Черная вдова

— Мы не можем больше просить ключи у Хосока, — заявляет Тэхен, проходя с Чонгуком по территории кампуса к корпусу, в котором пустует уже несколько дней его комната. — Мне стыдно.       Чонгук, стараясь игнорировать перешептывания встречных студенток, сжимает ладонь Тэхена в руке и кивает. Хотя он так, конечно, не считает, и ему, кстати сказать, не стыдно, но раз Тэ так говорит, то лучше кивнуть. — Мы можем жить вместе у меня, — предлагает он, трогая аккуратно языком поджившую уже губу. — Ага, и трахаться, зная, что за стеной — твои родители, — краснеет Тэхен и вышагивает какое-то время молча с отсутствующим видом.       Вот всегда он так делает: если кажется, будто Тэ все равно, значит у него в душе кипит сейчас буйство эмоций. — Тогда мы можем жить в твоей комнате в кампусе вместе, — снова предлагает Чонгук. — Ну, как вариант… — Нет уж, — качает головой Тэхен. — Это же не только моя комната, не забывай. Наверное, нам надо просто как-то… ну, встречаться просто… — Нет, — отрезает вдруг Чонгук. — Нет. Мы будем жить вместе.       Тэхен поворачивает к нему лицо и краснеет еще больше.       Чонгук останавливается и сжимает рукой его ладонь сильнее. — Мы будем жить вместе, — повторяет Чонгук.       И Тэхен, если честно, тоже так думает. — Мы можем… снять квартиру… наверное, — предлагает он. — Только это же дорого. Мы не потянем. Надо будет поискать работу, чтобы платить за квартиру. Мне поискать. Ты уже и так работаешь… — Моих заработков в кафе не хватит на такие расходы, — пожимает плечами Чонгук. — Надо будет поискать что-то посерьезнее. Может, мне поискать место тренера? Мой разряд что-то ведь значит, правда? — Тогда у тебя не будет хватать времени для трека и вообще… — расстраивается Тэхен.       Ощущение того, как начавшаяся так сладко эта новая жизнь продолжает свое разрушительное влияние на их судьбы, вызывает легкую тошноту и страх. — Эй, Тэхен, — окликает вдруг кто-то с парковки.       К ним подбегает студент, которого, кажется, зовут Чхенвон, и Тэ вспоминает, что видел его в деканате вместе с Чимином. — Привет.       Чонгук смотрит на Чхенвона с недоверием и на всякий случай не отпускает руку Тэ. — Что случилось с вашим Чимином? — А что с ним? — у Тэхена вспыхивает беспокойство в глазах, и он вдруг вспоминает, что не виделся с Чимином уже несколько дней. — Видел его сегодня в универе, — поясняет Чхенвон, — у него такой больной вид. Мне кажется, что он не в порядке, но он только отмахивается.       У Чимина и правда вид плачевный. Круги залегли под глазами, лицо бледное, а в глазах — озера беспомощной тоски. — Намджун… не звонил вам? — спрашивает он, игнорируя вопросы о самочувствии. — Нет, но… — Чонгук разглядывает друга с искренним беспокойством. — Вы, что, поссорились? — дергает Чимина за рукав Тэ. — Мы… нет… или да… я не знаю.       Чимин устало садится на скамейку в холле универа и складывает руки на коленях.       Таким потерянным и несчастным Тэхен не видел его еще, кажется, никогда. — Я не спал всю ночь, — вздыхает Чимин. — Мне кажется, у нас все не в порядке, а я даже не могу увидеться с ним, понимаете? Он сейчас на работе, он все время будет с Хосоком, поэтому… Мне нужно поговорить с ним, мне нужно… И Юнги со мной не разговаривает. Я всех подвел. — Ты никого не подвел, боже, — фыркает Чонгук. — Как ты можешь всех подвести, если только и делаешь, что стараешься, чтобы другие были счастливы? — Уже не делаю, — пожимает плечами Чимин. — Я не пришел, когда вам нужна была моя поддержка, когда нужна была поддержка отцу Тэ. Юнги считает меня предателем, он сам просто взял и ушел, хоть на него и ополчился Квон-пиди теперь. А я… побоялся… Мне просто… я всегда мечтал… и… Простите меня, ребята?       Чонгук с Тэхеном переглядываются. — Так вот почему тебя не было, да? — уточняет Тэхен.       Чимин кивает и уже, кажется, чуть не плачет. — Ну, ты был рядом в более важные моменты нашей жизни, Чимин, — вдруг строго говорит Чонгук. — Если бы не ты, мы с Тэ никогда не были бы вместе, мне кажется… — Почему? — поднимает на него глаза Чимин. — Ну, во-первых, думаешь, я не знаю, какая из тебя деятельная сваха? — смеется Чонгук. — И, потом, именно глядя на вас с Намджуном я и понял, что человек должен быть счастлив независимо от того, считают окружающие его вариант счастья правильным или нет.       Тэ кивает и добавляет: — Важных моментов в жизни может быть много. И ты не можешь быть сразу во всех, это нереально. Так что перестань себя ругать. Но вот с Намджуном… не знаю, что там у вас произошло, но, думаю, вам просто надо поговорить. — У тебя сейчас какие планы? — вдруг уточняет Чонгук. — Никаких, — пожимает плечами Чимин. — Сегодня я свободен и думал, чем тебя занять. — Тогда тебе стоит поехать с нами, — крутит в руках Чонгук ключи от квартиры Хосока. — Просто немного отвлечешься. И приготовишь нам еду, а то мы с Тэ с самого утра ничего вменяемого не ели. Еда, между прочим, тоже важный момент нашей жизни. Так что, уж будь добр, окажи поддержку.

