Что-то не так в этом

      Утро совершенно обычное — пустое, бессмысленное, просто утро. Лишь время суток, в которое Дазай просыпается. Не всегда. Сегодня. И планирует он просыпаться так и в дальнейшем будущем. Потому что Ацуши засыпает вечером и просыпается утром.       Мог бы кто-то, посмотрев на Дазая, сказать, что именно происходит в нём? Какая буря перемешивает всё в нём в кашу, никак не успокаиваясь и кроша его кости всё его существование? Так, что Осаму даже не будет пытаться ничего изменить.       Ацуши совершенно равнодушно спит рядом. Его ничего не тревожит, ведь его посетил лучший вид сна — без сновидений. Просто пропажа в пустоту на некоторое время, лёжа рядом. Пока Дазай снова чувствует что-то, чего не хотел бы.       А мог бы кто-то сказать, что Ацуши, такой трогательный милый Ацуши, который сейчас лежит, положив голову на грудь Осаму и отдыхая, который наивен слегка и неуклюж, выражает все свои чувства с искренностью и, если они положительные, с нежностью… Мог бы кто-то сказать, что Накаджима полностью подчинил себе Дазая, настолько, что и говорить противно?       Нет конечно. Это останется между ними двумя. Или в сердце Осаму, что трясётся при возникновении вероятности исчезновения Ацуши из его жизни. Внутри всегда так болезненно тянет, когда Дазай об этом думает.       Он зависим от ученика уже несколько лет.

***

      Всё легче становится говорить Ацуши о своих желаниях. Осаму долго и запутанно объясняет, Ацуши слушал внимательно и задумчиво, так, будто это действительно важный выбор — делать или не делать. Если он не согласится, Дазай просто придумает потом что-то другое. И что-то они правда сделают. С Осаму.       — Ты хочешь подчинения? — тихо спросил Ацуши, и текст, что выдал Дазай, тут же рассыпался, разорвался по швам. Накаджима проглотил всё, что Дазай ему поведал, обработал и обрезал, выделив самое главное. То, что в словах Осаму так и не прозвучало.       — Тебе некомфортно? — спросил Дазай. Так долго он вместе со своей зависимостью, а попросить сделать то, чего давно хотелось, не было смелости. Точнее, не было шанса на исполнение.       Они правда договариваются. Как бизнес-партнёры, как незнакомцы. На самом же деле, Дазай боготворит Ацуши, а Накаджиме нравится поведение Осаму. Его устраивает. День пролетел так незаметно, когда была причина ждать вечера. Настолько незаметно, что даже было бы страшно, если бы это хоть кого-то волновало. Только не Дазая — у него было предвкушение, которое он смаковал целый день, пока глупо лыбился Куникиде, делал для галочки пару бумажек, и пока не перешагнул порог их квартиры. Стоило только дождаться Ацуши и вместе поесть.       У Ацуши не всё ещё приготовлено, но он докупает в знакомом и уже приморгавшемся магазине оставшееся. Дазай в этом уверен. А все нужные предметы лежат в отсеке под кроватью, как и всегда.       Незнамо как, они с кухни перемещались в спальню, где на Осаму не осталось почти никакой одежды. У шеи затянулся ремешок. Ацуши по книге делал узлы, а Дазай, которого складывали в неудобное положение обвязкой, подсказывал ему, как правильнее. На Ацуши он старался не смотреть, глотая восхищение его цветом глаз. Что-то остаётся неизменным, хотя в состояние эйфории Дазай не впадает при виде лица Ацуши, как было пару лет назад.       — Кажется, готово, — сказал Ацуши, любовно проведя по верёвкам пальцами. Он дошёл до лица брюнета и погладил мягкую кожу, когда Осаму уткнулся ему в руку. — И что мне делать теперь? — задал он вопрос. Дазай лежал на боку и занял немного места на кровати. Он был обвязан почти полностью — колени притянуты к груди, запястья тоже; верёвка соединяла его в такое эмбриональное положение. Одна из ног была вообще в неустойчивом состоянии. Верёвка перетягивала грудь, связывала бёдра с туловищем, проходили даже два конца верёвки между ног. Они раздражали кожу сильнее остальных — Дазай просто не хотел, чтобы Ацуши так его связал, но он же попросил Накаджиму самого выбрать. Эти верёвки между ног давили на всё. Пальцы стоп поджимались от того, как Ацуши посмотрел на него, и Осаму попытался чуть раздвинуть ноги, чтобы привлечь чужое внимание. Стало очень больно.       — В таком состоянии не стоит ноги раздвигать, — предупредил Ацуши заботливо. Резко захотелось, чтобы Накаджима сам взял его ноги и резко раздвинул, но Ацуши слишком хороший для этого. И желание очень ненормальное. — Ну правда, что мне делать? — вздохнул Ацуши, а Дазай панически дёрнулся в его сторону; Накаджима собирался уходить! Ремешок на шее сразу затянулся, и на Дазая смотрели около голодным взглядом, когда он чуть-чуть подполз, не освобождаясь из «оков». Какая всё-таки милая игра! Осаму чуть задыхался — вот так отчаянно он пытался добраться до Ацуши, до которого оставалось лишь пара сантиметров.       — Ацуши! — взмолился Осаму, почти впав в истерику. Этот вскрик оказался слишком возмущённым, но он же был лишь частью игры. Как будто есть хоть капля смысла в том, чтобы Накаджима тут Дазая бросил.       — Да? — Ацуши придвинулся на эти разделяющие их пару сантиметров. Иллюзия связанности, иллюзия беспомощности — она всё равно заставляет Осаму тянуться вперёд всем телом, сгорая в отвратительно липкой и чёрной страсти. Ремешок на шее тянется максимально сильно из-за неугомонного носителя, которому на шею давит кожзам, и заставляет слегка покашливать. Ацуши потягивается показушно — Дазай сглатывает. Как обычно, чужую кожу хочется медленно искусать, а может, изгрызть. Несмотря на то, что её даже не видно. Поза Дазая максимально закрытая, а чтобы смотреть на Ацуши, ему пришлось изгибать шею до хруста позвонков.       Они поцеловались. До этого пришлось сделать так много шагов: Ацуши только указал на свои губы пальцем, улыбаясь, а Осаму сел вертикально, сделав несколько смешных покачиваний из стороны в сторону. Он выше и чуть больше. Это неважно, это лишь создаёт ему новые неудобства, когда на Ацуши он почти падает и целует наконец.       Сегодня с привкусом металла. Ацуши снова искусал свои красивые губы, а теперь целует ими Дазая, строго прося закрыть глаза. Он никогда не привыкнет к привычке Осаму смотреть на него во время поцелуев. Осаму подчинится только ради того, чтобы сделать поцелуй горячее, а Ацуши водил руками по слегка бледным бёдрам и верёвкам, делающим их чуть ярче. Ремешок чуть не трещит по швам — он уже попользованный пару раз (одного прекрасного и одного разочаровавшего). От давления на горло Дазаю так хочется кашлять, пока Ацуши суёт язык ему в рот.       — Когда я тебя так связывал, то кое-что задумывал, — сказал Ацуши, пытаясь скрыть своё тяжёлое дыхание. Осаму снова мокро поцеловал его. Несмотря на всё остальное, именно в поцелуях с Накаджимой вести нравилось, всегда. Каким бы этот поцелуй ни был и во время чего бы он ни происходил. Даже когда Ацуши бесконтрольно вбивался в Осаму, во внезапном поцелуе вёл не он. — Ни-иже, ниже, — тихо забормотал он, давя Дазаю на голову. Осаму демонстративно закашлял, когда его стали опускать, и изобразил звуки умирающего от удушья. Ацуши сначала посмеялся, а потом пихнул его к изголовью кровати, слегка нависая — шутка не зашла. — Так лучше?       — Вполне, — выдохнул Осаму. Он слегка крутил запястьями, сам водил ногами и руками в стороны, будто пытаясь освободиться, и с наслаждением дышал. Ацуши решил отстегнуть ремешок. Как всегда, с волнующей осторожностью он это делал (пока в голову не ударила горячность).       — Я планировал, что ты мне… — зашептал тихий голос Ацуши, но умолк. Дазай силился не прижаться к нему своим телом, пока Накаджима нависал. Негласный запрет на то, чтобы добраться до чужой голой кожи, распалял всё больше. Пройдёт некоторое время, и Осаму точно вопьётся в неё губами и зубами. В шею любимого Ацуши, в его ключицы, грудь — всё, что угодно. Это такой прекрасный диссонанс, когда хочешь и сохранить красоту, чистоту от всяких следов, но не можешь удержаться и портишь её. Каждый раз. Накаджима признался в постыдном ему на ухо, почти неслышно, — Я так хочу тебя.       