Черная вдова

      Первое, о чем объявляет Джин, когда их с Хосоком, смущенных и растерянных, Джулия выставляет за дверь, полноформатно захватив внимание Джинхо припасенными заранее игрушками и плененным в пределах кухни Мони, это: — Я, кажется, впопыхах забыл выключить дома свет…       И смотрит на Хосока.       А Хосок за последние пару минут успел: — смутиться, покраснеть основательно и побледнеть полномасштабно (попробуй тут не побледнеть-покраснеть, когда мама мимоходом напоминает беречь себя и «не забывать о безопасности везде и во всем»), — фыркнуть и многосерийно обидеться (что он, маленький, что ли? Ну куда это годится — на свидание ходить с охраной, а?), — печально вздохнуть и так же печально задержать дыхание (на свидание они пойдут все-таки с охраной. И счастье Хосока, что Намджун в отпуске — если бы на свидании рядом все время маячил Намджун, то это было бы вдвойне более смущающим), — а потом еще напряженно поразмышлять, куда же им с Джином следует отправиться на свидание.       И поэтому он оглядывается на маминого телохранителя, который ждет распоряжений, стоя поодаль, и выдыхает: — Мы едем к тебе?       И звучит это так двусмысленно, что краснеют оба.       Но ехать приходится, и на заднем сидении автомобиля они поначалу замирают как примерные суслики старшего школьного возраста, сложив руки на коленях и не касаясь друг друга, вытянув спины.       А потом Хосок чувствует, как его ладонь аккуратно накрывает ладонь Джина. И улыбается.       Квартира Джина встречает их настоянным на повседневной жизни домашним уютным запахом, и Хосок только успевает вдохнуть его, как губы Джина тут же накрывают его, погружая в легкое тепло дыхания.       Хосок не знал, как много счастья может доставлять поцелуй. Теперь он знает, потому что губы Джина, там, где касаются, зажигают тысячи мелких оголенных нервов, и Хосоку представляется, что его губы светятся в полумраке коридора, а потом все эти светящиеся частицы растекаются по всему телу, разнося с собой приятную теплую негу. В поцелуе нет приглашения к сексу, он не учащает дыхание. Джин как будто просто делится нежностью, которой скопилось так много, что на одних губах она просто не помещается, ее надо дарить еще кому-то.       Хосок хватается за воротник джиновой рубашки, тянет его к себе и сам проявляет настойчивость, будто давая понять, что ему хочется чего-то еще, чего-то большего, правда, он и сам пока не знает, чего именно, но совершенно точно, чтобы поцелуй не прекращался как можно дольше.       За входной дверью раздается покашливание маминого телохранителя. — Эм, — отстраняется Джин и улыбается смущенно, — я не могу…. Не когда он стоит там, за дверью, и догадывается, чем мы здесь занимаемся.       Хосок не сразу вспоминает про оставшегося за дверью телохранителя, но потом кивает.       Раз Джину от этого некомфортно, он может это понять. — А свет я, действительно, забыл выключить, — кивает Джин в сторону освещенной спальни. — Чем мы займемся? — Хосок дожидается его в прихожей, опершись на стенку и трогая кончиками пальцев горящие губы, — я имею в виду, ну, мы же на свидании? Я хотел пригласить тебя… Я подумал, что мы могли бы пойти в кафе. Или даже в ресторан… Знаешь, где можно… Или, может, я бы мог… пригласить тебя… — Послушай, — вдруг Джин смущается еще больше и как-то нерешительно чешет затылок, — а ты можешь… ну… никуда меня не приглашать…       Хосок смотрит непонимающе.       У Джина смущение какое-то осторожное, словно он пытается его спрятать за беззаботностью. Но Хосоку кажется, что он знает это выражение лица у Джина. Видел уже однажды. — Может, мы просто… — продолжает Джин, — …мы можем просто…. Погулять?

