Взывая к богу

Длинные чёрные волосы разметались по подушкам, и в скудных бликах лунного света они подобны лентам из тёмного серебра. На белых скулах нет румянца, да и едва ли его увидишь в ночи, на шее так и не расцветают следы от укусов, и от этого Се Ляню почти грустно. Хуа Чэну очень идёт красный, и хочется губами рисовать на его теле алые узоры. Он ведёт языком вдоль шеи, ощущая едва уловимый аромат и терпкую пряность, от которых всё плывёт перед глазами. Каждое его прикосновение плавит тело и лишает рассудка - Хуа Чэн мелко дрожит и, не сдерживаясь, громко стонет. Сейчас у него непривычно хриплый, низкий голос, будоражащий слишком сильно. В ночной тишине все звуки обретают невероятную мощь, и тихий вздох превращается в громкий несдержанный стон, срывающийся с припухших губ подобно раскату грома. И от этого всё становится таким неловким, постыдным, горячим. Пробирающим насквозь. Сладкий дурман бежит по венам, и приятные волны разливаются внизу живота. У Се Ляня пылает лицо и бешено стучит сердце за них двоих. Хуа Чэн смотрит так пристально и жадно, сводя с ума одной лишь улыбкой, он тянется к нему с обожанием и желанием, и невозможно не целовать его изящные руки, он податливо выгибается навстречу, призывно разводя бёдра, и беззвучно умоляет взять его. Он такой жилистый, гибкий, словно кнут, что разорвёт плоть одним лишь ударом, гладкий и твёрдый, словно холодная и величественная мраморная статуя, но в руках Се Ляня он нежен и мягок. Раскрывается, словно весенний цветок, согретый первыми солнечными лучами, обнажая тело и душу, отдаёт всего себя так искренне, что его мольба звучит набатом. Это самое праведное взывание к богу, какое Се Ляню только доводилось слышать. На него невозможно не ответить. Его хочется слушать вечность. Они сплетаются пальцами, крепко держась друг за друга, и кажется, будто становятся одним целым. Се Лянь тонет в чёрном блеске единственного глаза и вжимает руки в подушку, почти заведя их за голову. Хуа Чэн под ним такой покорный, отзывчивый, он реагирует на каждое прикосновение так чувственно и ярко, и это почему-то кажется слишком интимным. Сокровенным. Его хочется спрятать, скрыть от всего мира - никому не позволено видеть его таким. Такой Хуа Чэн принадлежит только ему. А ещё он облизывает губы самым кончиком языка, тут же прикусывая их длинными клыками, и дразняще двигает бёдрами, вынуждая Се Ляня склониться так резко и порывисто, что он теряет равновесие и, едва не стукнувшись носами, прижимается к нему. Они соприкасаются грудью, раздражая и без того чувствительные и припухшие соски, задевают и зажимают возбуждённую плоть между животами. Вспышки удовольствия проносятся вдоль позвоночника, неудовлетворённость закручивается в тугую спираль, и дышать становится сложнее. Слишком ярко и горячо. Постыдно мокро и до болезненного мало. Се Лянь испорченный, плохой бог, потерявший последний стыд, но это не имеет значения. Отголоски эха заглушаются громкими стонами. Очень хочется потрогать Хуа Чена там, повторить всё то, что тот так часто делал с ним, но даже смотреть туда всё ещё немного неловко. Руки нервно подрагивают из-за необходимости постоянно сдерживаться и не тянуть их вниз, поэтому Се Лянь лишь крепче сжимает пальцы на бледных запястьях. Непривычно быть сверху и вести - он всё ещё теряется. Из-за пронизывающего возбуждения и растекающегося по телу смятения, нахлынувшего столь неожиданно, Се Лянь застывает, словно завороженный, а взгляд бегает по сторонам. Ему до сих пор очень неудобно за собственное неуклюжее тело и его реакции. Так много чего хочется позволить себе, и его просто разрывает от желания и смущения. Его щёки пылают так сильно, что, наверное, даже в темноте виден румянец, но Хуа Чэн не смеётся и никак не комментирует, он лишь продолжает смотреть с обожанием и, подавшись вперёд, кусает Се Ляня за нижнюю губу. Не позволяет отвернуться, покрывает его лицо скользящими, мягкими, подобно крыльям бабочки, поцелуям и тихо шепчет: "Гэгэ, ещё". Он в который раз принимает любые стороны и особенности Се Ляня, продолжая тянуться к нему, несмотря ни на что. В который раз напоминает, что нет правильного или неправильного, и что всё происходящее