Черная вдова

      В кабинете Квон Джиёна прохладно до онемения пальцев на ногах. — Люблю холод.       Чимин кивает понимающе. — В холоде люди лучше сохраняются, — хихикает смущенно. — И мысли, — кивает Джиён. — Мысли особенно. Здесь порой бывает жарковато… А где же ваш партнер Мин Юнги? Я послал за ним машину, уже должен быть.       И тут же в приоткрытую дверь доносится знакомый ворчливый голос: — Ох, нихера ж себе у вас тут роскошества! — Мин Юнги, — презентует Чимин, разводя руками, мол, прошу любить и не жаловаться.       Юнги кивает хозяину кабинета по привычке мрачновато и усаживается рядом с Чимином.       Воцаряется молчание.       Квон Джиён рассматривает сидящую на диване парочку пристально, немного со смешком в глазах. — Думал начать не с этого, но суровый вид Мин Юнги не оставляет мне выбора, — произносит он, улыбаясь вдруг неожиданно язвительно, так, что Чимин очевидно напрягается. — Просто, чтобы между нами не было недопонимания.       Юнги смотрит на него исподлобья, мысленно вспоминая последний раз, когда у него в жизни была драка, потому что по этой смазливой физиономии уже хочется съездить. За одну только эту улыбочку. Авансом, так сказать. — Юн Ынчжи … — произносит Квон-пиди, делает паузу, наблюдая, как меняется лицо Юнги, и с удовлетворением эту смену эмоций констатируя. — Причем тут она? — сразу же ощетинивается Юнги.       И эта его реакция очевиднее всего доказывает, что наблюдения и выводы Джиёна верны.       Надо будет с Сынхена сотку стребовать. Точно, пацан влюблен по уши. — Думаю, мы с вами оба знаем, причем, — смеется Джиён. — Ынчжи может многого не понимать и не замечать, но меня не проведешь.       Чимин переводит глаза от одного к другому, не все понимая, но делая свои какие-то выводы. И то, как заливается краской Юнги, сдает студента Мина с потрохами. — Я очень благодарен ей за то, что она познакомила меня с тобой, Юнги, — вдруг переходит Квон-пиди на «ты». — Но работа — это работа, и личное не должно стоять поперек твоей карьеры и моего бизнеса. А пока что плохо скрываемая ненависть в твоих глазах намекает как раз на подобные возможные проблемы.       У Юнги, честно сказать, уже есть огромное желание встать и выйти отсюда, и гори оно все синим пламенем. Чимина только жалко: пацан нацелен на успех, и тут явно неплохим шансом маячит. Грубо говоря, Юнги раньше жил без славы и сейчас проживет, а Чимин талантливый, ему только нужен небольшой старт, и в этом Юнги может ему помочь. И Юнги поможет, пусть этот Квон хоть рот себе порвет в ухмылках своих ехидных.       И, видимо, все эти мысли у Юнги на лице крупным курсивом высвечиваются, потому что Квон Джиён с улыбкой продолжает: — Так что давай, Юнги, договоримся на берегу. Ты можешь совершенно спокойно подкатывать свои яйца к Ынчжи, потому что мы с этой девочкой знакомы настолько давно и настолько близко, что выливали друг другу на голову содержимое наших горшков. Неоднократно.       Она мне как младшая сестренка. Я ей — как брат. И именно как брат я гарантирую отсутствие любой конкуренции со своей стороны. И как брат же гарантирую оторвать тебе те самые яйца, если ты ее обидишь. Надеюсь, я ясно сформулировал? — Предельно, — кивает Юнги, чувствуя, как мурашки на спине под рубашкой перед тем, как разбежаться, замирают и восхищенно аплодируют. Этот Квон Джиён, безусловно, хорош хоть и мудак. — Тогда предлагаю неофициальную часть нашей беседы считать закрытой. Перейдем к основному вопросу.       Чимин не выдерживает и прыскает себе в рукав. — Что такое, Чимин-ши? — Впечатляет, — качает Чимин головой. — Ну, у меня есть нечто еще более впечатляющее. Ваш творческий тандем вызвал бурную реакцию в профессиональных кругах. Мои коллеги растаскивают видеозапись вашего выступления с кастинга на цитаты, бурно обсуждают и наводят на меня порчу на всякий случай, чтобы переманить вас к себе. Поэтому я решил их опередить. Я предлагаю вам контракт. Вашей паре. Именно в том формате, в котором вы выступали. Импровизация как основной концепт. — Ого, — вздыхает Чимин. — Я не уверен, смогу ли я повторить такой подвиг. Юнги, я думаю… — Юнги, я думаю, не уверен тоже, но в этом-то вся и фишка. И зритель не будет уверен. Каждый раз, когда вы будете выходить на сцену, уверен зритель не будет. И от этого ему будет только интереснее. Этакое живое воплощение творческого реалити-шоу нон-стоп в вашем лице.       