послевкусие

и ты мне не нужна, но я ненавижу думать о тебе с кем-то другим. the 1975 — somebody else

      Мига успокаивается. Не проверяет её соцсети через каждые пятнадцать минут, почти набело стирает шершавые отпечатки полупоцелуев из памяти и, кажется, спит по ночам на три часа дольше, чем несколько лет до.       Мига привыкает. Привыкает к тому, что по утрам Катин голос хрипит в два раза сильнее, а сама Решетникова образно и звучно ругается, ведь спутавшиеся во время сна волосы почти невозможно расчесать.       Мига привыкает, что теперь он не может найти добрую половину своих безразмерных футболок, потому что у них с Катей одинаковый взгляд на стиль, а у него в шкафу едва ли не всё — универсальный XXL. Но, кстати, Шестепёров не против: Решетникова в его вещах — отдельный вид гармонии и совершенства.       Мига привыкает к тому, что она бывает не в духе — остро огрызается и уставше-заёбанно фыркает. Но почти десять лет дружбы облегчают поиск ключиков в разы — картинное «да чё ты ноешь?» и шутливо-обезоруживающие интонации работают безотказно. Потом следуют объятия — Катя моментально становится податливой и мягкой, а у Миги в загрудинной Марианской — розовое тепло нежности.       Он привыкает, что в холодильнике, раньше кишащем полуфабрикатами, появляются свежие овощи и соевое молоко. А ещё привыкает, что, оказывается, вечера можно проводить не на работе и не на блядках, а за совместным просмотром нового марвеловского творения.       До конца фильма, конечно, почти никогда не доходит.       Потому что у Решетниковой в глазах — обволакивающее понимание и бликующие звёздочки-показатели-счастья, а сама Катя — близкая и нужная.       И будто бы не она полгода назад заявилась к нему домой с бутылкой виски в руках и полном отсутствием эмоций и макияжа на лице, потому что «мы с Максом, кажется, разводимся».       И будто бы не он надвое делил с Денисовой сигарету, когда за шиворот падали капли-ледышки октябрьской ливневой истерики.       О последнем, впрочем, пытается не вспоминать: было — выворачивающе-наизнанку и больно, сейчас — по-родному тихо и стопроцентно-хорошо. Рядом с ним — Катя, которая до бесконечности математических шкал важная и которая, кажется, теперь перманентно «Катюша». Рядом с ним — другая.       Рядом с ней — тоже другой.       И Мигелю страшно до невозможности себе признаться, что это порой… Непросто.       Потому что осень-зима прятали в карманах ветхих старых туч их перевзгляды и недокасания — это, думается Шестепёрову, такой у них эпилог. Это, думается, просто по старой памяти — нужно время. Нужно время, чтобы, блять, перестать ей любоваться на неё пялиться. Нужно время, чтобы перестать хотеть к чёртовой матери сорвать это переливающееся на солнце золото с её безымянного. Нужно время, чтобы перестать вспоминать, какой домашней казалась Таня, закутанная в его колючий рыжий плед. Нужно время, чтобы перестать. Просто. Нужно. Время.       Потому что осенью-зимой в её глазах — грязная серость асфальтированных дорог, неприличное одиночество и раскрошенные щепки тоски. Потому что Мигель это видит.       И, наверное, потому что весна приносит ему первый поцелуй с Катей, а Таня впервые искренне улыбается. Мужу, который предложил — вот так вот запросто — отложить все дела и уехать в Берлин на уикенд. Шестепёров этого, конечно не знает.       Но… Чувствует.       Мига в первый раз видит их вдвоём случайно и издалека — московский аэропорт сталкивает их в механически-людном терминале.       И Таня замечает — несколько секунд глаза-в-глаза неразрывно, а потом кивает легко. После — отворачивается.       Мигель тоже отворачивается, но успевает заметить, как он её за плечи приобнял. И, наверное, в первый раз Шестепёров думает, что они — красивая пара.       Что, когда он смотрит на неё, его лицо будто бы светлеет.       Что Таня, наверное, может чувствовать себя в безопасности рядом с ним.       И это       бесит.       Потому что у него — Катя, понимание и взаимность. Потому что у него всё наконец-то, блять, хорошо.       Потому что у Тани тоже всё хорошо, а когда-то Мига надвое делил с ней сигарету, когда за шиворот падали капли-ледышки октябрьской ливневой истерики.       Потому что его… Отпустило?       Но думать о ней с кем-то другим по-прежнему раняще-остро.       И это       бесит.