Пионовый фонарь

      Со времени событий в храме Гуаньинь минул уже год. Все встало на свои места, в Поднебесной воцарились мир и порядок.       И только в душе одного человека лежали руины. Во сне и наяву он бродил среди своих разрушенных иллюзий, словно по выжженному дотла дому, то там то тут натыкаясь на призраков прошлого.       Дядя злился на него, говоря, что такой дрянной человек, как Цзинь Гуанъяо, не стоит ни единой слезы Лань Сиченя и вообще ни одного человека в Поднебесной. Лань Сиченя ранили эти слова, ведь, не смотря на все свои злодеяния, А-Яо делал много для других кланов, да и для простых людей, а теперь все эти люди поливали его грязью. И не было никого, кто посмел бы поднять голос в его защиту.       Брат… Брат теперь стал редким гостем: обязанности Верховного заклинателя требовали его постоянного внимания, а он еще находил время на то, чтобы сопровождать Вэй Усяня в его приключениях. При редких встречах с Лань Сиченем он благоразумно предпочитал отмалчиваться, но Лань Сичень знал, что в душе своей брат во всем был согласен с дядей.       И Лань Сичень, оставшись один на один со своим горем, которое было не понято другими, ни в чем не мог найти утешения: ни в заботах об Ордене, ни в медитации, ни в музицировании.       Он все время думал о решении своего отца, за которое его до сих пор порицал дядя, о решении брата, за которое тот с готовностью понес наказание, о своем решении… Оказывается, это так сложно – принять правильное решение. Особенно, когда никто не может сделать этого за тебя.       Раз за разом возвращаясь в тот день, он бессчетное количество раз проигрывал в голове все то, что тогда произошло в храме Гуаньинь. Все, что он увидел и услышал, и не был уверен, что поступил правильно.       Как глава Ордена он знал, что иногда не бывает правильных или неправильных решений, что иногда они принимаются просто в силу обстоятельств. И это было его решение – защитить свою жизнь, а не стать жертвой очередного предательства.       Но если бы он по-прежнему верил А-Яо, Не Хуайсан остался бы ни с чем, а А-Яо был бы жив. Искалечен, опозорен, заключен под стражу, но жив! Лань Сичень все бы для этого сделал, использовал бы все свое влияние, но добился бы того, чтобы ему, не смотря ни на что, сохранили жизнь. Вера Лань Сиченя в него была для А-Яо последним шансом, но Лань Сичень ему больше не верил и своими руками отнял у своего названного брата этот последний шанс.       ***       Было далеко за полночь, когда Лань Сичень услышал тихий осторожный стук в дверь ханши. Лань Сичень сначала подумал, что ему показалось, но стук повторился.       «Кто бы это мог быть?»       Лань Сичень подошел к дверям, на фоне которых была отчетливо видна худенькая фигурка с поднятой рукой, готовой постучать еще раз.       - Кто здесь? - спросил Лань Сичень.       Поднятая рука опустилась и до боли знакомый голос ответил:       - Это я, старший брат.       Лань Сичень подумал, что сходит с ума, резко распахнул дверь и не поверил своим глазам.       - А-Яо…       Ночной гость, залитый с головы до ног лунным светом, поднял на него свои выразительные глаза и улыбнулся, очаровательно и обезоруживающе, как всегда:       - Да, старший брат, это я. Позволишь войти?       Он привычно склонился в поклоне, который получился неловким из-за того, что совершен был одной рукой. Второй рукав его неброского ханьфу болтался пустым вдоль тела, причиняя Сиченю боль.       - Входи… входи скорее! – сказал он. Не удержался и потянулся к нему, поймал его за руку и привлек к себе, разворачивая А-Яо лицом к свету, желая убедиться, что это не его воображение играет с ним злую шутку.       Нет! Это был не сон! Это был его А-Яо! Его глупый маленький брат, совершивший столько зла! Бледный, как призрак, холодный, как лед, но живой!       - Как… Как это возможно?! – не понимал Лань Сичень, не соизмеряя силу своих рук, до хруста костей сжимая возвращенного ему брата в порывистом объятии. – Да какая разница! Слава богу, ты жив! Это самое главное!       А-Яо, у которого перехватило дыхание о такой экспрессии со стороны всегда сдержанного Лань Сиченя, осторожно обвил его рукой в ответ и судорожно вздохнул, словно его самого душили эмоции.       - Прости, - прошептал он, уткнувшись лбом в подставленное ему плечо, - прости, что причинил тебе столько боли, брат. Своей ложью и своими словами… тогда в храме. Это было очень эгоистично с моей стороны, я понимаю это, но я должен был убедиться, как именно ты ко мне относишься.       Лань Сичень накрыл рукой его затылок, зарывшись пальцами в шелк волос, от которых пахло ночной свежестью, и не сдержал грустной улыбки:       - Такой уж ты человек.       Он смирился, давно уже смирился с тем, каким человеком был его младший названный брат. И сейчас в его словах не было осуждения - только печальная констатация приобретенного им знания.       