Чимин с Юнги замирают. Трудно себе даже представить, что имеет в виду Квон Джиён. — Я вам больше скажу, — продолжает Джиён, — я могу гарантировать, что если вы согласитесь на мое предложение, то уже сегодня, выходя из этого здания, вы дадите свои первые автографы. — Да ла-а-а-адно, — скептически тянет Юнги. — Спорим? — оборачивается к нему Квон-пиди. — На тысячу вон? — Спорим, — задирает запальчиво подбородок Юнги. — Чимин, разбей, — Квон-пиди хватает за руку Юнги своей прохладной тонкой ладонью.       Чимин хихикает и шлепает ладонью сверху.       Квон Джиён оборачивается и нажимает пару кнопок на пульте, большой монитор начинает светиться заставкой Youtube. — Смотрите, сейчас я покажу вам фокус. Видите, это ваше видео с кастинга. Оно еще не запущено. Видите эти цифры? Это количество пользователей, которые хотели бы его посмотреть. А вот эти цифры — это та толпа человек, которая поставила публикацию на уведомление. Я не могу запустить это видео, пока не получил вашего принципиального согласия. Ну как?       На стол перед парнями ложатся голубоватые листы с условиями контракта. — Изучайте пока, — кивает Квон Джиён. — Я принесу кофе.       Он улыбается суровой физиономии Юнги, кивает Чимину и выходит из кабинета, аккуратно притворив за собой дверь. — Ну что? — поднимает глаза от своего стола у окна Сынхен. — Молись, хён, — выдыхает господин Квон. — Помнишь, когда меня в детстве занесло на кастинг YG, что мне сказал Ян? — Что пойдет к тебе домой и будет валяться в ногах твоей матери до тех пор, пока она не подпишет контракт? — Ага, — Джиён кивает и залпом выпивает стакан ледяной воды из кулера. — Надеюсь, сегодня утром ковер в моем кабинете чистили особо тщательно, потому что я готов примерно на то же самое. — У тебя все получится, — улыбается Сынхен.       Он поднимается из-за стола, потягивается сладко, расправляя плечи, и подходит немного вразвалочку к Джиёну. — У тебя все получится, — прикасается рукой к выбритому затылку Джиёна, чуть подается вперед и мягко касается его губ своими, всего на секунду, но достаточно, чтобы Джиён задохнулся от нежности. — Ты самый лучший.       Уши Джиена немного розовеют, он мягко отвечает на поцелуй, так же, едва касаясь губ, и выдыхает: — Мы сделаем этих пацанов легендами, хён. А они сделают легендами нас. — Итак? — Джиен входит в кабинет с дымящимися чашками на подносе как раз в тот момент, когда Чимин заканчивает телефонный разговор с Намджуном. — Вы получили нужные консультации? — Мы отослали фото контрактов юристу, он их изучил, — поясняет Чимин, — и нас все устраивает. — Особенно количество нолей в последней цифре, да, — кивает Юнги. — Мы ценим своих артистов, — улыбается Джиен. — Ну, а теперь фокус.       Он кликает мышкой, и на мониторе открывается страничка Youtube. — «Видео опубликовано» — зачаровано выдыхает Чимин. — И что теперь? — Следим за цифрами, — кивает в сторону монитора Джиен. — «Только что Чимин и Юнги согласились подписать контракт с нашей компанией» — читает Юнги подпись под видео. — «Прямо сейчас в здании компании мы выпьем кофе за наш будущий успех». Эй! Это читерство! — Именно так, — кивает Джиён. — В нашем деле все построено на читерстве, индустрия такая. Привыкай. И, кстати, ты проспорил мне тысячу вон. — Еще не проспорил, — мотает головой Юнги.       Джиен подходит к окну и смотрит вниз, где у центрального входа в здание уже начинают собираться люди с телефонами и камерами. — Проспорил, — кивает он. — Ой, — вдруг пищит Чимин и тычет пальцем в экран. — Смотрите!       