***

      Бабушка Пак немного смешная. Поначалу казалась суетливой, но потом, когда уже в кружках дымился чай на травах, а на тарелке сладко пахли паровые булочки, она как-то успокоилась, просто села и начала рассказывать о Давон.       Хосок слушает, борясь с противоречивыми чувствами.       Он не может избавиться от чувства, что слушает историю о человеке, которого вообще никогда не существовало — о выдуманном персонаже, в музее которого он сейчас находится: как в музее Шерлока Холмса на Бейкер –стрит. Вроде, все вокруг доказывает, что человек этот здесь жил, работал, ел и спал, но ты-то в глубине души знаешь, что его просто кто-то выдумал для тебя.       Позже, когда они с бабушкой Пак сидят вдвоем в комнате Давон, Хосок с удовольствием разглядывает вещи вокруг, придумывая сам себе, какую ценность для Давон они могли представлять. — Это все — твое наследство, внучок, — обводит рукой бабушка Пак комнату.       Хосок смущается и смотрит на расставленные баночки с краской на столе, недоделанную куклу, на компакт-диски с подписанными от руки ярлычками. Протягивает руку и берет первый диск сверху.       С него улыбается ему знаменитая Ливерпульская четверка.       Может ли быть так, что это диск подарил Давон его отец?       Крупные буквы на ярлыке выведены аккуратно, красиво, будто с особым значением. — Все никак не могу смириться с тем, что Давон… моя мама… что она хотела родить меня за деньги, — Хосок, наконец, произносит это, и сам вдруг ощущает, насколько сильно эта мысль с самого начала разбивала ему сердце.       Бабушка Пак смотрит на его увлажнившиеся глаза, садится рядом и берет его за руку. — Конечно, Сольхен сказала, что потом она передумала, что полюбила моего отца и… — продолжает Хосок и чувствует, что лучше бы ему умолкнуть, иначе он просто расплачется сейчас здесь, на глазах у своей вновь обретенной бабушки. — Ты поэтому не приходил ко мне? — спрашивает бабушка Пак и сжимает его ладонь. — И поэтому, — кивает Хосок сквозь всхлип, — И еще я думал, что… может, вы меня ненавидите? Ну, если бы я не родился, ваша дочь была бы жива…       Бабушка Пак вздыхает. — Слишком у вас там, на западе, много думают о первородном грехе, ребенок. Кажется, люди уже пропитались этой виной и просто не могут жить без этого. Разве может человек быть виноват в том, что родился?       Хосок пожимает плечами. — Никогда, — похлопывает его по руки бабушка Пак. — И не позволяй никому обвинять себя в этом. Кто бы это ни был: люди или боги. Но я хочу рассказать тебе о Давон, а ты уж потом сам решай, хранить в сердце обиду на мою дочь или полюбить ее, хоть и не вернуть уже ни ее, ни твоего отца, ни всех тех лет, которые ты мог бы находиться рядом с ними, если бы все не случилось так, как случилось.       Бабушка Пак устраивается поудобнее и продолжает: — Как-то Давон сказала мне, что собирается накопить денег. Хотела купить небольшое помещение на Лёндоне и там обосноваться. Мы с отцом поддержали — место хорошее, бойкое, правда, одно время там было затишье, но в последние несколько лет засуетились строители, заерзали огромные машины, и вокруг развернулась такая стройка, что стало ясно, что Лёндон вот-вот превратится в бойкий торговый район.       Огромные красивые часы на стене что-то пропели, словно подбадривая бабушку Пак рассказывать дальше. — Правда, мы с отцом не могли ничем ей помочь: зарабатывали немного и капитала как-то не собрали.       И вот однажды она пришла домой и сказала, что нашла способ заработать денег столько, что хватит на осуществление своей мечты. Мы расспрашивали, но она отмахнулась, сказала, что как только все решится, она обязательно расскажет.       Через какое-то время моему мужу предложили контракт с рыболовецким судном, платили хорошо, но нужно было переехать в Пусан на год. Сомневались, конечно, но такой шанс выпадает нечасто, так что мы засобирались.       Давон отказалась ехать наотрез, у нее тогда уже появились заказчики, потихоньку начал развиваться ее бизнес, и она осталась в Сеуле. Я переживала, ее подруга Сольхён к тому времени уехала учиться в Лондон, и Давон, выходит, совсем одна в Сеуле оставалась.       