***

— Как это больше не работает? — студент Мин стоит в дверях деканата и мнет в руках пластиковую папку с проектом по философии. — Да, госпожа Юн Ынчжи уволилась сегодня, еще утром уволилась, — качает головой декан, — ох, какая неожиданность для кафедры. Тц-ц-ц, какая необязательная девушка. Вот так и бери в штат молодых специалистов — один ветер в голове. — Почему? — Юнги, кажется, немного хрипнет, — у меня же… проект же я не сдал… Почему уволилась?        И вспоминается ее смущенный взгляд под дрожащей челкой и: «…Но я не о том хотела поговорить, я…» и грубое юнгино: «А я — о том… закрыть этот долг и забыть про вашу философию». — Ей предложили другую работу, — вздыхает декан, — гораздо более высокооплачиваемую, чем можем предложить мы, видимо. Во всяком случае, я слышал, как на кафедре обсуждали, что на такую зарплату любой бы клюнул. А за проект вы не переживайте, преподаватель Кан возьмет ее часы и доведет ваш курс.       У Юнги перед глазами стоит маленькая худая фигурка госпожи Юн, ее рубашка эта дурацкая… Как же так? — Юнги-оппа, - подскакивает к нему сзади Содам, — ты не видел Тэхёна? — Какого Тэхёна? — Юнги, кажется, сейчас не понял бы, о каком Тэхёне речь, даже если бы ему предъявили фото. — Ким Тэхёна, друга твоего, — хихикает Содам. — Зачем тебе он? Иди уроки учи, — отфыркивается Юнги, постепенно приходя в себя. — Я уже выучила, — обиженно тянет Содам, — и мы не в школе. Поговорить хотела.       Юнги отмахивается от нее и уходит в сторону кафедры. Проект по философии надо все-таки сдать. — Он всегда такой грубый, этот Мин Юнги, — возмущается подруга Содам, ободряюще похлопывая девушку по руке. — Ничего, мы сейчас найдем Тэхена, я видела его, кажется, на улице возле корпуса библиотеки. Ну что, ты не передумала? — Нет, — качает головой Содам. — Ты же сама сказала: наше счастье — в наших руках. Проявлю настойчивость. В конце концов, может, он просто и сам не осознает, что мы с ним — прекрасная пара. Надо его подтолкнуть к этому. Пойдем.       Юнги оглядывается на хихиканье студенток и входит на кафедру.       И встречается на пороге с выходящей госпожой Юн. — Вы уволились! — выпаливает он ей в лицо, не успевая подумать толком, — а как же мой проект?       Госпожа Юн краснеет, молчит, пытаясь обойти Юнги на пороге. В руках у нее коробка, заполненная каким-то личными вещами. Юнги разглядывает дурацкую розовую кружку, лежащую боком поверх остальных вещей, цепляется взглядом за угол деревянной рамки сертификата и молча стоит, не давая ей пройти. — Студент Мин, проходите, пожалуйста, — зовет его преподаватель Кан откуда-то из глубины кишащей людьми кафедры, — кладите свой проект в общую стопку, вот, здесь работы вашего курса. Я посмотрю, как будет возможность…       И госпожа Юн, воспользовавшись минутной заминкой, прошмыгивает мимо Юнги вместе со своей объемной коробкой.       Юнги растерянно кладет папку на стол преподавателя, вяло отвечает на какие-то вопросы завкафедрой, и когда выходит в коридор, госпожи Юн там уже нет.