Много позже он понял, чего хотел добиться А-Яо. Действительно, очень эгоистичный поступок! Почти такой же, как желание, чтобы твой «возлюбленный» умер с тобой в один день. И даже был рад, что оправдал его ожидания. Ему страшно было представить, что А-Яо отошел бы в иной мир с ненавистью в сердце, озлобленный на весь белый свет, разуверившийся в своем боге, который отвернулся от него в решающий момент. Он до последнего момента был уверен, что уж кто-то, а Лань Сичень всегда будет на его стороне. Разве он не все для этого сделал? Тогда в храме Лань Сичень был единственным, кого А-Яо хотел убедить в своей правоте. Не важно, что подумают и скажут другие: они были всего лишь декорациями, на фоне которых Цзинь Гуанъяо исполнял свой последний танец. Намного важнее было, как к этому отнесется Лань Сичень. Самый лучший, самый добрый человек на свете, который, не смотря ни на что, в глубине души продолжал считать А-Яо своим братом и переживал за него.       - Мне нечего прощать тебе, А-Яо, - сказал Лань Сичень совершенно искренне.       - Старший брат, как всегда, великодушен.       Лань Сиченю показалось, что А-Яо сказал это с какой-то горькой усмешкой: мол, ты же умер уже, так отчего бы не простить тебе все твои прегрешения. Но потом он отстранился и долго вглядывался в лицо старшего брата, так долго, что Лань Сичень подумал, что с ним что-то не так, и в его взгляде была только бесконечная тихая грусть, словно он сожалел о чем-то, что уже не в силах исправить.       - Я не заслуживаю такого снисхождения. Впрочем, как и твоего прощения.       - Тогда зачем просишь простить тебя?       - Я должен. Ни перед кем я так явственно не ощущаю своей вины, как перед тобой. Мне следовало держать язык за зубами.       - Ты думаешь, мне было бы легче смириться с твоей смертью, если бы я считал тебя самым мерзким человеком на свете? Если бы поверил, что ты только играл со мной в дружбу, в братство, чтобы использовать меня в своих целях?       А-Яо пожал плечами, а потом спросил:       - А теперь тебе стало легче, брат?       Лань Сичень даже не стал прислушаться к себе, чтобы ответить. Весь этот год он жил под тяжестью двойной вины: за старшего брата, к чьей смерти он косвенно был причастен, и за младшего, за которым он не уследил вовремя, а потом и вовсе чуть не убил. А ведь думал, что убил, и корил себя изо дня в день. «Нет, не у меня тебе просить прощение, брат. Я такой же клятвопреступник, как и ты». А теперь будто камень свалился с его души.       - Да. Мне стало намного легче, - он улыбнулся и ласково коснулся его лица - такого хрупкого, словно фарфорового. - Ты жив, а значит…       - Ты меня не убивал, - подсказал А-Яо.       - Нет-нет. Это навсегда останется со мной… с нами. Я хотел сказать, что у нас обоих появился шанс все исправить.       Поняв его невысказанную мысль, Яо улыбнулся самой светлой из своих улыбок, тень которой коснулась и его глаз, подозрительно подернутых влагой.       - Это, и правда, воодушевляет! – согласился он, с облегчением вздыхая.       И Лань Сичень улыбнулся ему в ответ, как бывало прежде всякий раз, когда их взгляды встречались.       - Что же мы стоим на пороге? - опомнился он вдруг, увлекая А-Яо за собой. - Идем внутрь. Я сейчас поставлю чайник, и ты согреешься.       - Ничего не нужно, брат, - попытался возразить А-Яо, но Лань Сичень стоял на своем:       - Не спорь. Я же чувствую, что ты едва ли не дрожишь от холода.       Лань Сичень закрыл дверь и, уведя А-Яо вглубь ханши, усадил его у очага.       Все время, пока он возился с огнем, чайником и посудой, А-Яо помалкивал и внимательно следил за ним взглядом, за каждым его жестом, словно хотел насмотреться на всю оставшуюся жизнь, запомнить все до последней мелочи. При этом на губах его блуждала какая-то странная улыбка – и счастливая, и горькая одновременно.       Когда Лань Сичень поймал его за этим невинным подглядыванием, он, смутившись, спрятал восхищенный взгляд за длинными ресницами, напоминая Лань Сиченю самого себя в далекой юности.       Тогда же Лань Сичень сделал еще одно открытие – оказывается, что все это время он, не задумываясь действовал одной рукой, пальцы второй переплетя с пальцами А-Яо. Он очень удивился этому, но, когда А-Яо, перехвативший его вопросительный взгляд, попытался высвободить свою руку, чтобы не мешать, Лань Сичень лишь сильнее сжал пальцы.       «Не отпущу».       «Не отпускай».       Чай, с такой заботой приготовленной старшим братом, А-Яо чуть пригубил, предпочтя спрятаться в его теплых объятиях. Лань Сичень по-прежнему держал его руку в своих, растирал ее и периодически подносил к своим губам, согревая своим дыханием его ледяные пальцы.       Так и сидели они у очага, глядя на огонь и наслаждались близостью друг друга. Совсем как в юности, когда Орден Вень бесчинствовал по всей Поднебесной, а Лань Сичень скрывался у Мэн Яо, который появился в самый решающий момент и, будучи сам раненным, спас его от неминуемой гибели.       Хотя вопросов к А-Яо было немало, Лань Сичень ни о чем не спрашивал, веря, что брат сам все ему расскажет, если захочет или посчитает нужным. И он ему поверит, как верил прежде. Но пока что А-Яо не спешил с объяснениями.       