Хосок вдруг чувствует, как волнение поднимается к его груди: он понимает, о каком заработке идет речь, и просто не может усидеть на месте, боясь услышать то, что, оказывается, все это время причиняло ему такую боль.       Он встает и подходит к стене, где к обоям пришпилены карандашные наброски, выполненные талантливо, но небрежно, словно Давон пыталась поймать какие-то образы и не забыть их. И Хосоку становится жаль, что он не умеет рисовать. Потому что образы, которые возникают в его голове под влиянием спокойного голоса бабушки Пак, раздающегося теперь откуда-то из-за его спины, ему тоже очень хочется поймать и запомнить. — Мы часто созванивались, но приезжать друг к другу возможности не было, — продолжает бабушка Пак. — Так что в следующий раз я увидела ее где-то через полгода. Увидела и остолбенела: у моей дочери был уже достаточно большой живот. Я и слова сказать не могла — так была потрясена. Моя дочь беременна, а я ничего не слышала ни о ее муже, ни о каком-нибудь вообще женихе… Для матери это, конечно, как гром среди ясного неба.       Хосок горько улыбается, так и не оборачиваясь. Ему не хочется, чтобы бабушка видела его лицо в этот момент. — И тут Давон рассказала мне, что решилась на суррогатное материнство. Рассказала, какие деньги ей за это заплатят, и что она сможет открыть бизнес на эти деньги. «Девочка, — сказала я ей тогда, — а что, если ты возьмешь на руки этого ребенка и поймешь, что уже не сможешь никому его отдать, что тогда? Материнский инстинкт — самая сильная в этом мире вещь».       Давон посмотрела на меня тогда и ничего не сказала.       И глаза у нее были такие грустные, что сердце мое сжалось.       Тогда я написала мужу, что останусь в Сеуле с Давон, что соскучилась и поживу какое-то время с ней, и стала присматривать за моей девочкой. А Давон, моя красавица, грустнела на глазах. — Почему? Это ведь было ее сознательное решение? — все-таки оборачивается Хосок. И бабушка смотрит в его лицо, и глаза ее подергиваются грустью. — Я потом заметила, что настроение ее улучшалось только тогда, когда звонил этот человек… ну, отец ребенка…твой папа… Она говорила с ним по телефону, а потом улыбалась. Я знаю, что они виделись, и он заботился о ней, оплачивал все ее расходы на врачей и все остальное. Но я-то понимала, почему он уделяет ей столько внимания, а она…       У Давон никогда не было серьезных отношений. В старшей школе ей нравился кое-кто, но что-то не сложилось, более бойкая подруга увела. И вот эта женская тоска по мужской ласке, заботе, она переполняла мою Давон, заставляя ее принимать желаемое за действительное.       Я начала расспрашивать.       Давон рассказывала мне о нем, и я видела в ее рассказах настоящего мужчину, заботящегося о женщине, которая носит его ребенка. Так, как это подобает делать, наверное. Так, как каждая из нас мечтает.       Мой муж был хорошим человеком, и он тоже старался как мог, но этот человек…       Айщ, мне кажется, я и сама влюблялась в него заочно только слушая, как говорит о нем Давон. — Но он не был влюблен в нее, да? — хрипло спрашивает Хосок, невольно сжимая кулаки, чтобы хоть немного унять дрожь в пальцах.       Бабушка Пак качает головой. — Мне кажется, Давон больше беспокоило даже не это. Однажды я застала ее в слезах. Она уткнулась в мою грудь и шептала мне: «Мамочка, он там, он… живой… настоящий, понимаешь? Он толкает меня ножкой, а когда я пою, он ворочается, будто ему нравится». Она долго тогда плакала, а я утешала ее и плакала сама тоже, потому что не знала, что делать.       Через пару дней дочь заявила мне, что приняла решение оставить ребенка себе. Сказала, как родит, объяснится с этим человеком. Она была уверена, что он поймет. Мне кажется, она даже надеялась, что сможет добиться того, чтобы этот человек остался с ней, что ли?       И с того момента Давон как подменили.       Она расцветала на глазах: наш дом наполнился музыкой и вкусными запахами еды, она много гуляла и все время разговаривала с ребенком внутри себя. Все пыталась понять, какая музыка ему нравится, какая еда… я еще никогда не видела свою дочь настолько счастливой.       