***

— Я боюсь за тебя, — шепчет Намджун, прижимая к себе раскрасневшегося, потного Чимина, нащупывая его выпирающие позвонки на пояснице.       Чимин улыбается.       Он привык к таким вот откровениям Джуни во время секса. Намджун становится во время близости таким открытым и беззащитным, что Чимин весь до самой макушки заполняется счастьем при одной только мысли о том, что таким своего Джуни видит только он. — Ну что ты, малыш, — шепчет Чимин ласково, вздрагивая от ощущения Намджуна внутри себя, проглатывая сдавленный стон и двигаясь вразрез ритму сбитого дыхания, — ты же никогда… ах… никогда ничего не боялся… — А теперь боюсь, — признается Намджун.       Он укладывает Чимина на спину, нависает над ним, опираясь на руки, и продолжает настойчивые движения, пристально всматриваясь в глаза своего парня, чтобы не упустить ни одну эмоцию. — Ты всегда можешь уволиться и стать моим телохранителем, — улыбается Чимин и запрокидывает голову, выставляя напоказ плавные линии красивой шеи, сливочную кожу, поблескивающую капельками пота в свете настольной лампы.       Под этой сливочной кожей по горлу прокатывается низкий стон, и Намджуну кажется, что он видит, как все эти звуки рождаются где-то там, внизу, поощряемые частыми мерными толчками, впрыскиваются в тело Чимина с каждым поступательным движением и поднимаются по венам к самому горлу, а потом перекатываются по горлу как хрустальные шарики, бьются друг от друга, сталкиваются и фонтаном звука вырываются наружу.       Чимин всхлипывает, его влажная кожа на шее натягивается, открывая для поцелуя маленький острый кадык, а потом распахивает глаза так широко, словно старается впитать наслаждение и ресницами тоже, поймать его полностью.       И Намджуна уносит горячей волной куда-то вверх, навстречу чиминовым распахнутым ресницам. — Не могу, — расстроенно выдыхает Намджун, когда падает, достигая кульминации одновременно с Чимином. Ложится рядом на кровать и обнимает рукой вздымающуюся грудь Чимина, пытающегося восстановить дыхание. — Это неправильно и непрофессионально, и я не смогу сохранять трезвость мысли и хладнокровие рядом с тобой. Всегда. — Тогда тебе остается только довериться тому огромному страшному японцу, которого ко мне приставили, — смеется Чимин, подвигаясь ближе и устраиваясь клубочком в его руках. — Он крутой. Правда, все время мрачный и неразговорчивый. — Эта толпа… — вспоминает Намджун и вздрагивает. — Она ведь может быть опасной, Чимини. Я однажды видел, как… — Я помню, помню твой боевой опыт, когда вы охраняли этого китайского актера… — Да. — Да. Со мной все будет в порядке. Обещаю.       