Цифры просмотров под видео сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее начинают мелькать, увеличивая число. — Итак, друзья, даю вам месяц на все про все: уволиться со своей работы, завершить дела, ремонты, переезды и прочее. Через месяц начинаем трудиться в полную силу. С поправкой на вашу учебу, разумеется. Это святое.       Мальчишки кивают. — Менеджер Сынхен отвезет вас домой, — Джиен берет со стола папки с подписанными контрактами, протягивает два экземпляра ребятам, а остальные кладет себе на стол. — И удачи с Ынчжи, Юнги. Ты ей нравишься. Только я тебе ничего не говорил, а то она оттопчет мне мозг. — Господи, Юнги, ты даже ничего не отрицал насчет госпожи Юн, — заливается Чимин смехом, едва они входят в лифт. Тут же следом заскакивает менеджер Чхве, и Юнги ничего не отвечает, только слегка краснеет. — Это капитуляция, — чуть понизив голос, констатирует Чимин. — Полная. — По шее тебе сейчас будет капитуляция, — бурчит Юнги. — Ты берега-то не путай, мелкий. — К сожалению, с момента подписания вами контракта наша компания полностью отвечает за вашу безопасность, в том числе и относительно друг друга, так что по шее никакой капитуляции не получится, увы, — смеется менеджер Чхве. — Ой, да этот нахалюга в вашей защите не нуждается, — фырчит Юнги. — У него муж — киллер. — Не киллер… — начинает привычно Чимин. — Что? — менеджер Чхве смотрит на Чимина пристально. — Оу, а вот насчет личной жизни… Это… надо будет обсудить…       Лифт останавливается, и они проходят через холл к выходу, но менеджер Чхве тут же резко делает шаг назад и оттесняет мальчишек к стойке администратора. — Стоять! — и тут же просит охранника вызвать сопровождение. — Народу на улице больше, чем мы планировали.       Юнги неверящими глазами смотрит на то, как не меньше сотни разномастного народу, в том числе и представителей прессы, толпится у перил и на внешней парковке, и мотает головой: — Я туда не пойду. — Придется, мой золотой, — улыбается Сынхен. — Привыкай.       И Чимин с Юнги дрожащими руками дают свой первый… первый десяток автографов.

***

— Мам, почему ты смотришь на меня, как будто я неизлечимо болен? — грустно улыбается Тэхён.       После его слов «Я, кажется, влюбился в Чонгука», мама вдруг замолчала и не сказала совсем ничего. Просто медленно встала, убрала посуду со стола в раковину и села на место. А потом посмотрела на сына с такой невыразимой тоской, что Тэхёну стало не по себе. — Ох, сынок… А Чонгук? Чонгук… он… отвечает тебе взаимностью?       Тэхён пожимает плечами, и в его улыбку еще добавляется грусти. — Он привык считать меня другом. Мне кажется, он и сам не знает, как на это правильно реагировать. Просто не хочет, чтобы наша дружба прекратилась. А она уже, кажется, прекратилась, мам. Чонгук так и сказал, что не знает, как теперь со мной разговаривать.       Мама вздыхает.       Тэхён, кажется, понимает все, что сейчас замерло в маминых глазах. Впрочем, а какой реакции он ожидал? Наверное, он был к этому готов. Наверное. — Ты не бойся, мам. Я тебе просто рассказал, чтобы ты знала. Я никаких неудобств вам с папой и мелким не доставлю. Я все понимаю… я… прости меня, мамочка…       И у Тэхёна слезы в глазах, он даже взгляд на маму поднять не может. Кто же знал, что ее замечательный Тэхённи когда-нибудь так сильно ее расстроит? — Дурачок, — вдруг доносится мамин ласковый голос через ватные слезы, от которых стучит в ушах и давит в горле. — Дурачок. Влюбиться — это счастье. Многие люди в нашем мире проживают всю свою жизнь, так и не полюбив. Или так и не решившись признаться в своем чувстве. Влюбиться — это… А уж когда влюбляешься в друга, это и вовсе подарок судьбы.       Тэхен поднимает глаза: — Правда, мам? — Ну конечно, — кивает мама. — Неудобства он нам не доставит… Какие неудобства? — Ну… мы ж в Корее живем, здесь это… осуждается и вообще… Папина работа, у него могут быть непри…       Мама встает из-за стола, отходит к холодильнику, разворачивается, опираясь спиной на высокую белую дверцу. — Твой папа — благородный и честный человек, сын, — говорит она вдруг очень строго, — который любит своих детей больше жизни. И, если нужно будет для их счастья, то в задницу пойдет и его работа, и общественное мнение, и вся Корея дружно стройными рядами.       