У Хосока сжимается горло, и он закрывает лицо руками. Слезы бегут такие горячие, что, казалось, обожгут сейчас щеки, сочатся сквозь пальцы. А бабушка Пак не останавливается, все говорит и говорит, как будто боясь, что Хосок попросит ее прекратить, и она не успеет сказать самого главного. — Незадолго до того, как ей родить, я поехала в Пусан к мужу, чтобы объясниться с ним. Мы не спешили ему об этом рассказывать, не по телефону, поэтому я долго думала, как и что сказать, и, наконец, решилась.       Муж у меня был человеком очень покладистым, и в этот раз только вздохнул, пробормотал что-то насчет того, что тяжело будет растить ребенка без мужа, а потом сказал, что вернется в Сеул как только завершится его контракт и продлевать его не будет — он хотел видеть, как растет его внук. Мы с ним в тот вечер долго мечтали, как он будет возить внучонка с собой на рыбалку, как научит его плавать и строить домики для птиц… А на следующий день нам позвонили и сказали, что Давон умерла.       Бабушка Пак замолкает с прерывистым вздохом.       Ее глубокие темные глаза подергиваются влажной дымкой, и она нервно теребит пальцами край своего фартука. — Вот так мы и остались одни. Что тут скажешь? Потом приехал паренек молодой и привез деньги. Сказал, что приезжал уже в день смерти Давон, но нас не было дома.       И вот сидели мы с отцом, смотрели на этот конверт, и не знали, что делать с этими деньгами. Положили в шкаф до поры.       Бабушка Пак снова вздыхает. — Я почему тебе рассказываю все это, — она подходит к Хосоку, отнимает его руки от лица и утирает слезы краешком своего платка. — Она очень любила тебя. И не собиралась никому отдавать. И даже оставила тебе наследство.       Хосок еще раз обводит взглядом комнату.       Недоделанные куклы. Краски. Бумажные листы с карандашными набросками. Компакт-диски.       Вот и все, что осталось ему от женщины, которая была его мамой. Ему не осталось даже воспоминаний. Ни о том, как она пахла. Ни о том, каким был ее голос. Ни о том, какие были у нее руки. — А еще через месяц приехали несколько мужчин, — снова говорит бабушка Пак, — очень грубо разговаривали с нами, кричали, трясли документами. Оказалось, что Давон написала им какую-то расписку, что выкупит то помещение на Лёндоне, и что им срочно нужна вся сумма, иначе они пойдут в суд.       Мы с отцом посовещались и купили его. Потому что так хотела Давон. Что с этим делать дальше, мы, конечно, не знали. Я пару раз туда только сходила, посидела, поплакала.       Соседка посоветовала сдавать это помещение в аренду — хоть какие-то деньги, но я все тянула, не знала, с чего начать. Она и отстала.       Бабушка Пак встает и достает из выдвижного ящика стола связку ключей и папку с документами. — Вот, Хосок-и, — вкладывает она ключи ему в руки. — Это теперь твое. Твое наследство от мамы. Делай с ним то, что посчитаешь нужным. Продай или начни собственное дело. Или сдай в аренду. Я уже стара стала, чтобы обо всем этом заботиться. Раньше мне помогала Сольхен и Мина, а сейчас у этого места наконец-то появился хозяин.       Хосок смотрит на связку ключей ошарашенно: слишком много в последнее время у него появилось уголков, которые он может считать своими. Внутри него ребенок, который всегда понимал, что растет в чужом доме и не знал, сможет ли когда-то называть его по-настоящему своим, затих и затаил дыхание, не понимая, как вести себя и как обращаться со всем этим богатством, оставленным ему ЕГО собственными родителями. — Я не знаю, имею ли я право… — начинает он. — Ты — мой внук. Ты — сын моей дочери. Ты — единственный, кто останется в нашей семье, когда я уйду. Мужа моего не стало через три года — давление, да и работа у него всю жизнь была такая тяжелая, что я всегда за него переживала. И я долгие годы жила и чувствовала, что, все-таки, есть еще кто-то в этом мире, в ком течет моя кровь, чувствовала, что я не одна, хоть они все, — бабушка взмахивает рукой в сторону окон, — и называли меня Черной вдовой. Конечно, ты имеешь право. Только ты и имеешь. Пожалуйста, Хосок-и. Я не хочу больше быть Черной вдовой.       Хосок смаргивает набежавшие слезы. — А… ваш муж… мой дедушка…? — Он рядом с Давон похоронен. Раньше я туда часто ходила, а сейчас здоровья уже нет — далеко ехать, за город, а на автобусах мне уже тяжело. — Я хочу поехать туда, — вдруг произносит Хосок немного натужно, с волнением, и в этот момент понимает очень ясно, что ему действительно хочется. — Давайте, как-нибудь поедем вместе?