совершенно нормально. Бешено колотящееся сердце стучит ещё сильнее, а Се Ляня трясёт ещё больше. Он невольно сжимает пальцы покрепче и проводит губами по шее Хуа Чэна. Нежный шёлк волос охлаждает, но неприятно щекочет нос. Совершенно не получается сосредоточиться и взять себя в руки: острые зубы скользят по ушной раковине, а после прикусывают чувствительную мочку, чуть оттягивая её. Хуа Чэн закидывает ноги ему на бёдра, оплетая его и давя голенью на поясницу. Он вжимает Се Ляня в себя так сильно, что между ними не остаётся даже воздуха, и они вновь соприкасаются тем самым пылающим местом. Кажется, что сотни молний бьют в голову, пронизывают позвоночник и разрывают тело на части. Плоть проходится по плоти, их обильно выделяющаяся смазка смешивается, пачкая животы, и они оба невольно прогибаются в пояснице и трутся друг о друга. Се Лянь закрывает глаза и тянется вперёд, легонько проводит кончиком языка по контуру губ, мягко целуя Хуа Чэна. Тёплое дыхание щекочет прохладную кожу, и Хуа Чэн отвечает на поцелуй, сминая припухшие губы, едва прикусывая их и проникая вглубь рта. Они жадно сплетаются языками, лаская и щекоча, кусая и посасывая, разделяя одно дыхание на двоих и задыхаясь. Влажные звуки и громкие стоны заполняют комнату, но они все доносятся словно из-под толщи воды. В ушах стучит кровь, а всё тело дрожит от переполняющей его энергии, что рвётся наружу. Внизу невыносимо горячо, а нежные прикосновения подводят к краю. Самыми кончиками пальцев - по напряжённому животу и рёбрам. Влажными губами - по нервно бьющейся вене на шее. Падающими волосами - по напряжённым, чересчур чувствительным соскам. Изящными ступнями - вдоль поясницы и ниже... Каждый вздох - просьба о большем, каждый стон - мольба, каждое движение - призыв к действиям. Им невозможно сопротивляться, а Се Лянь и не хочет, позволяя закружить себя в водовороте эмоций и желаний всё сильнее и сильнее. Прохладное масло с нежным цветочно-фруктовым ароматом растекается по пальцам, и Се Лянь, не смея отвести глаз от лица Хуа Чэна, опускает руку вниз, второй успокаивающе гладя по белому плечу. Так он пытается совладать с собственным волнением. Кажется, что всё масло он расплескает, и оно попадёт не туда, боязно не найти то самое место, промахнуться или случайно сделать больно. Хуа Чэн мягко скользит кончиками пальцев по его лицу, убирая слипшиеся пряди, и просит ни о чём не волноваться. Он смотрит прямо в душу, переворачивая и выворачивая в Се Ляне всё внутри, и тихо шепчет: “Пожалуйста, гэгэ, ещё”. От его хриплого голоса у Се Ляня тянет внизу живота, а от восторга подгибаются пальцы на ногах. Он покрывает поцелуями грудь и шею Хуа Чэна, рисуя кончиком языка на ней замысловатые узоры и не смея целовать в губы: чувственные низкие стоны не должны угасать ни на миг. Хуа Чэн принимает его пальцы в себя, жадно толкаясь вперёд, широко разведя ноги и прогибаясь. Он внутри такой узкий и так сильно сжимается, что невозможно не стонать от восторга. Это всё так до безумия горячо и бесстыдно, что у Се Ляня плывёт перед глазами. Невыносимо. Смотреть бы на эту восхитительную картину вечно. Хуа Чэн тянет его к себе, зарываясь ладонями в волосы, и целует, требовательно моля о большем. Его жадность и желание распаляют лишь сильнее, лишают самоконтроля, хотя, казалось бы, что они и так на пределе. Се Лянь не может ни отказать, ни сдерживать себя дальше. Ему немного страшно, что не получится, и лишь нежные слова, которыми его осыпают, напоминают, подобно огоньку в непроглядной тьме, что всё хорошо. Их обоих трясёт от возбуждения, движения становятся резкими, утратив всю свою плавность и неспешность. Приглушённый шёпот и громкие стоны, всхлипы на грани слышимости и прикосновения влажных тел друг к другу. Там, внизу, всё горит и сводит от сладостного напряжения, которого оказывается непростительно мало, и потому можно позволить себе всё что угодно. Они сливаются воедино, разделяя одно на двоих дыхание и бешеный стук сердца. У Се Ляня бегут мурашки по спине и дрожат руки от столь откровенно-бесстыдных действий, но ничто в мире не заставило бы его остановиться или отказаться от повторения. Сейчас он чувствует себя по-настоящему счастливым.