Черная вдова

— Его там нет, — качает головой Намджун, вглядываясь в карту в телефоне. — Группа захвата уже проникла через центральный вход, воспользовавшись разрешением, но маячок удаляется от дома. Видимо, Гонсок решил сбежать, увезти его. — Разворачивай вертолет, — командует Джихун пилоту. — Намджун, обнови координаты машины. — Может, лучше не показываться ему? — хмурится Юнги, когда Намджун указывает на одинокий огонек, двигающийся по проселочной дороге. — Надо дать ему выехать на трассу, чтобы он в суете не попробовал затеряться в роще, — возражает Джиен. — Но потом надо зависнуть прямо над ним, чтобы он точно знал, что мы здесь и пасем его. — И чтобы Хосок это знал, — кивает Намджун. — И не делал глупостей. — У нас есть выход на дорожные камеры слежения за кольцевым перекрестком? — оборачивается Джихун к Намджуну. — Отец Юнги дал нам контакты ребят из полиции, сейчас я с ними связываюсь. — Куда он везет его? — задумчиво следит взглядом Джиен за трассой. — По идее, он захочет вывезти его из города… В городе отследить машину будет проще, наверное… — Да, но только пока они находятся в машине, — качает головой Джихун. — А вот в зданиях отследить будет гораздо сложнее… — Шеф, — окликает Джиена пилот, — автомобиль на мосту по направлению в Мапо. Движется с критической скоростью, рывками. Похоже на то, что водитель психует… Или не в себе… Зависаем? — Давай, — отвечает за Джиена Джихун. — Покажи мне его.       Черный автомобиль движется по неширокой асфальтовой дороге, периодически скрываясь под кронами деревьев. — Скорость большая, — качает головой Джихун. — Группа захвата выехала им наперерез, но до кольцевой они не успеют. — А если мы прижмем их сверху, заставим тормознуть? — предлагает Джиен. — Нельзя, — упирается руками в бока Намджун, — Гонсок психически нестабилен, кто знает, что ему придет в его воспаленную голову? — Намджун прав, — кивает Джихун. — Неизвестно, зачем ему нужен Хосок. Тут не шантаж, нет смысла. И не месть. Но он мог себе чего-то такого напридумать, поэтому в угол загонять его нельзя. Он уже заметил нас? — Думаю, да, — отвечает пилот. — Мы на низкой высоте. Подняться? — Значит, заметил и Хосок, — рассуждает Намджун. — Может, действительно, подняться и не пугать его?

***

      Хосок смотрит на Гонсока во все глаза, его затапливает ощущение чего-то совершенно неправильного. — Мы могли бы поехать в этот дом как-нибудь в другой раз, зачем обязательно сегодня? Мама беспокоится, наверное… и мне холодно, я же босиком… — он наблюдает, как Гонсок выезжает из подземной парковки и направляет машину по аллее в темноту парка.       Освещенные ворота имения, насколько их Хосок может разглядеть в ночной темноте, остаются где-то позади. Он понимает, что с Гонсоком творится что-то неладное, но вспоминает, что в таких ситуациях лучше не перечить и отвлекать разговорами. Он слишком много лекций от маминой охраны выслушал в свое время.       Да и Гонсок пропускает его слова мимо ушей. Он будто говорит сам собой, словно стремясь отвлечь Хосока разговором и одновременно выговориться, сказать все, что собирался, успеть сказать… — Я виноват перед тобой, — говорит Гонсок глухо. — В том, что ты вырос без отца… что никогда его не знал… что не получил от него всей той любви, что была в его сердце, есть моя вина.       Гонсок разгоняет машину и усмехается, кидая взгляд в ночной небо. — Я должен был быть рядом с ним… с тобой… Я стал его жизнью, стал тем, кто заполнил его мир и вытеснил из него всех остальных, и я в ответе за то, что в самый опасный момент меня не оказалось рядом. — Вы не могли знать, — перебивает Хосок. — Это же был сердечный приступ.       