***

      Квон Джиен, кажется, решил использовать ресурсы Юнги по полной программе. Как иначе объяснить тот факт, что Чимин на следующие пару дней оказался полностью освобожден от расписания, а у Юнги в списке планируемых мероприятий значилось на сегодняшний день только пять пунктов.       Юн Ынчжи постоянно сопровождала Юнги, и находиться с ней в одной машине было поистине невыносимо.       Юнги, конечно, выебывался как мог во всю полноту своего пиздапротивного характера, но начальница службы безопасности и, по совместительству, личный телохранитель Юнги вела себя крайне сдержанно и только кидала на Юнги взгляды исподлобья как на докучающего ей детсадовца.       Юнги такой расклад, конечно, не устраивал тоже. — Почему вы себя так ведете, Мин Юнги, — не выдерживает, наконец, девушка, когда они возвращаются с последнего фотосета. — Как? — фыркает Юнги и заранее сгруппировывает все свое красноречие, как перед прыжком. — Как сегодня, — взмахивает Ынчжи рукой. Они едут вместе в просторном автомобиле агентства, сидя лицом к лицу. — Вы ведь совсем не такой. Во всяком случае, раньше вы себя так не вели. — Раньше со мной так не поступали, — бурчит Юнги и краснеет. — Как? — Раньше мне не ставили в качестве телохранителя девушку, которая выдавала себя за преподавателя и вводила меня в заблуждения. — Я не выдавала себя за преподавателя, — пожимает Ынчжи плечами. — Я и была преподавателем. Просто вы не все обо мне знали. — Хреновый из вас был преподаватель, — вдруг ляпает Юнги и краснеет еще больше. — Вот как? — Ынчжи так искренне оскорбляется, что Юнги понимает, что сказал лишнее, но его уже, конечно, не остановить. — Мне жаль, что я оставила после своих занятий такое разочарование. — А потому что хорошие преподаватели не бросают своих студентов посреди учебного года! — Юнги явно несет, но его язык, кажется, живет уже своей собственной жизнью. — По-вашему, уйти вот так, просто потому что кто-то где-то пообещал больше денег, бросив меня… нас, то есть, ваших студентов, не проверив работы даже… Это не предательство?       Ынчжи вздрагивает, опускает глаза, и Юнги кажется, что краешек ее рта немного трогает легкая улыбка. — Вам смешно еще! — возмущается Юнги. — Конечно, это, наверное, весело. А теперь вы тут, вооруженная до зубов, и я должен нормально реагировать? — Я думаю, — говорит Ынчжи строго, — что нормально реагировать вам все-таки придется. А университет я покинула не только из-за денег. На это были еще и другие… личные причины… — Какие? — тихо свирепеет Юнги. — Личные, — Ынчжи складывает руки на груди. — Личные — на то и личные, что о них не спрашивают и не отвечают. — Ну да, конечно, — ядовито улыбается Юнги. — Все понятно. Чего уж. Знаете, вот мы весь день не разговаривали, так давайте и дальше не разговаривать, ок? — Останови машину, — вдруг просит Ынчжи водителя. — Зачем? — удивленно вскидывает брови Юнги.       И собирается было возмутиться еще больше, но не успевает: девушка выходит из машины и неожиданно резко цепляет Юнги за шиворот и вытаскивает из машины тоже.       У Юнги пропадают все слова вообще, и пока Ынчжи тащит его в какой-то пустынный проулок, он просто обреченно констатирует, какая крепкая у этой девушки рука и какая она сильная на самом деле. — Послушай, Мин Юнги, — Ынчжи толкает его к стенке в затемненном переулке, быстро зыркнув глазами по сторонам и убедившись, что никого вокруг нет, — хочешь по-честному — давай по-честному. Ты ведь тоже про себя не все рассказываешь, правда? Даже своим друзьям? Даже самым близким?       Юнги хлопает глазами и чувствует, как локоть Ынчжи давит на его грудную клетку. И с ужасом понимает, как жар приливает к его ушам и как его это… кажется… блять! Это заводит так, что дух захватывает. Он даже с трудом понимает вопрос, который ему задает Ынчжи, и ей приходится прижать его сильнее к стенке, чтобы Юнги хоть немного опомнился. — Что вы… что ты имеешь в виду? — Ты же не посчитал нужным посвятить в тайну своей семьи людей, которых знаешь всю жизнь? Кто из твоих близких друзей знает, что рядом с ними живет потомок королевской семьи, легендарной династии Ли? Кто из них имеет представление о том, какая в тебе течет голубая кровь аристократа? Кто из них в курсе, что Мин Юнги — это мальчик с золотой ложкой во рту, бросивший свою семью и отказавшийся от многомиллиардного наследства ради того, чтобы жить жизнью обычного человека? Оборвал все связи и уже давно не общается со