Только продолжай хотеть. Даже если это только неугомонное либидо, продолжай владеть. Дазай был рад стать первым у Ацуши, но оставаться единственным он рад ещё больше.       И вдогонку своим словам Ацуши-кун переместил Осаму в предыдущую позу, в которой приходилось задирать голову. Дазай попытался раздвинуть ноги снова. Опять было чертовски больно. Придвинувшись к коленям, обтянутым чёрными бриджами, Осаму потянул чужую одежду зубами нетерпеливо, всё-таки слегка раздвинув ноги, стараясь погладить себя о постельное бельё. Ни разу не приятно. Но что-то в этом ощущении было. То, как Ацуши на него смотрел, поглаживая свой член сквозь ткань брюк. Очень льстило, что Дазай возбуждает его даже в такой смешной позиции. Ацуши бесконечно любил то, как Осаму скулит, и брюнет издал короткое хныканье, так и не получая именно желанного ощущения, пока тёрся. Ацуши стал расстёгивать штаны.       Любимый ученик планировал, что Дазай сделает ему минет. Осаму подполз, ощущая, как движение воздуха холоди́т вспотевшую кожу, а на животе собираются капли, которые хотелось бы вытереть о простыню. Ацуши облегчил ему задачу: раздвинул свои ноги, чуть стянув бриджи и трусы. Он повторял тихо-тихо «ближе» пока Осаму не уткнулся в стоящий член лицом. Дазай поднял выше тёмные глаза — до взгляда Ацуши было не достать. Можно было только видеть его шею, по которой потекла капля пота, тоже. Осаму воодушевлённо лизнул головку. Ацуши-кун правда хочет его. И Дазай его тоже очень…       Осаму «всосал» часть чужой плоти с громким в тишине звуком, пока Накаджима гладил его влажную голову. Дазай почти извёлся, когда Ацуши подарил ему такое смехотворное прикосновение — он-то хотел совсем другого. Допустим, ослабления той верёвки, что два раза проходила между ног. Из-за неё было невозможно выполнить желание раскрыть себя. Ацуши такое его состояние заводило, несомненно. Дазай пососал его член, сжимая губами и щеками, но постанывая недовольно, так, чтобы достать. Ацуши нежно толкнулся ему в рот, заставляя своими стонами подавиться. Не то что бы это было неожиданно.       Тело стало таким горячим и влажным, на самом деле. Всё ужасная обвязка. Осаму выпустил плоть Ацуши изо рта, глубоко вздохнул, капнув на чужой член слюной, и перевернулся на бок. Накаджиме, возможно, стало интересно — как Дазай будет сосать в такой позе. Осаму снова попытался раздвинуть ноги (снова безуспешно — яйцам было слишком больно, когда верёвка сдвигалась), пока лизал плоть Ацуши, проводя языком по всей длине. Затёкшими запястьями и бёдрами дёргать даже не хотелось. Заниматься таким делом действительно было неудобно в этом положении — об этом Осаму думал, пока еле подползал ближе, чтобы хоть что-то в рот взять. Как Ацуши ещё не наплевал на всё и не изнасиловал его рот, брюнету неизвестно. Быть может, Ацуши-кун боялся, что его укусят. Самому дрочить хотелось до посинения.       Несложно было привыкнуть замечать все ощущения, чтобы ничего не упустить. Если закрыть глаза, можно было сполна наслаждаться чувствами — и открыть их, когда хочется посмотреть на Ацуши. Ему некуда исчезать. Как тело затекает и мышцы тянет из-за этого, как волосы Дазая трутся о простынь, одна нога давит на другую, а все органы в теле будто сдвигаются. Как взгляд Накаджимы направлен напрямую на Дазая, а его руки мнут бледное тело с нежностью. Бледное оно не потому, что Дазай питается плохо или у него проблемы со здоровьем, просто по сравнению со слегка загорелым лицом, тело гораздо бледнее. Оно обычно полностью закрыто одеждой.       На губы снова давит головка. Они раскрываются и мягко обхватывают плоть, почти по привычке. К лицу приливает кровь, вызывая что-то, похожее на температуру, и к нижней части части живота тоже. Ноги же замерзают постепенно, пока от жара у рта можно бы и умереть. Осаму не слушает тех звуков, что издаёт сам, они ему ни к чему, а вот Ацуши вслушивается с удовольствием во все причмокивания и тихие вздохи. Дазай, наоборот, полностью поглощён тем, что издаёт Накаджима. Брюнет же знает, как Ацуши всё нравится. Медленно, горячо, смакующе.       — Завтра же не выходной, — тихо и протяжно сказал Ацуши — столько всего в этом голосе, но Осаму рад выделить смущение. Он открыл глаза, видя, что всё вокруг слегка мутное, и заглотил член сильнее. Всего секунда была на то, чтобы спрятать зубы как можно лучше, потому что Накаджима стал беспечен.       «Завтра не выходной», — и поэтому Ацуши взял быстрый темп, во время которого давишься, от удушья с глаз катятся слезинки, и ты пытаешься сделать хоть что-то, чтобы доставить удовольствие себе. А сейчас даже ноги раздвинуть не получалось. Подлый Ацуши-кун, из-за которого снова чувствуется нездоровая эйфория. На то, чтобы смаковать, нет времени, это далеко не медленно, но становится ещё горячее. Температура притупляет ощущения, но Дазай знает, что извивается настолько, насколько может, пока кохай в него долбится, твердя что-то бессмысленное своим срывающимся голосом. От натяжения скоро верёвка сотрёт Осаму кожу до красных пятен, если он не прекратит так дёргаться. Ацуши дал ему отдышаться недолго.       — Ослабить немного? — он снова гладит мокрые тёмные волосы. Дазай согласился, отхаркиваясь. — Но я не знаю, как, — пробормотал Накаджима ему на ухо, и брюнет промычал недовольно, не собираясь добавлять в игру свой голос и слова. Это что вообще такое?       А это Ацуши полностью привык к своей безнаказанности, и она развивает его плохие стороны. Ведь нет никакого стоп-крана — ограничения, чего делать нельзя, Осаму не давал. Это слишком недальновидно. С тем, кто согласен на всё, обычно и не считаются, но такая надежда была, что Ацуши это всё-таки не коснётся!       Как животное себя ведёт (хотя, Дазай не наблюдал за животными во время спаривания, просто Накаджима потерял осторожность). Уже не слезинки текут от удушья, а частыми дорожками по лицу Осаму потекла соль, неприятная и отвратительная.       Дазай не успел задохнуться — в чужих лихорадочных движениях он всё же понял, что происходила пытка недолго. Казалась вечностью. Но не успел он втянуться в это сполна, не успело его переклинить настолько, чтобы он стал получать от всего эйфорическое удовольствие, как Ацуши залил его глотку спермой. Осаму стал откашливаться от того, что вдохнул, со звериной силой расчёсывая стянутые верёвкой запястья. Их простыня запачкалась, а Дазай пытался выплюнуть на неё белую жидкость, которая оставалась во рту. Ацуши поднял за подбородок его голову и раскрыл чужой рот пошире, пока Осаму надрывно дышал. Слезинки с глаз катились уже по инерции.       — Почему тебе идёт? — спросил Ацуши, рассматривая его испачканный внутри спермой рот. У Осаму заколотилось сердце.       — Что сделаешь, если отвечу «Потому что ты изврат»? — протянул Дазай, почти растянув верёвку на руках, но Ацуши заметил его движения и предупреждающе схватил за кисти. — Нельзя?       — Ты сам так хотел.       Ацуши хотел что-то ещё сказать, может, говорить своим охрипшим голосом милости, около издевательских. Как любил. Осаму потянулся и с наслаждением поцеловал его, ловя недоумённый звук, пока сплетал с чужим свой язык. Накаджима их поцелуй быстро разорвал.       — Осаму, ну фу, ну зачем?! — сказал Ацуши, и Дазай издал булькающее хихиканье в ответ.       — Тебе тоже почему-то идёт, — прохрипел он. Было так неудобно сидеть, прижав к груди колени, особенно будучи переполненным желанием. Осаму точно уловил момент, в который его переклинило — сейчас. — Я не кукла, Ацуши-чан. Мне тоже хочется получить удовольствие, — он падает на спину, получая шлепок по рукам за то, что пытался избавиться от верёвок снова. Начинается самая приятная часть, когда Накаджима нависает над ним.       Осаму наконец сглотнул остатки чужой спермы. Он шепнул имя кохая, изгибаясь навстречу.       — Прости, что забыл о тебе, — тихо шепчет Ацуши, прежде чем раздвинуть длинные ноги настолько, насколько можно, и получить громкий вскрик.