Впрочем, у Лань Сиченя были свои соображения на этот счет. Логично предположить, что здесь не обошлось без главы Ордена Не. В конце концов, тело Цзинь Гуанъяо никто из них не видел. Не Хуайсану, который разыграл такую сложную многоходовую партию и обставил самого Цзинь Гуанъяо, ничего не стоило и в данной ситуации обмануть всех. Если допустить, что его люди схватили и утащили А-Яо в Нечистую Юдоль год назад, то страшно представить, что он пережил в заключении. Люди, ослепленные болью, подчас бывают неоправданно жестоки.       - Не бойся ничего, А-Яо, - сказал Лань Сичень, прижимая к себе только-только начавшее согреваться в его объятиях тело. - Теперь ты в безопасности. Я никому не позволю причинить тебе вред. Слышишь?       А-Яо не ответил ему: он уснул прямо у него на руках, прильнув к его груди, словно ребенок.       Лань Сичень невольно залюбовался им. Он и забыл, каким хорошеньким (одни ресницы на пол-лица чего стоили!) и беззащитным он казался во сне! Глядя на него сейчас, кто бы мог предположить, что этот человек, невинно улыбающийся во сне, законченный негодяй и убийца? Что один и тот же человек может быть столь мягок и столь порочен одновременно?       Когда-то Лань Сичень объяснял брату, что человек в сердце своем выбирает, что правильно, а что нет, что есть белое, а что черное. Он тогда искренно полагал, что сам-то знает, что истинно, а что ложно.       Но, к сожалению, в этом мире не было только белого и только черного.       В душе А-Яо было столько гнева и ненависти, но при этом он умудрился сохранить в себе искру света, за что нужно сказать спасибо его матери, любившей его без памяти, и, видимо, самому Лань Сиченю, принявшему его в то время, как все остальные вокруг шушукались о его происхождении и отказывались пить чай из чашки, поднесенной сыном шлюхи.       В нем же самом было столько света и любви, но даже в нем нашлась та капля яда, которой хватило, чтобы, приняв решение, вонзить в грудь А-Яо меч. Картина прошлого встала вновь перед мысленным взором Лань Сиченя, и он содрогнулся от ужаса.       А-Яо обеспокоенно заворочался в его объятиях, заставляя Лань Сиченя вернуться в реальность.       - Все хорошо, все уже закончилось, - прошептал он, несколько раз проведя рукой его по волосам, успокаивая, и увидел, как лицо напротив разглаживается, как исчезает складка меж сведенных бровей, а на губах расцветает слабая улыбка.       В этом сложном вопросе Ванцзи в итоге превзошел своего учителя. Он не делил поступки Вэй Усяня на хорошие и плохие: в его глазах они все были правильными и не требовали оправданий. Да, он мог спорить с ним по поводу его методов, но он всегда был на его стороне.       - Прости меня, А-Яо…       Боясь потревожить сон младшего брата, Лань Сичень не стал его раздевать, вместо этого он бережно перенес его на свою постель и, внезапно почувствовав усталость, сам лег рядом.       Вопреки всем предыдущим ночам, сон быстро сморил его, и все же Лань Сичень сделал над собой усилие, нашел руку А-Яо и снова переплел их пальцы.       Но, несмотря на эту предосторожность, в пять утра, когда Лань Сичень проснулся, А-Яо рядом не оказалось. Испугавшись, он подумал, что сошел с ума от горя и все произошедшее ночью было плодом его больной фантазии. Весь этот страшный год он не раз думал, что было бы неплохо сойти с ума и забыть все, чему он был свидетелем и соучастником. Неужели это все-таки произошло?       Лань Сичень схватился за голову, отгоняя эту мысль, а потом заметался по ханши в поисках материального подтверждения, что А-Яо был здесь вчера, что он не приснился ему. Как такое вообще могло присниться?! Весь год не снилось, а тут – пожалуйста! Вот стол, накрытый на двоих! Вот чай, который он заваривал для А-Яо! Вот пара чашек! Его собственная – пустая – и…       Вторая чашка стояла нетронутой: А-Яо так и не выпил ее.       «Но это не значит, что его тут не было», - возразил Лань Сичень. Вопреки очевидному, вопреки здравому смыслу, он не хотел отдавать безумию, если это действительно оно, свои воспоминания об этой ночи, свои эмоции. Даже если… они-то были настоящими.       Лань Сичень протянул руку к чашке, и сердце его зашлось от радости.       В том месте, где она стояла, прямо на матовой поверхности стола остался уже начавший подсыхать след – послание в несколько строк. Еще минут пять-десять, и прочитать его было бы не возможно. Лань Сичень улыбнулся, отдавая дань изобретательности А-Яо.       «Извини, что ухожу без предупреждения, брат. Ты так крепко спал, что мне было совестно тебя будить. Я еще вернусь».       ***       В то утро впервые за долгое время глава Ордена Гусу Лань, Цзэу-цзюнь, пришел в трапезную, чем несказанно обрадовал дядю и всех остальных, и разделил скромный завтрак вместе с другими адептами своего Ордена. И никогда прежде он не казался Лань Сиченю таким вкусным, как в тот день!       Ни от кого не укрылось, что он буквально воспрял духом, став походить на себя прежнего. И, когда его спрашивали, что же случилось, он отвечал, что все хорошо, просто замечательно.       