Автомобиль выворачивает из парка на какую-то темную маленькую дорогу, его немного потряхивает на кочках, но скоро дорога выводит на мост, а потом на трассу, полную машин. Становится немного спокойнее. — Наверное, так кажется со стороны, — бормочет Гонсок, резко перестраивая машину в левый ряд, почти не снижая скорости, — но, если бы мне сказали, что можно еще раз пережить тот день заново, я не отходил бы от тебя ни на шаг, бросил все дела и проблемы, но был бы рядом с тобой каждую секунду, каждую секунду, Хосок-и. Мальчик мой, ничего в моей жизни не было и нет важнее того, чем возможность тебя спасти.       Гонсок замирает, бросает на Хосока тревожный взгляд и поправляется: — Его спасти, твоего отца… Увы, машины времени всё еще не придумали.       И затем снова смотрит в небо через лобовое стекло: там, прямо над автомобилем светятся огоньки летящего вертолета.       Хосок тоже видит это и замирает.       Он точно знает, уверен, что этот вертолет — его спасение. Но Гонсок ведет машину на очень большой скорости, и выпрыгнуть из нее — самоубийство. К тому же, двери заблокированы. — Я хочу быть рядом с тобой, потому что я хочу любить тебя, Хосок-и… — бормочет Гонсок в каком-то пугающем трансе. — Как мы мечтали, как мы хотели с тобой…       Гонсок снова замирает и исправляет сам себя: — Так, как хотел любить тебя он. Я хочу подарить тебе все то, что хотел подарить тебе он. Я хочу стать для тебя отцом, каким не стал он… Я хочу, чтобы будущее, о котором он так мечтал для тебя, среди людей, которые тебя любят, у тебя случилось, даже если без него… — Но мама… Джулия… — мягко возражает Хосок, с трудом проглатывая комок страха, зацепившийся где-то в груди, — она подарила мне самое лучшее детство… — Джулия оказалась мудрее и сильнее меня, — как-то хрипло вдруг смеется Гонсок, — она сумела стать тебе матерью, любить тебя и оберегать. Но она… Черт! …Они уже здесь, снова… как стервятники… Хотят отобрать тебя у меня… снова…       Гонсок прерывается, потому что впереди намечается пробка, и он, судя по его вытаращенным на дорогу глазам, лихорадочно соображает, как ее объехать. Машина входит в опасный крутой поворот и влетает в проулок. Гонсок чертыхается и сворачивает в один из жилых комплексов, лавирует между припаркованных машин и, наконец, находит свободный выезд между домами.       Хосок смотрит по сторонам, пытаясь сообразить, в каком районе они сейчас находятся, но не узнает улиц: ряды многоквартирных домов, старых, похожих на тот, в котором живет Джин, сливаются в сплошную серую стену.       При мысли о Джине сердце сжимается.       Наверное, он уже знает, что случилось с Хосоком. Наверное, он места себе не находит от беспокойства. Наверное… — Джулия, — Гонсок смеется еще громче и смотрит на Хосока совершенно обезумевшим взглядом, — она… она всегда любила тебя, она и не собиралась отказываться от тебя, Хосок-и… И ты потакал ей, пытался не обидеть… А ведь ты сам говорил, что насильственная любовь так же аморальна, как и все эти разговоры о евгенике… Что пленить человека своими чувствами и каждый день подталкивать, заставляя его чувствовать то, чего не чувствуешь, — это та же аморальная селекция лучшего, удобного тебе человека… Ведь ты сам это говорил, Хосок! А она просто пришла и забрала тебя, а я жил все эти годы как дурак — в полном неведении. Она забрала мое счастье… И теперь…       Гонсок в жутком приступе безумия снова поворачивается к Хосоку и пристально смотрит на него, почти не глядя на дорогу. — Я хочу свое счастье назад, слышишь? Хосок! Я хочу свое счастье.       Рука Гонсока ложится на колено Хосока, пальцы сжимаются, сминая ткань и делая больно.       