянутая футболкой чонгукова грудь, как поджимается живот, как… Тэхён все эти видимые свидетельства нахлынувших внезапно воспоминаний и ощущений узнает по одному ему только известным приметам. Ему, и Чонгуку. Потому что у Тэхёна они такие же.       Потому что теперь у них с Чонгуком одна тайна на двоих.       И что с этим делать, Тэхён не знает.       Поэтому пока наблюдает издалека.       Пока что-нибудь не придумает.

***

      Джулия наблюдает исподтишка, смотрит, как в глазах сына загорается два солнца сразу, улыбается, а потом понимает, что загораются они в ответ на чей-то голос в телефоне, и… вот тогда становится немного… грустно?       Хосок слушает, прижимает трубку к уху плечом, вытягивает из шкафа очередную рубашку из мягкого трикотажа. Только ее сын умеет носить эти ужасные вещи так, словно они созданы были ради него одного.       Джулия знает свои плюсы и минусы, слабые и сильные стороны, стороны рабочие и те, что никому показывать нельзя. А у Хосока таких нет. Ни слабых, ни сильных. Они все сильные. Иногда Джулии кажется, что он идеален.       Если тому, кто на другом конце телефонной связи зажигает в глазах ее сына два таких ярких солнышка, тоже так кажется, то Джулия, пожалуй, готова Хосока отпустить. Наверное. Но это не точно. — Хосоки? — Я в универ, мам. Сокджин оставил здесь свой блокнот. Ничего, если он зайдет?       Джулия пожимает плечами: — Это твой дом, ты здесь хозяин. — Но… ты, ведь, не против?       Хосок чувствует в голосе матери странные провоцирующие нотки и останавливается на пороге. — А если бы я была против? — Джулия вздергивает подбородок и смотрит на сына, чуть прищурившись. — Ты бы отказал Сокджину?       Хосок замирает. И солнышки в его глазах гаснут разом. Так неожиданно и так обреченно, что даже в комнате, кажется, становится сумрачно. — Прости, — поспешно добавляет Джулия. — Конечно, я не против. Тот, кто по-настоящему тебя любит, никогда не заставит тебя выбирать. Прости. — Если бы ты была против, я бы просто взял блокнот с собой и завез Сокджину после универа, — вздыхает Хосок. — Я просто очень не люблю выбирать. Я выбирать не умею. Всегда хочется оставить себе все варианты.       Джулия заливается хохотом: — Боже, ты всегда таким был! У тебя было четыре одинаковых Паддингтона, совершенно одинаковых! — Мишки? — Да, не помнишь? Просто ты не мог выбрать. Тебе казалось, что, если ты выберешь одного, остальные трое обидятся. Пришлось забрать домой всех.       Хосок улыбается и краем глаза наблюдает, как уже внушительно подросший гремлин Мони карабкается по спинке дивана, норовя стянуть на пол дорогой шарф матери. — Мони! — шипит Хосок. — А ну-ка брысь! Пожалуйста…       И тут же присаживается на корточки, чтобы убедиться, что у гремлина не слишком обиженный вид. — Твои дети будут из тебя веревки вить, — складывает руки на груди Джулия. Потом осекается, кидает взгляд на блокнот, оставленный Джином на барной стойке, и поясняет: — Если они у тебя, конечно, будут… — Конечно, будут, мам, — смеется Хосок, машет от двери и переключает внимание на охранника. — А в детстве ты говорил, что у тебя никогда не будет детей, — шепчет Джулия, когда за Хосоком закрывается дверь. — Потому что ты не хотел, чтобы твои дети остались одни, если вдруг с тобой что-то случится.

***

      Джихун наблюдает за своим сыном исподтишка, и думает, что следовало сделать все вот это вот пораньше. Так что он вполне понимает, почему Намджуну так смешно.       А Намджуну смешно невыносимо. Его отец вызвонил из законного выходного и вот уже два часа не выпускает из гардеробной, допрашивая на предмет того, что именно из его давно устаревшей одежды ему к лицу. — Пап, ты на свидание, что ли, собрался? — смеется Намджун. — Чего на свидание-то сразу? — фыркает отец куда-то в стопку сложенных тренировочных штанов. — Просто решил сменить стиль… — Ну, конечно, — кивает Намджун, и, не в силах сдержать ехидные ямочки на щеках, добавляет: — Двадцать лет не менял, а тут вдруг решил. Просто так. Ладно, конспиратор, собирайся, поедем в магазин. Будем покупать тебе новую одежду. — Чувствую себя внутри старинной сопливой мелодрамы про проститутку, — хмуро отворачивается отец.       Намджун хохочет и выпихивает отца из гардеробной, на ходу отвечая на звонок. — Намджуни, — верещит в трубку Чимин, — только представь себе, Квон Джиен…       Ким Джихун провожает взглядом сына и нерешительно топчется на пороге собственного дома. Наверное, и правда, настало время меняться. Наверное, нужно, поменяться так, чтобы Джулия взглянула со стороны и вдруг… увидела совсем другими глазами? Пусть это будет совсем новый Джихун, не тот, который думал, что у него совсем не было шанса. А тот, который хотя бы попробовал.       Джихун смотрит на сына, на смеющиеся щелочками его глаза, на то, как каждая пора на коже его лица светится полноценным разрешенным счастьем, и думает, что, наверное, он и в подметки своему сыну не годится. Потому что сын, он… хотя бы попробовал?