Окружающие, конечно, ничего не понимали, но не возражали и не допытывались до истины: слишком рады были видеть главу Ордена в добром здравии и хорошем расположении духа и потихоньку поздравляли друг друга с этим радостным событием.       В конце концов, все знали, насколько близкие чувства связывали Цзэу-цзюня и этого негодяя Цзинь Гуанъяо - пусть горит в аду его черная душа! пусть демоны разорвут ее на части! пусть никогда она не вернется в этот мир! После позорной смерти последнего и оглашения его преступлений по всей Поднебесной Цзэу-цзюнь больше года провел в уединении, практически ни с кем не общаясь, кроме дяди и брата. Иные боялись, что сердце его разбито навсегда и боль от предательства никогда в нем не утихнет. Всем стало легче от мысли, что это больше не так.       Весь день Цзюэ-цзюнь занимался делами Ордена, а вечером, после отбоя… Вечером он ждал А-Яо. Ждал так же сильно и страстно, как в детстве ждал встречи с матерью. И, едва увидав приближающуюся к ханши фигурку, бумажным фонариком освещающую себе путь, он распахнул дверь и протянул руки навстречу:       -А-Яо!       ***       Возвращаясь из поселка Цай с двумя сосудами «Улыбки Императора», Вэй Усянь, как обычно, полез через стену. Хотя у него был нефритовый жетон, выданный ему лично Верховным заклинателем, и он спокойно мог войти через главные ворота, он предпочитал старый проверенный путь, который казался ему более… подходящим что ли?       Узнав о переменах в душевном самочувствии брата, Лань Ванцзи сразу же поспешил в Гусу, куда и прибыл спустя неделю в сопровождении Вэй Усяня, который, словно император, въехал в главные ворота Ордена верхом на своем ослике.       Лань Ванцзи остался очень доволен встречей с братом, даже не смотря на то, что многое в разговоре с ним показалось ему… странным. И он не стал возражать против предложения Вэй Усянь сходить за выпивкой и отпраздновать это радостное событие.       И вот, когда Вэй Усянь проходил мимо ханши Цзюу-цзюня, он услышал обрывок нестройной мелодии гуциня, который раздавался из-за закрытых дверей, словно струн касался начинающий или пока еще совсем неопытный адепт. А, приглядевшись, увидел приглушенный свет.       Любопытство одержало верх над благоразумием, и Вэй Усянь прокрался ближе и заглянул в приоткрытое окно: интересно же, чем таким занят глава Ордена после отбоя? Какие правила он нарушает в тайне от всех, помимо того, что не спит и музицирует в неположенное время?       Он не поверил своим глазам, но даже того света, что давал один-единственный бумажный фонарь было достаточно, чтобы он разглядел все довольно-таки четко.       Цзэу-цзюнь лежал в своей постели, а рядом с ним сидел… скелет! и круговыми движениями аккуратно массировал ему голову!       Вэй Усянь присмотрелся внимательнее. Небольшого роста, с тонкими костями, но, судя, по строению тазовых костей, не женский. А самое главное - у него не было левой руки!       «Будь я проклят, если это не… Цзинь Гуанъяо! - и рука сама потянулась к Ченьцинь. - Ну, погоди у меня! Сейчас! Сейчас я тебе устрою!»       - Так хорошо, А-Яо! – прошептал с нежной улыбкой Лань Сичень, жмурясь от удовольствия.       - Спи спокойно, дорогой брат! – прошелестел потусторонний голос, а костлявая рука заботливо поправила одеяло на его груди. – Я буду рядом, пока ты не уснешь.       - Не засиживайся долго. Тебе еще возвращаться, - напомнил брату Лань Сичень.       - Не буду, - обещал призрак Цзинь Гуанъяо. - Попробуем завтра еще раз сыграть на двоих эту мелодию?       - Конечно. Ты заметил, кстати, у нас уже неплохо получается.       - Все благодаря старшему брату, - с благодарностью в голосе отозвался призрак.       Лань Сичень в ответ только улыбнулся, прикрывая глаза, - Вэй Усянь готов был поклясться, что никогда еще не видел у него такой улыбки - искренней и счастливой!       Он поймал себя на мысли, что, если так подумать, Цзэу-цзюнь в умении скрывать свои истинные помыслы и чувства не так уж и далеко ушел от своего названного младшего брата. Открыто обвинить его в лицемерии, как это сделал Цзинь Гуанъяо перед своей смертью, язык бы не повернулся, но, в отличие от Лань Чжаня, ему по статусу полагалось быть более гибким и осторожным в общении с другими людьми. Он не мог позволить себе на людях открыто проявлять неудовольствие или неприязнь, а улыбающийся человек всегда располагает к себе. Как говориться, яркому солнцу проще снять с прохожего теплое ханьфу, чем северному ветру. Кажется, именно это называется дипломатией - искусство, не знакомое обоим героям Юнь Мэна, но которым в совершенстве владели двое из трех названных братьев.       Для Вэй Усяня до сих пор оставалось загадкой, как эти трое совершенно непохожих друг на друга людей вообще могли побрататься? В связи с тем, что эта идея принадлежала единолично Цзэу-цзюню, то, естественно, он не мог не чувствовать своей вины за смерть своих братьев. Поэтому сейчас он в упор не замечает очевидного, а если замечает, то не делает правильных выводов, а если делает, то не может принять их.       «Нельзя! – Вэй Усянь с остервенением сжал в руке Ченьцинь. – Он находится слишком близко к Цзэу-цзюню! Что если эта тварь на него набросится? От него всего можно ожидать!»       Он продолжал внимательно следить за призраком, готовый в любой момент вмешаться, если тот захочет что-нибудь сделать своей жертве, которая даже не подозревала об опасности, сладко посапывая под одеялом.       Но ничего не происходило. Стоило Лань Сиченю уснуть, как Цзинь Гуанъяо еще немного посидел рядом с ним, красиво раскладывая шелковые пряди его волос вдоль безмятежного прекрасного лица, а потом опустился на колени рядом с его постелью, сложил уцелевшую руку на колени и стал, не отрываясь, смотреть на спящего. А спустя еще какое-то время, он уронил голову на грудь, плечи его опали и затряслись от беззвучного сухого плача.       Призраки, как и марионетки, были лишены возможности плакать, и все же ни с чем другим это было не спутать.       Глядя на то, как призрак для верности прикрывал рот рукой, словно боится издать хоть один лишний звук и потревожить спящего, Вэй Усянь был в некотором замешательстве. Он, кажется, впервые в своей новой жизни не знал, как лучше ему поступить: оставить все, как есть, или что-нибудь предпринять. В любом случае теперь ему стало понятно, отчего глава Ордена так внезапно пошел на поправку.       В итоге он решил пока оставить все как есть и при случае переговорить с Цзэю-цзюнем. Придется второй раз открыть ему глаза на его младшего названного брата. ***       - Доброго дня, Цзэу-Цзюнь!       - И вам доброго дня, господин Вэй!       - Отлично выглядите сегодня!       - Спасибо!       - Значит, ваш ночной гость не слишком утомил вас вчера?       Лань Сичень чуть замедлил шаг и обернулся к Вэй Усяню с улыбкой, оставшейся такой же неизменной, как и в самом начале этого вроде бы обычного разговора:       - Не понимаю о чем вы, г-н Вэй.       «Ну, конечно!» - усмехнулся про себя Вэй Усянь и перешел к главному: зачем ходить вокруг да около?       - Он только выглядит, как живой человек, но на самом деле он призрак.       В улыбке напротив промелькнуло снисхождение к чужим слабостям.       - Как я понимаю, господин Вэй опять нарушал правила, - попытался перевести стрелки Лань Сичень.       Но Вэй Усянь, конечно же, не смутился и не растерялся. В конце концов, он же для Цзэу-цзюня старался. А еще - для Лань Ванцзи, который весь этот мучительно долгий год сильно переживал за старшего брата, по себе зная, что в сложившейся ситуации он ничем не может ему помочь. Да и никто не сможет. Сколько бы людей ни находилось вокруг, что бы они ни говорили, свое горе каждый человек переживает в одиночку.       - Неужели вы никогда не замечали за ним ничего странного? – спросил он, проигнорировав справедливое замечание. - Элементарные вещи. Например, что он не ест и не пьет? Что приходит всегда ночью?       Лань Сичень тяжело вздохнул, огляделся по сторонам: лишние уши ему были совсем не нужны, - и понизил голос, отвечая:       - Он не может приходить днем, - он рассудил, что такого человека, как Вэй Усянь, лучше иметь в союзниках, чем в противниках. - Вы же понимаете почему? Если кто-нибудь его увидит, глава Ордена Не явится за ним. А ему с таким трудом удалось от него вырваться.       Вэй Усянь в душе лишний раз подивился наивности Цзэу-цзюня. Неужели жизнь его так ничему и не научила?!       - Он лжет вам, - он был категоричен в своих словах, надеясь, что, может быть, так до его собеседника дойдет, что он ведет себя как… не очень умный человек. - Лжет, как и всегда, а я точно знаю, что видел.       - Это невозможно, господин Вей, - Лань Сичень, уверенный в своей правоте, все еще пытался убедить в этом Вэй Усяня. - Я играл для него мелодии Гусу. Если бы он был призраком, эта музыка нанесла бы ему вред.       - Вряд ли вы вкладывали в свое исполнение много духовной силы, - парировал тот в свою очередь. - Вы же брата развлекали, а не давали отпор нечисти.       - По-вашему, я не отличу живого человека от призрака? - Лань Сичень уже всерьез разозлился, и ему все сложнее удавалось удерживать лицо. «Как он смеет?! Как смеет говорить мне все это?!»       Вэй Усянь второй раз в жизни видел Цзэу-цзюня в таком состоянии. Он походил на человека, который потерпел кораблекрушение недалеко от берега, и сейчас, когда его, уцепившегося за какой-то обломок, уносит в открытое море, он отчаянно пытается выгрести на отмель. Он старается изо всех сил, но неумолимо оказывается отброшен еще дальше. Все происходит так быстро, что он не осознает, что все бесполезно и он обречен.       - В данной ситуации – нет, - с искренним сожалением в голосе ответил он, прекратив резко напирать и смягчив свой тон. - Вы хотите, чтобы он был жив, и потому поверите в любую небылицу, что он вам наплетет. А о том, что язык у него хорошо подвешен, вы и сами знаете. Это все из-за чувства вины, Цзэу-цзюнь. Но вы не виноваты.       Лань Сичень, глубоко задумавшись, сжал в руке Лебин с такой силой, что побелели костяшки пальцев.       «А-Яо… неужели ты снова мне солгал? Нет! Этого не может быть!»       - Этого просто не может быть, - повторил Лань Сичень уже вслух, словно озвученные эти слова имели больше веса.       - Проверьте сами, - посоветовал Вэй Усянь. - Для этого вам даже не нужно использовать талисманы. Просто не приглашайте его в ханши и увидите, что он не сможет войти.       Лань Сиченю неожиданно понравилась эта идея. Так он сможет доказать Вэй Усянь, что он заблуждается за счет А-Яо, но главное, чтобы он не трепался о своем открытии направо и налево: жизнь и благополучие А-Яо ни в коем случае нельзя ставить под угрозу.       - Прошу господина Вэя никому не говорить о том, что он видел, - попросил он с поклоном, и приветливая улыбка снова вернулась на его уста. - Особенно моему брату. Пока я не разберусь с этим.       - Хорошо, Цзэу-цзюнь, - обещал Вэй Усянь, отвечая поклоном на поклон. - Будьте осторожны!       Лань Сичень бросил на него снисходительный взгляд, как бы говорящий: «Завтра я с удовольствием приму ваши глубочайшие извинения, господин Вэй», - и зашагал прочь.       ***       Лань Сичень верил А-Яо. После его смерти и «воскрешения», он обещал себе, что будет верить ему, не смотря ни на что, что всегда будет на его стороне.       И все же он всерьез задумался над словами Вэй Усяня. С одной стороны в них не было смысла, но с другой… Это многое бы объяснило.       Нежелание А-Яо, чтобы Лань Сичень навещал его, его молчание о том, где именно в горах Гусу он скрывается и на что живет. А-Яо сказал, что нашел работу, но какую? Писарем? Но не так много людей будут согласны принять калеку. Как он вообще живет? Как справляется со всем в одиночку?       «У меня все в порядке, брат, - отвечал он, и счастливая улыбка растягивала его губы. - Не переживай. Я в состоянии о себе позаботиться».       А во взгляде раз за разом проскальзывали грусть и тоска, объяснить которые Лань Сичень так же был не в состоянии. Как и его болезненную бледность, и холод, исходящий от его тела, победить который могли только объятия старшего брата.       «На улице так холодно, - оправдывался А-Яо, как кошка, подлезая под руку Лань Сиченя, - а под крылышком старшего брата так уютно, что я, пожалуй, останусь тут навсегда».       «Я не возражаю, - отвечал Лань Сичень, проводя рукой по волосам А-Яо. - Мне будет спокойнее, если я буду знать, что младший брат рядом, а не бродит по горам в темноте».       Он не раз предлагал А-Яо остаться, обещал спрятать его ото всех и защищать всю оставшуюся жизнь. Но А-Яо не соглашался, и на то у него были вполне объективные причины.       Как и предполагал Лань Сичень, глава Ордена Не посчитал, что Цзинь Гуанъяо не заслуживает быстрой и легкой смерти. Его люди, незримо находившиеся неподалеку, когда храм начал рушиться, проникли в главный зал через потайной ход, схватили А-Яо, уже находящегося при смерти, и утащили его в Нечистую Юдоль.       Не Хуайсан не пожалел средств и времени на то, чтобы выходить его. Он намеревался поглумиться над ним, а потом казнить через линчи и расчленить на десятки кусков то, что от него останется. Достойное наказание за смерть старшего брата!       Но он недооценил своего поверженного противника: А-Яо удалось разжалобить своего тюремщика и сбежать. Больше месяца после этого он скрывался где придется, каждую минуту ощущая тяжелое дыхание преследователей за своей спиной, пока, в конце концов, не обосновался в горах Гусу.       «Как крыса, забился в какую-то щель и затаился там».       Он не собирался выдавать себя, предпочтя для всех - в том числе и для старшего брата - оставаться «мертвым», не желая добавлять последнему новых проблем. Умер и умер!       А потом случайно подслушал разговор нескольких адептов Ордена Гусу Лань, возвращавшихся с ночной охоты. Они сокрушались, что Цзэу-цзюнь пошел по стопам своего отца и удалился от мира.       «Я не хотел, чтобы мой дорогой брат похоронил себя заживо, - добавил он тогда с кротостью овечки. - Достаточно того, что я загубил свою жизнь».       «Неужели все это… было ложью? И он просто играл со мной? Нет! - Лань Сичень одернул себя. - Я не верю! И я докажу это!»       Незадолго до отбоя он, по совету Вэй Усяня, закрыл в ханши все окна и двери, погасил везде свет, делая вид, что уже лег спать, а сам затаился в глубине комнаты.       А-Яо появился довольно-таки быстро. Сначала Лань Сичень увидел приближающийся свет фонаря, а потом знакомая изящная фигурка материализовалась буквально из воздуха! оказавшись прямо перед закрытой дверью. Он двигался очень быстро и совершенно бесшумно!       - Это я, старший брат, - позвал А-Яо, ставя фонарь на землю рядом с собой. - Впусти меня, пожалуйста.       Лань Сичень не шелохнулся. Он не мог поверить. Это действительно был призрак!       - Я знаю, что ты не спишь, что слышишь меня, - А-Яо поднял руку и тихонечко постучал в дверь. - Впусти меня, пожалуйста.       Лань Сичень закрыл лицо руками и горько рассмеялся. Какой же он глупец! Что ж, и в этот раз винить он мог только самого себя!       - Ты уже знаешь…       А-Яо опустился на колени и, склонив голову, начал каяться:       - Я знал, что однажды этот день наступит… И ты возненавидишь меня еще сильнее, чем прежде. Но я не мог… не мог сказать тебе правду! Как ты себе это представляешь? Я должен был придти и сказать: «Ты убил меня, но я тебя прощаю»? Тебе стало бы легче от этого? Ты простил бы себя самого, зная, что я не держу на тебя зла? Я старался быть честным с тобой – ровно на столько, насколько я мог себе это позволить, чтобы не разрушить наши отношения. Я всегда дорожил ими. Хотел стать одним из вас - небожителей, - равным, если не по рождению, то по статусу, чтобы всегда быть рядом со старшим братом. А в итоге потерял все – положение, жизнь… тебя. Теперь уже дважды, - невесело усмехнулся А-Яо. - И, кроме себя самого, винить мне некого.       Он напоминал сейчас потерявшегося ребенка, а не озлобленного духа.       - Старший брат… Ты можешь не говорить со мной, отказываться меня видеть, но позволь мне… незримо быть рядом… позволь мне хотя бы это…       Больше он не произнес ни слова. Сгорбившись, как старик, он сидел на пороге ханши вплоть до пяти часов утра, когда ударили в колокол. Только после этого он еще раз обернулся на закрытую для него навсегда дверь, провел рукой по одной из деревянных реек, будто прощаясь, и исчез вместе с фонарем.       ***       Весь следующий день Вэй Усянь искал встречи с Лань Сиченем, который в свою очередь, казалось, специально избегал его. В конце концов, нагнав главу Ордена на одной из безлюдных дорожек, Вэй Усянь отметил про себя, что сегодня Цзэу-цзюнь снова выглядит неважно, словно он не спал всю ночь. «Ну, не плакал же он?»       - Цзэу-цзюнь, ну как? - потеряв остатки совести, прямо с места в карьер начал Вэй Усянь. - Убедились, что я был прав?       Увидев его рядом с собой, Лань Сичень лишь поджал губы, не желая отвечать, чем стал очень похож на своего неразговорчивого брата, и продолжил идти своей дорогой, словно не услышал обращенного к нему вопроса.       Но Вэй Усянь не был бы собой, если бы позволил кому-нибудь себя игнорировать столь бессовестным образом. И когда прошел первый шок от осознания, что Цзэу-цзюнь даже не пожелал с ним поздороваться, он увязался следом за ним.       - Это к лучшему, Цзэу-цзюнь, - он искренне хотел поддержать Лань Сиченя, горе которого ощущалось необычайно остро сегодня утром, словно время вернуло его на год назад. - Ведь если бы он продолжил свои визиты, то в конечном итоге свел бы вас с ума и утащил за собой.       Лань Сичень только покачал головой, все же снизойдя до ответа:       - Он не причинил бы мне вреда.       - Осознанно нет, - нехотя согласился Вэй Усянь, припомнив поведение призрака. - Но вы ведь сами знаете, что неприкаянная душа - легкая добыча для всяких низкоуровневых тварей. Стоит одной из них к нему прицепиться, как вся его затаенная злоба, наличие которой даже вы не можете отрицать, будет направлена на того, кто первым попадется под руку. Даже если вы сможете дать ему отпор, после этого его душу останется только уничтожить. Вряд ли это то, чего вы для него хотите.       Лань Сичень внезапно остановился, обернулся на Вэй Усяня и улыбнулся своей привычной улыбкой, которой он улыбался всем.       - Спасибо за помощь, господин Вэй! - сказал он с поклоном. - Я надеюсь, что вы будете верны своему слову и позволите мне самому обо всем рассказать Ванцзи. А сейчас прошу меня простить. У меня много дел запланировано на сегодня.       - Цзеу… - только и успел произнести в ответ Вэй Усянь, а Лань Сиченя уже и след простыл. Ему совсем не хотелось хранить и дальше его секрет.       ***       Когда на Облачные глубины опустились сумерки, Лань Сичень открыл двери ханши, сел на пороге в позе лотоса и, закрыв глаза, стал ждать.       - Я должен был сказать, - ветер донес до него печальный голос.       - Должен был, - согласился Лань Сичень, - но не сказал.       - Я боялся, что ты прогонишь меня прочь, - признался А-Яо. - Я всегда боялся не угодить чем-нибудь старшему брату, не оправдать его ожиданий, оказаться недостойным его внимания, лишиться его поддержки.       Лань Сичень грустно улыбнулся и открыл глаза: А-Яо стоял на коленях за порогом ханши, склонившись до самой земли, и, конечно же, не мог увидеть его улыбки.       - А-Яо, тебе больше не нужно бояться, - сказал он и, поднявшись с пола, протянул ему руку. - Поднимайся скорее и иди сюда.       Как он мог его не впустить?! Это же А-Яо, его любимый младший брат!       А-Яо послушался, и вот они снова сидели друг напротив друга, совсем как раньше. Лань Сичень смотрел на А-Яо так, словно видел его последний раз в жизни, а тот, чувствуя свою вину, не смел поднять на него взгляда.       - Я не хотел ничего дурного, правда. Я всего лишь хотел быть рядом со старшим братом, - начал оправдываться А-Яо. - Разве это преступление?       - Ты же знаешь, в чем именно ты не прав? - с улыбкой уточнил Лань Сичень.       - Я снова обманул доверие старшего брата, - ответил А-Яо, пристыженный и подавленный, а в следующее мгновение встрепенулся и устремил на брата совершенно искренний взгляд: - Но… но у меня есть оправдание…       Лань Сичень рассмеялся, слегка качая головой:       - Ты никогда не изменишься!       