Тэхён аж рот приоткрывает от удивления: мама никогда при детях так не выражалась. — Но я о другом…       И то, что возвращается мамин ласковый тон, портит Тэхёну настроение еще больше. — Ты должен понимать, что своими чувствами ты берешь ответственность не только за себя, но и за Чонгука тоже. Я буду молиться, чтобы твои чувства были взаимны. Но если это будет не так, пообещай мне, что не позволишь разбить себе сердце. И Чонгуку тоже.       Тэхён открывает рот, чтобы что-то сказать, но его останавливает телефонный звонок. — Юнги? — недоуменно отвечает он и кивает маме, мол, понял, принял, а затем выходит в коридор. — Эй, мелкий, ты там не занят? — как-то преувеличенно бодро вещает в телефон Юнги, — мне твоя помощь нужна. — Я могу, — кивает Тэхён. — Тогда подваливай в универ, нужно мне помочь разгрести завалы. Я с работы увольняюсь. — Почему? — у Тэхёна аж дыхание перехватывает. — Так внезапно? — Да вот, — невозмутимо хрипит в трубку Юнги, — решил завязать с оседлой жизнью, закинуть на плечо гитару и пойти бродячим музыкантом по свету искать славы. — Ты играешь на фортепиано, хён, — хихикает Тэхён. — Во-первых, на гитаре я тоже играю, — возражает сварливо Юнги, — во-вторых, ты что, думаешь, я рояль на плечо не закину? — Думаю, не закинешь, — откровенно ржет Тэхён. — Не стоит недооценивать своего хёна, — веселится Юнги. — В крайнем случае Чонгука попрошу.       Тэхён замирает на секунду. — Так ты придешь? — Да, конечно, — кивает Тэхён экрану телефона. — Скоро буду. — Ну и молодец, — доносится с того конца телефонной связи.

***

— Ты уже придумал, что скажешь своей бабушке? — уточняет Чимин, встречая в универе Хосока. — Завтра Намджун поедет к отцу, они будут генералить дом. Не представляю, что в итоге выйдет, потому что у Намджуна всегда в бытовых вопросах получается обратный эффект. Можем поехать завтра. — Давай, завтра, — кивает Хосок. — Я скажу маминому водителю, что задержусь в универе до вечера, и поедем туда на такси, да? — Ты не сказал маме, что собираешься познакомиться с бабушкой? — Говорил, что когда-нибудь… Просто я не хочу, чтобы она сидела и думала, что вот именно сейчас я — там.       Чимин качает головой. Конечно, он понимает, о чем думает Хосок. Иногда не веришь словам человека только потому, что знаешь, что в его глазах — совсем другой ответ, видишь его и понимаешь, почему он не хочет произносить это вслух. — Я думаю, что мама в итоге поймет, — неопределенно кивает Хосок. — Ладно, тогда я закончу дела на кафедре и тебе позвоню, да? Сегодня я все равно не освобожусь пораньше: курс Джина сдает модуль, так что придется торчать тут до вечера. — А? — при имени Джина Хосок немного напрягается и чуть краснеет. — Джинни страшно нервничал, — добавляет Чимин, хитро поглядывая на Хосока. — Уже три раза в «штаб» ходил покурить. Что-то у него там не получается… Вон, опять в ту сторону направляется, бедолага.       И Хосок смотрит, как в конце коридора мелькает знакомая рубашка Джина, и просто знает, что должен пойти туда.       В «штаб».       И даже не успевает придумать, что и как он скажет, и зачем вообще туда придет, но ноги уже несут его по коридору.       И у Чимина хватает такта не хихикнуть ему вслед.       Когда приоткрывается дверь туалета, и в дверном проеме показывается чуть взъерошенная солнечная макушка Хосока, Джин, почему-то, не удивляется. Как будто что-то внутри него уже давно и точно знало, что это произойдет.       Рано или поздно, конечно, они должны были встретиться. Лицом к лицу после того самого вечера, который до сих пор рваными моментами прошивает Сокджина насквозь. Он много думал, ворочался перед сном в кровати так, что Джинхо, шлепая босыми ногами по полу, приходила и предлагала Джину лекарство.       