Он бормочет что-то о том, что уже однажды терял Хосока и теперь ни за что не потеряет его снова, и Хосок, холодея от ужаса, понимает, что в воспаленном сознании Гонсока смешались образы его отца и его самого, что Гонсок и сам не может сейчас определить, с кем разговаривает и кто сидит в его машине. — Мы будем счастливы с тобой, малыш, — хрипло и сбито обещает Гонсок, — я буду любить тебя как тогда и даже сильнее, как никто и никогда не любил тебя… Мы будем жить в нашем доме, я сохранил его для тебя, Хосок-и, я знал, что ты когда-нибудь ко мне вернешься…       Его взгляд все время отвлекается от дороги. На такой скорости они запросто врежутся во что-нибудь, у Хосока при мысли об этом холодеет в груди. Он чертыхается на сидении и чувствует, как в кармане штанов что-то больно упирается в ногу. Аккуратно нащупывает рукой и узнает… эвкалиптовый ингалятор-аэрозоль.       Идея пронзает мысль, и Хосок замирает, моля всех богов, чтобы Гонсок снова отвернулся и посмотрел вперед. Судя по тому, как у того расширяются и снова сужаются зрачки, на него волнами накатывают какие-то приступы, поэтому здравомыслие периодически возвращается. — Нам ведь было так хорошо, так счастливо вместе, малыш… с тобой… с твоим отцом… я хочу сказать, с твоим отцом… Ты ведь понимаешь меня, малыш?       Гонсок жмурится и пытается сосредоточиться, поймать ускользающее сознание. Он снова поворачивается к Хосоку, пристально смотрит на него, будто требуя ответа, и Хосок решается кивнуть и немного улыбнуться, надеясь, что это хоть как-то успокоит сумасшедшего водителя. — Никто из этих людей не любит тебя, — вдруг смеется Гонсок, — никто из тех, кому ты так доверяешь… Джулия, Джин… Это твой Джин когда-нибудь тоже сдался бы, все любят деньги… Он тоже подставил бы тебя, как этот засранец из кафе… И этот твой друг с фотоаппаратом, и этот твой друг коп — никто из них не будет любить тебя так, как я… Они всегда были против, вечно ошивались в этой твоей квартире, боже… Как ты вообще мог впускать в свой дом это отребье?       Хосок аккуратно нащупывает руками замок ремня безопасности, но не решается отстегнуть его, боясь, что автомобиль подаст характерный сигнал, и Гонсок все поймет. Он просто держит руку на замке, а другую незаметно засовывает в карман, нащупывая ингалятор.       Они вновь выезжают на заполненную машинами улицу, цепляя бампером в повороте припаркованные машины: одновременно взвизгивает несколько сигнализаций, и Гонсок чертыхается, выворачивая руль до предела.       Хосок, кивая словам Гонсока, улыбаясь ему, лихорадочно высматривает впереди знакомые здания, наконец, натыкается взглядом на осветительные стойки Хёчхан-стадиона. Хосок знает эти места. Совсем рядом со с стадионом Хёчхан живет Джин. Хосок не знает, что делать с этим пониманием, но оно почему-то придает ему сил.       Гонсок вынуждено останавливается на светофоре, и Хосок решается.       Он выхватывает из кармана флакончик с аэрозолем и резким движением выпускает Гонсоку в лицо весь запас эвкалиптовой эссенции, одновременно отстегивая ремень безопасности другой рукой.       Гонскок как-то удивленно всхлипывает, не ожидая, видимо, от Хосока такой агрессии, хватается руками за глаза, выпуская из рук руль и открывая Хосоку доступ к кнопке разблокировки дверей. Хосок тянется к кнопке, но Гонсок, хватает его рукой за шею, дергает за цепочку и тянет Хосока на себя, разрывая тонкие звенья. Но Хосок успевает разблокировать двери.       Он бьет Гонсока локтем в живот, уворачиваясь, и лихорадочно нащупывает ручку двери.       