Намджун снова вздыхает и поднимается с кровати. — Подожди, Джуни… — тянет Чимин. — Нам… надо поговорить…       Намджун напрягается. Что-то во взгляде Чимина есть такое, что подсказывает, что разговор будет неприятным. — Мы беседовали с Квон-пиди… — начинает Чимин и весь как-то съеживается на смятых простынях, сразу становясь хрупким, маленьким и беззащитным. — И он сказал… не знаю, как сказать тебе… — Ты можешь сказать мне все как есть, малыш, — садится рядом Намджун. — Мне кажется, ты расстроишься, — у Чимина на глаза наворачиваются слезы, и у Намджуна нехорошее предчувствие внутри разбухает как комок рисовой лапши. — Возможно, — кивает Намджун, стараясь проглотить этот болючий плотный комок, — возможно, я расстроюсь, возможно, даже рассержусь, но это не повод утаивать от меня хоть что-то. — Короче, — выдыхает Чимин, набираясь решительности, — Квон Джиён сказал, что нам следует оставить наши отношения втайне. Ну, это нужно для моей раскрутки и так далее… — Втайне — так втайне, — кивает Намджун.       Что ж, этого следовало ожидать, конечно. — Хм, — Чимин мнется, тянет, — но проблема в том, что… в университете мы не особо скрывались, помнишь? Все и так все знали, поэтому…       Намджун суровеет на глазах, у него спирает дыхание, и по его сжимающимся кулакам Чимин понимает, что вот-вот грянет буря. — … поэтому мы должны расстаться, так? — договаривает Намджун тихо.       Чимин поднимает на него испуганный взгляд: — Что? Нет, конечно, что ты, Джуни! — Или хотя бы сделать вид, что мы расстались, так? — улыбается Намджун расстроенно. — Этот шоубизнес…       Чимин не знает, что сказать. Он просто откидывается головой на подушку и смотрит остановившимся взглядом в потолок. — А как предлагает поступить Квон-пиди? — Намджун отворачивается. У него на душе муторно и терпко, нехорошее предчувствие заполняет его до отказа и мешает нормально дышать, стучит в висках и разливается тревогой по всему организму. — Он предлагает обсудить варианты… и, он считает, что хорошо бы мне начать встречаться, на людях, разумеется, с какой-нибудь девушкой из его агентства… понимаешь, чтобы отмести все подозрения… потому что лучше уж образ бабника в индустрии, чем… — Я понял тебя, Чимини, — кивает Намджун и встает. — Я в душ. — Джуни, — тянется за ним Чимин, — подожди… Ты обиделся, да? Скажи мне? Ну, хочешь, я все брошу и откажусь от этого контракта, а? — С ума сошел? — круто разворачивается Намджун. — Ты об этом мечтал, сколько я тебя знаю. Неужели ты думаешь, что я позволю из-за своих каких-то переживаний бросить все, к чему ты так долго шел? — Но ты для меня важнее, Ким Намджун, — Чимин встает на кровати на колени и обнимает Намджуна за талию, прижимается щекой к его животу, — важнее, понимаешь? — Я никуда не денусь, успокойся, — смеется вдруг Намджун. — Мы все сделаем как надо, ладно? Если нужно, расстанемся красиво и со спецэффектами на глазах у изумленной публики, а потом вернемся домой разными дорогами и снова будем вместе. В конце концов, поиграем в шпионов, будет весело.       И только в глазах его мерцает что-то, отчего становится понятно, что весело не будет.