Знал бы Джин, какое лекарство ему нужно…       Свою болезнь Джин изучил вдоль и поперек, перепробовал разные средства, и теперь остается только со стороны наблюдать за ее хроническим течением. Как ее назвать? Хроническая вера в любовь? В то, что это сразу и навсегда? С тяжелыми симптомами доверия и неконтролируемого желания сдаться сразу на милость победителя?       Почему-то шутки об этом есть только про девочек. Те, в которых «он ей только улыбнулся, а девчонка уже мысленно выбрала для их будущих детей вуз и профессию». Джин недалеко ушел, если честно. Потому что каждый раз… каждый гребанный раз какое-то неугомонное существо внутри него верит… безоглядно, иррационально верит, что вот сейчас — это навсегда.       Конечно, это болезнь. Хроническая и подлая, как аллергия. Когда единственным действительно эффективным будет только держаться подальше от аллергена. Просто не подходить. Просто не влюбляться. Не смотреть на кого-то с этой точки зрения. Вообще.       С Хосоком так не получается.       Он как солнце, за которым хочется тянуться, в сторону которого хочется поворачивать голову. Которому хочется крикнуть: «Посмотри, у меня плотно задернуты шторы, фольгой заклеены стекла!», а оно хохочет и все-таки пробирается своими трепетными лучами в самые узкие щелочки и разрушает тишину и холод.       Он настырный той странной навязчивостью, которая делает людей счастливыми. Когда улыбаешься от одной только мысли о том, что вся эта навязчивость — тебе. Только тебе одному. И от этого хочется плакать от счастья.       И вот он входит в этот пыльный всеми забытый туалет, смотрит из-под челки настороженно, будто боится, что его оттолкнут, отмахнутся от него, а во взгляде — решимость такая, что понимаешь: никуда он не уйдет. Не оттолкнется. И останется. И вот что это? Опять дурацкая джинова хроническая? Или, вдруг, в этот раз это как раз оно и есть? — Привет, — хрипло кивает Хосок.       Джин смущенно мнет в руках неподкуренную сигарету, кивает. И не отвечает только потому, что горло сжалось, а щеки вспыхнули так одновременно, что даже виски заболели. — Привет, — Джин находит в себе силы ответить и прячет сигарету в пачку. — Чимин говорит… — начинает Хосок, делая осторожно шаг ближе. Как щенок, который не знает, погладят его сейчас или пнут.       А Джин стоит как щенок, которого били и не раз, и ни разу не гладили, и даже шага не делает. И где-то на задворках замершего на секунду сознания смеется мысль, что если легкие сейчас не расправятся, не оправятся от шока и не начнут вдыхать, наконец, полной силой, то Джин красиво и романтично рухнет в обморок. Получится эпично. — …говорит, что у вас модуль… - продолжает Хосок и делает еще шаг вперед, — и я зашел пожелать удачи…       Он смотрит еще более настороженно, и у Джина, наверное, взгляд сейчас строгий — как всегда, когда он нервничает. — Пожелай, — тоже хрипло выдыхает Джин, глядя, как разъезжаются тонкие хосоковы губы в несмелой улыбке, и как еле заметная родинка вдруг становится нежно-молочно-шоколадной на натянутой кромке губы. И Джину бы улыбнуться про себя и пошутить, что не помнит, целовал ли он эту родинку тогда, в душной темноте клубного коридора, но вся проблема в том, что Джин точно помнит, что целовал. Именно ее, эту родинку, и целовал тогда Джин. И хотелось плакать от того, как долго ее поцеловать хотелось. — Удачи… тебе… — Хосок смотрит странно, краснеет, кажется, расстраивается, наверное, думает, что не вовремя и, пожалуй, стоит уйти, и вот, еще минута, и он напридумывает себе что-то из ряда «а вдруг Джин здесь кого-то ждал» и «вдруг Хосок — не тот, кого Джин хотел бы видеть».       Старая голубая плитка на стенах туалета рикошетит солнце по пыльным зеркалам. За оконным стеклом покачиваются от ветра ветки старого дерева, и тени перебегают по стенам, открывая доступ солнечным лучам к тонкой коже на хосоковой шее. Пятна света, словно получив разрешение, перескакивают с груди на шею, взбираются дальше, на подбородок, подбираются к губам, и…       Джину приходится сделать такой широкий шаг, что он почти прыгает к Хосоку, чтобы успеть раньше. Раньше солнечного луча поцеловать эту родинку на кромке губы.       