Автомобили на перекрестке истерично сигналят, Гонсок машет одной рукой, пытаясь второй протереть глаза — он издает какой-то жуткий, почти утробный рык, что-то кричит, но Хосок уже не слышит его слов: он вываливается из машины прямо на дорогу, и женщина в соседней машине взвизгивает, резко выкручивая руль и цепляя бампером впереди стоящий автомобиль. Хосок больно ударяется коленками об асфальт, но боль тут же смазывается адреналином: он вскакивает и бежит между машинами, пробираясь к тротуару, и, наконец, вклинивается в людской поток.       Яркие огни фонарей и вывесок слепят глаза, и Хосок бежит, стирая босые подошвы о грубый асфальт, совершенно не представляя себе направления, стараясь не покидать плотный людской поток на тротуаре. Но в конце концов выдыхается и замедляет бег, оборачиваясь. Погони не видно: за исключением странных людских взглядов, улица живет своей обычной жизнью.       Хосок продолжает идти, держась взглядом за осветительные установки стадиона как за ориентир. И вдруг выхватывает из толпы двоих мужчин в строгих черных костюмах. Они напоминают ему о тех двух тенях в лифте, и он, повинуясь нарастающему страху, заскакивает в какой-то темный проулок.       Мамины телохранители учили никогда так не делать, Хосок вспоминает об этом, когда пробегает проулок насквозь и оказывается на почти совсем безлюдной улице. Он оглядывается и отшатывается, заметив выворачивающий из-за поворота автомобиль. Хосок узнает в нем блестящий бок машины Гонсока, и в груди холодеет.       Спрятаться посреди безлюдной улицы негде.       Он рывком подскакивает к ближайшему зданию и прижимается спиной к серой шершавой стене, пытаясь спрятаться за выступ. Автомобиль мягко выворачивает, шурша шинами по асфальту, проезжает мимо, скользнув светом фар по выступу, за которым прячется Хосок.       Хосок выдыхает.       Вокруг мерно дышит остывающим осенним вечерним воздухом знакомый и одновременно какой-то совершенно незнакомый Сеул. Здания вокруг чернеют пустыми оконными проемами, словно давно заброшенные и забытые.       Эту изнанку Сеула Хосок видит впервые.       Он сейчас не нарядный и не глянцевый, а словно неудачно повернувшийся, так, что прорехи на подлатанном пиджаке разошлись и засверкали своей изношенностью.       И в таком Сеуле Хосок вдруг чувствует себя бесконечно одиноким.       Где-то за перекрестком свет фар озаряет неровно приколоченный щит на недостроенном фасаде, и снова черный автомобиль выворачивает из-за угла.       Как жаль.       Если честно, Хосоку обиднее всего даже не за себя, свою жизнь или свою безопасность.       Почему-то в этот момент, переступая вдоль серой стены, царапая шершавой штукатуркой спину, Хосок больше всего жалеет, что так и не решился сказать Джину всех тех слов, что так отчаянно и долго репетировал. Наверное, надо было не медлить, не тянуть. Теперь, вот, вдруг и не случится уже сказать?       Сокджин.       Где-то у себя дома в маленькой, скромной и бесконечно уютной квартире Сокджин сейчас, наверное, отчитывает Джинхо за измазанную соусом пижамку или читает ей что-нибудь на ночь, может, ту самую книжку, что не успел дочитать Хосок. Может, он уговаривает ее доесть уже, наконец, кашу, а сам напряженно смотрит в темное окно, беспокоясь за Хосока.       И Хосоку до раздирающей боли под ребрами хочется туда: в тепло и уют маленькой квартирки, чтобы пахло едой и влажным, только что выстиранным и развешанным на сушилке бельем, чтобы бубнил телевизор своими бесконечными мультиками на повторе, чтобы Джинхо сладко спала, раскинувшись на своей кроватке, а Хосок сидел на диване рядом с Джином и долго целовал его красивые щеки — цеплял губами чуть выбившуюся щетинку и улыбался.       И эти мысли придают Хосоку сил.       Он отталкивается от шершавой стены и резко перебегает дорогу прямо под носом у медленно подъезжающего автомобиля, прыгает через ограду жилого комплекса напротив, царапаясь об кусты, и кубарем выкатывается на пожелтевший газон.