***

      Джин с Хосоком бродят по улицам Собинго, любуются на мост Бапо, пока не оказываются среди низких неаккуратных домишек частного сектора в Йонсангу. Метрах в ста позади них крадется автомобиль охраны, делая вид, что прогуливается. — В этом районе вырос Намджун, — кивает Джин на изрисованные граффити беленые заборы. — Потом, когда его родители разошлись, они с отцом переехали в новый дом, а мать уехала за границу. Он этот район как свои пять пальцев знает.       Хосок с интересом разглядывает кирпичные двухэтажные домики, тесные крохотные магазинчики, и взгляд его то и дело натыкается на старинные беленые известью домишки, как будто замешкавшиеся здесь на пути из прошлого века, да так и оставшиеся, сдавленные со всех сторон более новыми и дорогими домами.       В его телефоне булькает оповещение, и он рассеянно разблокирует его пальцем, проверяя. И глаза его округляются. — Что такое? — спрашивает Джин, не решаясь заглянуть в телефон через его плечо. Но ему тревожно, ему не хочется, чтобы эта прогулка заканчивалась, даже если причиной тому будет какое-то важное сообщение. — Представляешь, — улыбается Хосок. — Намджун как-то вбил мне в карту адрес моей бабушки Пак, и вот сейчас геолокация просигналила, что я рядом с этим местом. — Твоя бабушка живет где-то рядом? — Джин сжимает в руки теплую ладошку Хосока. — Не хочешь зайти? — Прямо сейчас? — Хосок немного напрягается, сжимает большую ладонь Джина в ответ. — Н-не знаю… Я вообще-то собирался, но… Вот так просто прийти? А вдруг она не захочет разговаривать? Выгонит меня? — Не попробуешь — не узнаешь, — смеется Джин. — Не бойся, я с тобой.       И от этих слов так на душе тепло, что Хосок решается.       Домик бабушки Пак — как раз из тех, затесавшихся из прошлого века. Небольшой, аккуратненький, со старым забором и чудесным садиком на заднем дворе. Каким чудом ей удалось сохранить приусадебный участок в таком тесном застроенном старом районе — непонятно, но он есть: качает цветами гибискуса, кивает хризантемами, манит едва заметной тропинкой в обход дома.       На звонок никто не выходит.       И Хосок уже было решает, что, видно, не судьба, но Джин звонит еще раз, и откуда-то из-за дома доносится поспешное: — Иду я, иду, ноги-то ведь больные, пока доберусь…       Джин смотрит на Хосока с беспокойством: — Волнуешься? — Немного, — кивает Хосок, — сильно. Может, не говорить ей, кто я?..       Хёнсан выворачивает из-за угла очень неожиданно. Хосок, конечно, внимания не обращает, но Джин-то знает его джип как свои пять пальцев. Поэтому определяет, чей автомобиль так настороженно притормаживает, сразу же, в первую секунду. А во вторую секунду сталкивается взглядом с черными и злыми глазами Хёнсана. — Привет, — склоняет Хёнсан ехидно голову к плечу, оглядывая Хосока с ног до головы. Хосок улыбается так холодно, что Хенсан мог бы всерьез сэкономить на морозильнике. — Добрый день, — кивает Хосок. — Значит, срочные дела? — еще ехиднее уточняет Хенсан уже у Джина. — Это вот они, да? Он, в смысле? — Я не обманывал, — Джин покраснел сильно, как человек, уличенный в чем-то очень плохом, — мне в самом деле вечером некуда… Джинхо… не с кем…       Хосок осторожно поднимает глаза на Джина и замирает: такой растерянный вид совсем не красит его красивое лицо, искажает улыбку, делая ее остро-виноватой. У Хосока сердце сжимается смотреть на такого Сокджина. — А сейчас? — откидывает голову на подголовник Хёнсан, — Сейчас есть, с кем? Вижу, что есть. Мог бы и сейчас прийти поработать, да? Но ты сказал, что днем… важные срочные дела…       Хёнсан чувствует, что вот-вот и переполнится ощущением горячего горького предательства. Почему он считает это предательством, Хёнсан старается не думать.       Джин позвонил и предупредил, что сегодня не сможет выйти на работу, потому что не с кем вечером оставить Джинхо. И теперь вот он гуляет здесь, держит за руку этого… как там его…        Все стискивает в груди и болит, хочется ударить кулаком по баранке руля и взвыть. Но статус владельца кафе, конечно, не позволяет. Остается давить в груди колючие всхлипы и просто смотреть на Джина, на его смущение, на его… он ведь просто не хочет больше приходить к Хёнсану… в кафе… да? Просто больше не хочет? Несмотря на то, что ему все так же постоянно нужны деньги, несмотря на то, что Хёнсан… то есть, работу в Сеуле найти не так-то просто, и Хёнсан всегда… а Джин все равно не хочет… — Эй, — вдруг раздается звонкий голос откуда-то из-за изгороди, — мальчики! Входите, входите. Я уж вас заждалась.       Хосок замирает и смотрит на Джина, забыв уже про Хенсана и вообще обо всем, что только что происходило на этой узкой улочке, потому что…       Джин понимает, почему. И растерян не меньше.       Намджун, что ли, предупредил? Да нет, ну не мог он…       Калитка отворяется и на улицу выходит старушка. Худенькая, бойкая, в спортивных брюках и белой футболке с кривыми надписями. В широкополой соломенной шляпе от солнца. И с испачканными землей перчатками в руках.       Она смотрит смеющимися глазами на Хосока, хватает его за рукав и почти затаскивает во двор, продолжая приговаривать:  — Думала, вы раньше придете. Никак не решались что ли? А вот и зря! Бабушка Пак не страшная…       Джин провожает взглядом впавшего в неловкий ступор Хосока, кивает Хёнсану, мол, видишь, реально, срочные дела у нас тут, и проходит следом.