***

      Сокджин наблюдает исподтишка, как Хосок выскальзывает из дома, садится в машину … Сокджин сказал, что зайдет попозже, и все думал, как же это сделать, как решиться, но вот это вот хосоково «Если вдруг меня не будет дома, я предупрежу охрану, а ключ оставлю внизу» — это вполне себе выход для таких трусов, как Сокджин. — Мони! — напоминает Джинхо, выкручивая влажную ладошку из крепкой ладони брата. — Стой спокойно, я помню, — брат сегодня необычно строг, так что Джинхо, на всякий случай, умолкает. Ей только не совсем понятно, зачем нестись с автобуса на автобус, перепрыгивать с ветки на ветку метро, чтобы потом, у самой цели, замереть как трусливая курица.       Джинхо знает, какими бывают трусливые курицы. Когда они с воспитателем ходили в зоопарк, мальчишки кидали курочкам кусочки булочки, и одна была очень трусливой. Долго стояла, пристально смотрела на хлеб и все не решалась подойти. Неудивительно, что перед самым ее носом всю еду склевали другие куры, те, что посмелее. Это было в те далекие времена, когда Сокджин еще не продал фотоаппарат и всюду фотографировал Джинхо. Сейчас он тоже иногда фотографирует, но фотоаппарат был красивый.       Тогда взрослый мальчик, стоящий у самой клетки, сказал, что это — трусливая курица. И Джинхо запомнила навсегда, что быть трусливой курицей значит остаться голодной. — Пошли, — вздыхает брат и решительно шагает на пешеходный переход.       Джинхо наблюдает за братом исподтишка.       Потому что он, ее Сокджинни, вдруг стал каким-то другим.       Наверное, все думают, что она слишком мала, чтобы что-то в этой жизни понимать.       Но Джинхо слышала, как Сокджинни плакал, когда думал, что она уже уснула. Раньше такое случалось часто, так, что постепенно Джинхо научилась узнавать по тому, как бьется сердце брата через пижаму, плачет он все еще или уже успокоился и уснул. Джинхо знает, как бьется сердце брата, когда он волнуется накануне экзамена. Знает, как стучит у него в груди, когда Джинхо сильно болеет, а Джинни за нее переживает. А совсем недавно сердце брата начало биться как-то по-другому. Джинхо пока не знает, что это за стук такой… незнакомый… Но со временем она это выяснит. И хотя говорить она пока толком не умеет, слушать она умела всегда.       Мягкие двери лифта раздвигаются, и Сокджин подносит магнитный ключ к красному датчику. — Сейчас мы заберем блокнот, раз уж Хосока нет дома… — бормочет Джин смущенно, и Джинхо кивает и крепче сжимает ладошку.       И ей хочется спросить, будет ли у них хотя бы минутка для Мони, но тут двери распахиваются, и на пороге возникает женщина. — Ох, — Джинхо присаживается и хлопает ладошками по щекам.

***

      Чонгук наблюдает исподтишка за тем, как за ним наблюдает исподтишка Тэхён.       И сначала он злился и думал, что весь этот детский сад пора заканчивать.       Но потом…       Потом решил, что, раз хён так хочет, почему бы не дать ему время.       И Чонгук стал наблюдать сам.       И засмотрелся.       Он никогда не замечал, что у Тэхёна на запястьях кожа такая нежная, что всякий раз, когда он стягивает с себя тяжелую кожанку, на запястьях остаются красные следы.       Он никогда не замечал, что у Тэхёна волосы над ушами, когда отрастают, начинают завиваться.       Не замечал, что его подростковые лопоухие уши уже давно перестали лопоушиться. Потому что хён стал больше, мощнее, его шея стала сильнее и толще, и уши уже не кажутся такими большими.       Не замечал, как меняется лицо хёна, когда он складывает губы, чтобы спросить: «Почему?». Кажется, в такие моменты все его детское, несмышленое, трогательное и беззащитное просвечивает через настороженный взгляд, горячее желание докопаться до истины и иррациональный страх услышать не тот ответ, на который рассчитывал.       Чонгук, как выясняется, многого не замечал.       Вот Тэхён появляется в самом конце тротуара и медленно топает вдоль кампуса, а легкий пустой рюкзак похлопывает его по спине при ходьбе. У него широкие джинсы и безразмерная толстовка, а взгляд — звезды подиумов, идущей сквозь толпу фанатов.       Нахальный, задиристый, бесстрашный до глупости и непокорный мальчишка.       Чонгук улыбается и, почти не глядя, набирает на экране текст, жмет «Отправить» и вглядывается в лицо Тэхёна, подошедшего уже совсем близко.       «Хён, если я не увижусь с тобой сегодня, я просто умру!».       Тэхён ощущает вибрацию, лезет в карман за телефоном, смахивает пальцем блокировку экрана и…       Вот оно!       То самое чувство, которое мерцает в глазах Тэхёна, и мерцало всегда, а тут вдруг прорывается, раздвигает в широкую неправильную улыбку губы, зажигает искорки на ресницах, сковывает дыхание.       Вот оно!       Чонгук знает это чувство.       Он наблюдает исподтишка за Тэхёном и улыбается тоже, потому что знает, чему сейчас улыбается Тэхён.       Потому что Чонгук сейчас улыбается тому же самому.