своей семьей лишь по одной-единственной причине: потому что как только он согласится называться наследником, у него начнется совсем другая жизнь на совсем другом уровне с совсем другими обязанностями? И этот самый наследник Мин Юнги прекрасно знает, что он — последний из рода. И если не он, то ниточка знатного и великого рода официально прервется навсегда, а с ней погибнет огромный пласт великой культуры и истории, останется только в документах и покроется пылью веков. Прекрасно знает и поступает так. Потому что не хочет, чтобы им манипулировали. Потому что у него на это есть разные причины — эмоциональные, моральные, разные. — Откуда ты…? — Я многое о тебе знаю, Мин Юнги, — вздыхает Ынчжи и отпускает руку.       Юнги глубоко вдыхает, и его накрывает неконтролируемый страх вперемешку с каким-то диким, бесшабашным предчувствием собственных глупостей. — У меня тоже были свои причины уйти из универа. Моральные. Эмоциональные. Разные. Не суди меня, и я не буду судить тебя. — Я думал, что ты ушла из универа, потому что там я, — произносит Юнги и смотрит смущенно и разочарованно, понимая, как глупо это сейчас звучит. — Извини. Правда, я не думаю о тебе так. — Нет, думаешь. Может, не так грубо, как говоришь, но думаешь ты именно так. И так, наверное, оно и есть. И… Я ушла из универа, потому что там — ты.       И Юнги понимает, что ему уже все равно, как и что подумает о нем Ынчжи и что скажет, потому что если и избавляться от этого огромного краеугольного куска тяжести в собственной груди, то, наверное, только здесь и сейчас.       И он подается вперед и влипает в губы девушки своими, сразу захватывая их в свой собственный жар, понимая, что даже если она запротестует, он не остановится.       Она не протестует.       Она только обхватывает его голову руками и коротко выстанывает что-то обреченное навстречу его дыханию. И углубляет поцелуй настолько поспешно, что кажется, будто всё это вообще, всё, что было до этой минуты, — было ради этого самого поцелуя.

***

— И долго вы собираетесь жить в этой квартире? — Чимин обходит квартиру отца Хосока и внимательно рассматривает каждую мелочь, аккуратно прикасается пальцами к корешкам виниловых пластинок и дисков. — Можно?       Чонгук пожимает плечами и растерянно наблюдает за движениями Чимина, прислушиваясь, как Тэ на кухне гремит посудой, готовя на стол. — Не знаю. Мы хотим быть вместе. Жить вместе. Я хочу. В смысле, не то что хочу: я просто теперь не представляю, как можно по-другому. Мне все время нужно держать Тэхена за руку. Понимаешь? — Понимаю, — кивает Чимин и вздыхает. — Мы думали о том, чтобы снять жилье вместе, но пока таких денег нет ни у меня, ни у него, а у родителей просить я не стану. — Откажут? — Не откажут, именно поэтому и не хочу просить. Мы тут много говорили… я много говорил недавно об ответственности, и теперь есть шанс реально почувствовать эту ответственность на вкус. — Может, поговорить с Хосоком? — воодушевляется Чимин. — Вдруг, он согласится сдать эту квартиру вам? Всё лучше, чем она стоит тут пустая, правда? Может, он согласится сдать ее вам недорого? — Честно говоря, я думал об этом. Но как-то… не думаешь, что это будет бестактно? Все-таки, это квартира его отца, здесь — его вещи, его история… Может, Хосоку захочется иногда приходить сюда и бывать здесь одному, а нам он отказать постесняется. Не хочется быть… не знаю… не хочется переходить границы.       Чимин задумчиво перебирает лежащие на столе старые журналы. — Джуни мог бы разведать, какие у Хосока планы на эту квартиру. Давай, поговорим с ним? — предлагает он и осекается. — Если Намджун вообще будет со мной разговаривать, конечно…       В дверь звонят, и Чонгук шкодно улыбается своей фирменной кроличьей улыбкой: — А вот это мы сейчас и проверим.       Хосок появляется в квартире и озирается растерянно, словно в поисках чего-то, куда можно присесть, хотя подходящих поверхностей в комнате предостаточно. — Что случилось? — Чимин усаживает Хосока на диван и обеспокоенно заглядывает ему в лицо. — Я был у бабушки Пак. — Все прошло плохо? — ахает Тэхен, появляясь из кухни с полотенцем в руках. — Нет, — мотает головой Хосок. — Все прошло хорошо. Моя мама… она любила меня.       И Хосок быстро и спутанно пересказывает историю, рассказанную бабушкой Пак. — Она не собиралась отдавать меня, я теперь знаю это. Но… У меня теперь есть еще недвижимость, представляете? Наследство от мамы.       