***

— Тэхён-оппа! — Содам явно не жалеет голосовых связок.       Тэхён оборачивается на ее голос неохотно, но деваться ему все равно некуда: он обещал подождать Чонгука у электронной доски расписания. Приходится обернуться. — Привет, — счастливо щебечет Содам, подскакивая, теряя на ходу своих подружек, которые отпадают по пути как ступени ракеты, и вид у каждой из них при этом крайне заинтригованный. — У тебя уже закончились все пары? У меня — да. Давай, пойдем вместе? — Я не могу, — качает головой Тэхён, — я тут жду кое-кого…       Содам хватает его наманикюренными пальчиками за рукав, оттягивает, сжимает, кажется, нервничает. И Тэхён осторожно отворачивается: от Содам пахнет сразу всеми видами парфюма, и Тэхёну кажется, что, если она еще раз тряхнет в непосредственной близости от его лица своей источающей ядреный запах лака для волос (или чем там она волосы себе брызгает?) головой, он просто задохнется. — Ну оппа, — притворно хнычет Содам, — у меня есть к тебе очень важный разговор. О таком нужно говорить наедине…. Пойдем, а? — Давай, потом, — вяло отмахивается Тэхён. — Нельзя потом, — продолжает висеть на рукаве Содам, — нужно сейчас… Потом я не решусь… — Тогда говори здесь, — Тэхён уже начинает раздражаться. Поскорее бы уже пришел Чонгук. — Ну ладно, — вздыхает Содам, — хотя здесь совсем не романтично. — Знаешь, Тэхённи, я подумала… Все-таки, нам с тобой нужно попробовать еще раз. — Что именно? — Тэхён переводит, наконец, взгляд на ее лицо и смотрит с недоумением, как азартно поблескивают ее глаза. И вдруг нехорошее предчувствие наполняет его до краев. — Что попробовать? — Встречаться, конечно, — хихикает Содам и краснеет. — Мы так хорошо с тобой ладили, правда? Думаю, нам нужно попробовать снова.       Тэхён краснеет и испуганно отшатывается от доски с расписанием. — М-м-м… Содам, — он смотрит на замершую в ожидании девушку, и от того, как лихорадочно проступают на ее щеках красные пятна, понимает, как сильно ее обидит и разочарует сейчас отказ, — думаю, это плохая идея… — Почему? — Содам, кажется, ожидала такого ответа, потому что воодушевляется с новой силой, — вот Гоын говорит, что ты сейчас и сам в растерянности и не знаешь, что тебе на самом деле нужно. А вот сестра Гоын говорит, что многие пары тоже не сразу поладили, например, ее подруга со своим парнем с экономического… — Содам, — пытается мягко остановить ее словесный поток Тэхён, — послушай… Мы… ничего у нас не получится, понимаешь? — Почему? — вдруг как-то остро и зло спрашивает девушка. — Почему? У тебя уже есть кое-кто?       Тэхён замирает и не знает, что сказать. — У него уже есть кое-кто, — раздается вдруг за его спиной.       И он чувствует, как теплые и настойчивые руки Чонгука обнимают его за талию.       Вот так. На виду у всех.       В холле университета у самой доски с расписанием.       Содам вздрагивает, прослеживает взглядом, как чонгуковы руки обвивают талию Тэхёна, и вдруг румянец на ее лице исчезает, уступая место болезненной бледности: — Что? — У него уже есть кое-кто, говорю, — повторяет Чонгук строго. — Иди к подружкам, Содам.       И Тэхён, даже не оборачиваясь, может точно сказать, какое выражение сейчас на лице Чонгука: решительное, злое, настойчивое, выражение собственника, охраняющего свое. — Что ты делаешь? — еле слышно шипит Тэхён.       Содам смотрит внимательно, пару раз хлопает ресницами. — Так это все… правда? — вдруг вздрагивает она так крупно, будто ее передергивает от отвращения. — Все, что говорили про… вас… да?       Тэхёну уже больно от того, как давит на ребра затормозивший от испуга на выдохе воздух. Он молчит и просто смотрит на руки Чонгука, переплетенные у него на животе. Чонгук где-то там, за его спиной, тоже молчит. Но его молчание — другое. Настырное, упертое, злое. — Значит, правда, — отступает на шаг назад Содам. И вдруг лицо ее меняется, кривая улыбка искажает его, делая некрасивым. — Слышали, девочки? — говорит она преувеличенно громко своим этим раздражающим звонким голосом, так, что оборачиваются все, кто находится сейчас в холле у расписания, — у нашего ректора Кима сын — гей! — Что? — вздрагивает стоящая поодаль Гоын. — Гей? — раздается откуда-то справа. — Тэхён? Ким Тэхён? — Сын ректора Кима. — Представьте себе! — Сын ректора Кима — гей, слышали? — Ой, ну я не удивлена, к примеру. И с кем он? — А вот, с Чонгуком. — Опять эти сплетни, девочки… — На этот раз не сплетни… — А о чем вы, а? Мне, мне расскажите! — Какая жалость, этот Чонгук такой красивый… Тэхён, конечно, всегда был странный, но Чонгук… — Слышали, да? — Слышали…       Руки Чонгука на талии сжимаются так, что становится больно.