Шесть. Семнадцать. Двадцать три.

Знаете, такое просто случается. Вот тебе шесть, и душный июль зыбким маревом плавит асфальт, вязнет в ряби пруда, застывает в раскалённых полуденным солнцем пыльных подъездных окнах, на которых рисуешь маленькими пухлыми пальчиками машинки, себя с друзьями и четыре буквы, которые уже успел выучить. Вот у Чимина, которому шесть, тоже такой июль. А он смотрит в след соседским мальчишкам, которым девять, и ему тоже хочется так в футбол гонять, но те только смеются: не дорос, слабый, пухлый и маленький. Мин Юнги из соседней квартиры, которому тоже девять, подходит к Паку и приглашает быть судьёй. Судить совершенно нечего в уличном футболе, где ворота - четыре камня, а игроки - мальчишки, которым девять, но Чимин чувствует себя так, словно играет с ними и выполняет возложенную на него миссию.

***

Вот тебе семнадцать, и тёплый сентябрь ложится мягким золотистым ковриком на дорожку перед подъездом, падает юрким листком на рюкзак и путается нежными пальцами лёгкого ветерка в растрёпанных волосах, которые ты правда пытался красиво уложить, чтобы признаться той девчонке, имя и лицо которой сейчас и не вспомнишь. Вот у Чимина, которому семнадцать, тоже такой сентябрь. А он смотрит в след парочкам, парням в которых двадцать, и ему тоже хочется так украдкой за руки держаться, шептаться и воровать, пока никто не видит легкие поцелуи. Но та девочка только смеётся: ей нравится парень, которому двадцать и есть тату. Мин Юнги из соседней квартиры, которому двадцать, вечером заваливается к Паку домой, держа в охапке три пачки чипсов и бутылку колючей колы. От всей этой химии можно, наверное, умереть, когда привык к здоровому образу жизни и полезной пище, но это не про Чимина, так что всё хорошо: они едят чипсы, пьют, морща носы от колких газов, колу и, вытерев о домашние штаны солёные жирные после чипсов пальцы, играют в приставку до поздней ночи.

***

Вот тебе двадцать три, и зябко-колкий январь в четыре утра укрывает белой стужей дорогу, перебирает в морозных зыбких пальцах стылые звёзды и звёздной же белёсой пылью припорошивается на сапогах, которые купил, чтобы было красиво, хотя надо было - чтобы было тепло. У Чимина, которому двадцать три, тоже такой январь. Он смотрит сквозь окно машины на заправку, думая, что не выйдет отсюда даже за кофе из-за сапог, которые берут по глупости люди в двадцать три, а люди в двадцать шесть уже знают, что надо брать такие, в которых тепло. Но сейчас всё ещё четыре утра, заправка кидает жёлтые блики на белый нетронуты снег и кофе очень хочется, а Юнги не сказал. Мин Юнги, которому двадцать шесть, открывает дверцу, протягивая Паку два бумажных стаканчика с кофе - даже без крышек. Чимин держит стаканчики, пока Юнги, закутанный в морозный январь, заваливается на водительское кресло и захлопывает дверцу машины. Мин хлюпает влажным красным носом, в его ресницах спрятался снежинками хитрый январь. У него тёплые сапоги - совсем некрасивые, пуховик, покраснение под скулой и тёплый прищур кошачьих глаз. Растворимый кофе просто отвратителен, но сейчас уже четыре утра, они на заправке и за пределами машины - студёный январь. Так что вкус отвратительного растворимого кофе ничуть не портит вкус губ Мин Юнги.