Хосок разжимает ладонь и показывает связку ключей. — И почему ты такой… потерянный? — осторожно уточняет Чимин. — Я не знаю, что теперь делать… — разводит руками Хосок, и ключи выпадают из его рук, шлепаясь со звяканьем на пол. — Что делать с этой свой новой жизнью… Столько всего… — Ты справишься, — треплет его по затылку Тэхен ласково. — Эта квартира… — Хосок оглядывает комнату. — Она… Мама сказала, что здесь так долго было тихо, и я не хочу, чтобы она снова стояла пустая.       Он поднимает глаза на Чонгука. — Может, вы останетесь здесь? Вместе? А?       Чонгук густо краснеет. — Просто… я не хочу, чтобы она снова стояла пустая. Мама говорит, что здесь всегда было весело и всегда было счастье. Может, вы с Тэхеном… вам ведь нравится здесь, правда? — Мы как раз хотели тебя спросить об этом… — начинает Чонгук. — Мы хотели? — уточняет Тэ осторожно.       Чонгук ласково берет его за руку и чуть сжимает ладошку. — Мы как раз говорили с Тэ о том, что хотим попробовать жить вместе. Снять жилье… Если… — Ох, пожалуйста! — вскакивает Хосок. — Пожалуйста, если вам здесь нравится… Когда вы все здесь, эта квартира становится местом, куда мне на самом деле хочется приходить. — Хосок-и… — Тэхен благодарно утыкается носом Хосоку в плечо. — Мы, честно говоря, еще и сами не знаем, чего мы хотим и как, но… — Знаем, — отрезает Чонгук. — Мы хотим быть вместе. — Отлично, — улыбка на лице Хосока разъезжается, буквально освещая комнату. — Ух, гора с плеч. Осталось разобраться с еще одной недвижимостью. Правда, я не знаю, что это и где… — Всем привет, — доносится вместе с хлопком двери.       И в комнату входит Намджун. — Чимини? — улыбается он ласково. — Привет. Ты как тут оказался? — Так, Тэтэ, у меня сейчас живот прилипнет к позвоночнику от голода, — вдруг спохватывается Чонгук. — Пойдем-ка… — Хосоки-хён, — понимающе кивает Тэ, — я не нашел на кухне у тебя специи, пойдем, покажешь?       Хосок растерянно моргает и позволяет увести себя на кухню. — Хм, — мягко улыбается Намджун. — Судя по всему, нас старательно оставляют наедине. — Нам нужно поговорить, Джуни, — жалобно вглядывается в его глаза Чимин.       Намджун садится в кресло и смотрит на Чимина мягко и выжидающе. — Мне кажется, ты обиделся на… Ну, когда Квон-пиди сказал… Джуни, я не хочу, чтобы между нами… я… не знаю, как сказать.       Чимин мнет в руках забытое Тэхеном кухонное полотенце, его щеки полосует лихорадочный румянец, и Намджуну становится так жаль его, что горло сжимается. — Я не обиделся на Квон Джиена, Чимин, — он встает, подходит к дивану, на котором сидит Чимин, и усаживается перед ним на колени, берет его руки в свои и мягко отбирает и откладывает в сторону полотенце. — Я не обиделся. Я оскорблен. Но ты здесь не при чем.       Чимин цепляется за его руки и сжимает их так сильно, что Намджун вздыхает от боли. — Я понимаю, я хотел сказать ему… — Я оскорблен, — продолжает Намджун, — и, если нужно, я скажу ему об этом сам, я умею за себя постоять, малыш. Но меня это не слишком беспокоит: в конце концов, это его профессия — максимально использовать людей для получения собственной выгоды. Меня беспокоит другое: то, как больно это бьет каждый раз по тебе.       У Чимина на глаза наворачиваются слезы, и он кивает. — Меня беспокоит то, с какой готовностью ты отдаешь контроль над своей жизнью, внешней и внутренней, в руки этого человека, который всего лишь предложил тебе работу, даже пусть это и работа твоей мечты.       Намджун задумчиво гладит большим пальцем ребро чиминовой ладони и замолкает ненадолго. — Я не хочу потерять тебя, — всхлипывает Чимин. — Только не это. Я согласен пережить все, только не это! — Ты не потеряешь меня, малыш, — длинные красивые пальцы Намджуна ласково ерошат волосы на затылке Чимина, и тот подставляется под ласку как котенок. — Я не собираюсь отказываться от тебя, Чимин, только потому, что кто-то что-то сказал мне не так или не так на меня посмотрел. Я слишком давно и сильно люблю тебя, чтобы разменивать нашу с тобой жизнь на пустые и мелкие переживания или обиды. Но… — Что «но»? — в глазах Чимина плещется страх, после слова «но» (он точно знает) обязательно говорят что-нибудь ужасное. — Но, боюсь, если ты и дальше будешь отдавать себя без остатка воле человека или агентства ради осуществления своей мечты, пусть и самой горячей и желанной, то очень скоро ты откажешься от меня сам.       Намджун замолкает, и у Чимина в глазах ширится ужас: — Ты что, Джуни! — вскрикивает он.