Хосок вспыхивает, ахает, температурит одно мгновение и вновь потухает, расслабляясь и приникая к мягким губам Джина. Куда его тонким розовым полумесяцам тягаться с полными и мягкими джиновыми губами в настойчивости и доминировании?       Кажется, что Джин целует его сразу всего, что губы — это только предлог, и что у Джина в планах — укрыть губами всего Хосока сразу. И Хосок не сдерживается и мягко стонет в эти плотные губы, как будто давая на то свое согласие.       От Джина пахнет специями, немного ванилью, кажется, и, совершенно точно, гвоздикой, и Хосок слизывает эти запахи с джинова лба, когда Джин спускается поцелуями к тонкой коже в открытом вороте рубашки. Хосок слышит, как дыхание становится частым и прерывистым, только не знает, чье это дыхание — его или Джина, или, может, они уже дышат в унисон? — Спасибо, — отстраняется Джин.       И смотрит на Хосока смущенно и как-то… обреченно, что ли? Будто сдался сам себе в каких-то своих сомнениях или страхах?       И Хосок начинает говорить. Как всегда в таких случаях, когда не знает, куда девать смущение, начинает говорить. Тараторить заполошно как сорока, периодически забывая дышать: — Я хочу пойти с тобой на свидание. Пригласить тебя на свидание, знаешь? Я знаю, ты будешь говорить, что у тебя совсем нет времени, и что тебе нужно на работу, но мы подумаем и обязательно найдем немного времени, правда? Даже если ты совсем-совсем не сможешь, я придумаю пикник в беседке у твоего кафе, и у нас все равно получится свидание. Пусть коротенькое, пусть оно длится всего лишь как перекур, но оно все равно будет. Ты только не отказывайся сразу, ладно? Мы можем устроить свидание днем, когда Джинхо будет в садике. Можем пойти в кинотеатр или в парк, куда ты захочешь. Или можем просто пойти на берег реки и проваляться на газоне, глядя на воду, чтобы ты мог отдохнуть… Или, знаешь, мы можем взять Джинхо с собой, и тогда пойдем, куда захочет она, а мы просто…       Хосок замолкает, делает небольшой шажок назад и говорит как-то тихо, осторожно, как сдувшийся шарик: — Куда угодно давай пойдем, а? Просто вместе побыть. А?

***

      Тэхён заглядывает в кабинет приемной кафедры, когда за окном уже сгущаются сумерки. Мысленно ругая себя за то, что не догадался позвать еще кого-нибудь с собой, он натыкается глазами на стопки папок на полу, и ругает себя еще больше, потому что папок много. — О, мелкий, пришел? — раздается за спиной хриплый голос Юнги. — Молодец. Давай, заходи. Я сгоняю в магазин, попробую раздобыть побольше коробок, чтобы сгрузить туда свои личные вещи, а ты пока все эти папки расставляй по шкафам.       Тэхен кивает, и ему, вообще-то, хочется расспросить Юнги о встрече с Квон Джиеном и вообще причинах такой спешки (не то чтобы ему Чимин, не рассказал, конечно) (по дороге сюда во всех подробностях, иначе это был бы не Чимин), но Тэхёну хочется услышать версию Юнги.       Но Юнги некогда страшно, времени в обрез, поэтому он впихивает Тэхёна в кабинет и срывается по коридору. Потом, правда, возвращается: — Слушай, я закрою тебя, чтобы вдруг никто не обнаружил. Сам понимаешь, кому попало тут нельзя, так что… Чтоб мне не влетело под конец работы…. — Да без проблем, хён, — ржет Тэхён. — Если я захочу в туалет, я просто поору в окно, и меня спасет прекрасный принц, взобравшись по моим косам в окно…       Но Юнги не дослушивает и защелкивает дверь. И потом его шаги удаляются по коридору. — Так-с, — вздыхает Тэхён, разглядывая папки, — ну, привет… — Привет, — доносится вдруг приглушенно из-за стеллажей в углу.       И Тэхён сначала видит сияющие и немного настороженные черные глаза Чонгука, а потом и все остальные его части, тоже буквально сияющие какой-то бесстрашной радостью. И Тэхён понимает, что попался.