***

— Мне нужно твое везение, Чимини, — хлопает друга по плечу Хосок, дослушав историю о предложении Квон Джиёна и временном помутнении рассудка у Мин Юнги заодно. — И немного твоей решительности. — Не вопрос, — кивает Чимин, все еще улыбаясь, — Мне для друзей не жалко. А зачем? — Я решил познакомиться с бабушкой.       Хосок, кажется, выдыхает с облегчением, озвучив эту нелегкую мысль. — Вот, сказал. Теперь бы еще сделать.       Чимин пожимает плечами: — Ну, дело-то нехитрое. Купим подарок и пойдем. Ты же возьмешь меня с собой? — Понимаешь, — мнется Хосок. — Я бы не хотел сразу говорить ей, кто я такой. Хотел сначала как-то, не знаю, понаблюдать исподтишка, со стороны. Кто знает, как она на меня отреагирует? — Разумно, — кивает Чимин. — И я хотел бы побывать там без Намджуна, — поясняет Хосок. — Его вид напугает кого угодно, оружие и все такое… — Ты хочешь, чтобы я помог тебе сбежать из-под его надзора? — округляет глаза Чимин.       Хосок испуганно смотрит на него и осторожно кивает. — Ты… против? — Шутишь? — взвизгивает Чимин. — Всегда хотел тебе это предложить, но боялся, считал, что ты для этого слишком правильный. Хм, Намджуни безумно разозлится, когда узнает. — И ты не боишься? — скептически уточняет Хосок.       Чимин задорно качает головой, а потом наклоняется и обжигает хосоково ухо заговорщицким шепотом: — Намджуни, когда злится, — такой сексуальный…

***

      Джулия впервые в жизни не знает, как себя вести.       Потому что перед ней — лицо молодого парня, и оно такое, что воздух застывает под ребрами.       Потому что парень, кажется, испуган, и от этого глаза совсем большие и взгляд настороженный.       Джулия провела много дней своей жизни на съемочных площадках самых разных фильмов, но чувство, будто она оказалась внутри какого-то романтического и бессовестно красивого фильма о любви, испытала только сейчас. И продолжала бы испытывать, если бы откуда-то снизу, из-под ног, вдруг не раздался звонкий детский голосок: — Феофигий! Феофигий тётю, оппа, моли, ака асявися.       Джулия смаргивает и думает, что этот красивый романтичный фильм, кажется, еще и про туземцев, потому что не понимает ни слова из того, что было только что произнесено. — Извините, — смущенно бормочет парень. — Извините, я… — Хм, — Джулия отступает назад и опускает глаза, ловя на себе взгляд двух огромных как блестящие черные пуговицы на модном пальто, глазищ. — Хм, Сокджин? Хосок сказал, что вы зайдете, проходите, пожалуйста.       Сокджин краснеет еще больше, но Джинхо упрямо тянет его в квартиру, и ему ничего не остается, как сделать еще шаг. — Мони! — испускает Джинхо душераздирающий крик и тут же устремляется за диван, куда натренированный Мони поспешно линяет при виде гостьи. Кажется, все-таки успевает не совсем. — Я… — Джин все еще очень смущен, — просто я забыл… — Извини, — Джулия хватает Джина за руку, — я все поняла, блокнот, да, Хосок говорил… Что она только что сказала?       Джин замирает, хлопает ресницами, а потом очень аккуратно переспрашивает: — Кто? — Девочка, — мягко напоминает ему Джулия, и их разговор вдруг обрастает истинно заговорщицкими оттенками. — Джинхо? …Когда? — все еще не понимает Джин. — Когда я открыла дверь, — Джулия улыбается мягко, но ощущение собственной неполноценности в вопросах восприятия человеческой речи на слух ее все еще беспокоит. — Она что-то сказала. Я не поняла. — Не помню, я… — Джин растерянно пожимает плечами, — но если это важно… Джинхо!       Вместо Джинхо из-за дивана раздраженным фырчанием отвечает Мони, но потом все-таки выползает и основной персонаж происходящего. — Иди сюда, повтори, что ты сказала у двери? — Джин присаживается на корточки и пытается привести прическу Джинхо в более-менее приемлемый вид. — Феофигий! Феофигий тётю, оппа, моли, ака асявися. — Да, вот, — кивает Джулия. — Вот что она говорит? — Она говорит: «Фотографируй тётю, смотри, какая красавица!». — Да, — кивает Джинхо и снисходительно наблюдает за тем, как на ее глазах настороженное незнакомое лицо тети вдруг расцветает всепоглощающим умилением, а к ногам Джинхо падает еще одно преданное человеческое сердце.