- Этого никогда не случится, никогда не… Я готов пережить все, сделать все, только не это! — Да ты не должен ПЕРЕЖИВАТЬ все и БЫТЬ ГОТОВЫМ на все, Чимин, боже, как ты не понимаешь! — вдруг вспыхивает Намджун, — Это произойдет не потому, что ты перестанешь меня любить или что нам плохо будет вместе. Но если кто-то другой возьмет управление твоей жизнью на себя, постепенно он станет управлять и твоими чувствами и мыслями. Постепенно твоя мечта станет его мечтой, а ты — всего лишь средством ее достижения. Тебе всё так же будет казаться, что ты идешь к заветной цели, но в конце концов ты будешь просто выполнять чьи-то алгоритмы так, как этот кто-то посчитает правильным. Ты откажешься от меня, потому что я буду видеть это и не смогу молчать, не смогу сидеть сложа руки и буду стараться уберечь тебя от этого, предостеречь. А тебе будет казаться, что я мешаю твоей мечте. Что завидую тебе или ревную. Тебе будет казаться все, что угодно, и ты в конце концов устанешь от этих мыслей. — Я… просто хочу танцевать… — растерянно бормочет Чимин. — Я только всего лишь… — Вот именно, — кивает Намджун. — Ты просто хочешь танцевать, и у тебя есть к этому талант, в центре которого — искренность. Те, кто смотрят, как ты танцуешь, верят тебе, каждому твоему движению, и поэтому им это нравится. Потому что в каждом твоем жесте они видят тебя и твои чувства. Но что, если ты начнешь скрывать свои чувства где-то очень глубоко, не выпуская их наружу? Что, если в момент, когда тебе будет грустно или тяжело, ты будешь пытаться рассказать своим танцем о счастье, например, или о радости, а не о том, что ты на самом деле чувствуешь? — Это будет неправда, — кивает Чимин со вздохом. — Да, это будет неправда, — тоже кивает Намджун. — Потому что суть твоего таланта — твоя искренность. То, что делает сейчас Квон Джиен — сейчас, когда ты еще толком и работать не начал, — это заставляет тебя отказываться от себя по маленьким кусочкам: от своих чувств, от своих обязательств перед близкими людьми, от того, что ты чувствуешь в данный момент. Манипулируя тобой и твоим отношением ко мне, что так оскорбило меня, он пытается подавить в тебе то главное, что делает тебя Чимином. Могу ли я смотреть спокойно на то, как моего Чимини постепенно, по миллиметру, стирают, как ластиком, оставляя только невнятный образ? Конечно же, не могу. Ты думаешь, я оскорблен за себя? Нет, Чимини. Я оскорблен тем, как этот человек относится к тебе. Пусть это и прикрыто пока добрыми намерениями и щедрыми обещаниями. — Что же мне делать, Джуни? — Чимин задумчиво сверлит взглядом выцветшие пятна на ковре. — Что я должен сделать? — Я не знаю, малыш, — пожимает плечами Джуни. — Недаром же говорят, что испытание медными трубами — самое серьезное. Огонь и воду может пройти человек, но испытание славой — это самое жестокое. Наверное, именно потому, что очень трудно суметь нравиться всем, не разонравившись при этом себе самому. — Юнги… — Чимин краснеет еще больше, его глаза уже полны слез, и ему приходится глотать поступающие к горлу всхлипы тяжело и натужно, — Юнги поэтому и… — Юнги больше, чем кто-либо, не приемлет манипулирования собственной жизнью. Мы многого не знаем о его прошлом именно потому, что когда-то он оборвал все связи с ним именно по этой причине. Если ты подумаешь обо всем, что я сейчас сказал тебе, ты начнешь понимать немного больше, почему Юнги поступает так. — Наверное, мне стоит отказаться от контракта, — бормочет Чимин. — Наверное, я… — Не стоит пороть горячку, малыш, — Намджун садится на диван рядом с Чимином и приобнимает его за плечо. — Может, тебе просто стоит этот самый контракт пересмотреть? Вы с Юнги получили в руки документ, который будет определять вашу жизнь… вашу профессиональную жизнь на долгое время вперед. И там, конечно, есть много условий. Но разве есть среди этих условий хоть одно ваше? Может, стоит подумать об этом? В конце концов, что бы там ни говорил Квон Джиен, из вас двоих именно ты умеешь танцевать так, что в тебя влюбляются все, кто это видит. И дело даже не в том, что ты нужен Квон Джиену больше, чем он тебе. Вы нужны друг другу, чтобы каждый мог достичь своей мечты. Но вы должны быть на равных, партнерами. — Ты поможешь мне, Джуни? — Чимин прижимается к груди Намджуна и вдыхает его такой родной запах, в котором смесь надежности и бесконечной доброй теплоты. — Я всегда с тобой, малыш. Но, думаю, тебе стоит поговорить с Юнги.