А-Яо опустил взгляд и снова поник, как поздно распустившийся цветок, тронутый первым дыханием зимы.       - Ты хочешь, чтобы я ушел, - прошептал он, и столько горечи было в этих словах, что Лань Сичень почувствовал ее на кончике собственного языка.       Но не в его характере было юлить или обманывать, поэтому он подтвердил его догадку, попытавшись смягчить свой ответ необходимостью:       - Только так твоя душа сможет переродиться.       - А если я не хочу?       - Ты должен, - Лань Сичень настаивал на своем мягко, но младший брат лишь отрицательно качал головой, не желая слушать разумных доводов. - Так будет лучше, прежде всего для тебя самого. Ты сам заклинатель и знаешь, что тебе нельзя оставаться…       Как бы он хотел донести до него, что он не пытается таким образом избавиться от него и его общества! Что он на самом деле беспокоиться за него и желает ему только добра! Их ночные посиделки стали для него отдушиной, настоящим спасением от отчаянья, которое поселилось в его душе как у себя дома! Последней возможностью вымолить для себя прощение за принятое когда-то решение, которое было в корне неверным!       - Тогда упокой меня сам! - прошипел А-Яо, зло сверкнув на него глазами, возвращая их обоих в ту ночь в храме Гуаньинь. - Закончи то, что начал однажды!       Упрек был справедлив, но у Лань Сиченя уже было готово решение. Оно лежало у него за поясом, словно притаившийся в зарослях хищник, ожидая своего часа и наполняя душу своей добровольной жертвы покоем, что сродни дыханию вечности.       - Я пойду с тобой, - сказал он и увидел, как резко А-Яо изменился в лице.       Гнев, искажавший его черты еще мгновение назад, сменился растерянностью, глаза и рот распахнулись изумленно, как у ребенка.       - Нет-нет-нет! - запричитал он, сначала отшатываясь, а потом бросаясь к Лань Сиченю, схватил его за плечо и попытался встряхнуть, привести в чувство. - Нет! Я не хочу! Не хочу!       Он так испугался, что Лань Сиченю даже стало его жалко. Он поймал его руку, прижал к своей груди и, глядя ему в глаза, сказал с грустной улыбкой:       - Я виноват. Я так виноват, А-Яо. Мне нет прощения.       - Нет! Это все я! И ты не должен… ничего мне не должен! Если ты этого хочешь, я уйду, уйду! Только пообещай мне, что не сделаешь того, что задумал! Услышь же меня, брат! - взмолился А-Яо в отчаянье. - Пожалуйста, не делай этого!       Он не собирался сдаваться так легко и, даже оказавшись в объятиях Лань Сиченя, который был не в силах смотреть, как брат бьется чуть ли не в истерике, еще какое-то время продолжал вырываться. Но надолго его не хватило: силы изначально были не равны.       - Я не хочу, чтобы ты уходил, - признался Лань Сичень, когда А-Яо, тяжело дыша, обмяк в его руках, - поэтому и принял такое решение.       - Ты всерьез полагаешь, что меня обрадует твоя смерть? - спросил тот. - Как ты не понимаешь, я хочу, чтобы ты жил. Мне нужно, чтобы ты жил. Сам посуди, кто помянет меня добрым словом, если тебя не станет? Кто будет помнить меня - человека, - а злодея всей Поднебесной? Кто помолиться за меня? Кто будет ждать меня, если не ты, мой дорогой брат? И куда мне возвращаться, да и зачем, если тебя здесь не будет?       ***       Всю ночь из ханши раздавалась печальная мелодия флейты, а на следующий день Лань Сичень не пришел в трапезную.       Лань Цижэнь, совсем недавно возрадовавшийся от того, что Лань Сичень вернулся к жизни и к своим обязанностям главы ордена, с каждой минутой ожидания становился все мрачнее и в итоге послал за своим племянником молодого адепта.       Проводив парнишку взглядом, Вэй Усянь заерзал на месте: нехорошие предчувствия охватили его.       - Не вини себя, - сказал Лань Ванцзи.       Вопреки своему обещанию, Вэй Усянь не смог скрыть от него всей правды. Не имел права: слишком сильно вся та история ударила по Лань Сиченю, слишком сильно он переживал из-за случившегося и мог… мог натворить что-нибудь       - Я просто подумал о том, - отозвался Вэй Усянь, наклоняясь к Лань Ванцзи и делясь с ним своими опасениями, - что, возможно, зря я сказал твоему брату, что к нему приходит призрак, и посоветовал не пускать его. Если с ним теперь что-нибудь случиться, я себе никогда этого не прощу.       - С братом все будет в порядке.       - Надеюсь. Но на душе не спокойно как-то, - Вэй Усянь чуть приподнялся, вытягивая шею, в надежде увидеть возвращающегося молодого адепта или самого Лань Сиченя.       Но никто не спешил обратно, чтобы его успокоить, и разочарованный вздох сорвался с его губ.       - Ну, ходил бы к нему этот… его А-Яо, - бубнил себе под нос Вэй Усянь, барабаня пальцами по столу и накручивая сам себя. - Реального вреда его визиты не могут нанести. Он же не озлобленный дух, как оказалось. И Лань Сиченю стало заметно лучше, он даже улыбаться начал…       Лань Ванцзи накрыл его руку своей, успокаивая.       - Ты ни в чем не виноват. А брат, - Лань Ванцзи сделал паузу, - знает, что делает. В это время как раз вернулся молодой адепт в сильном волнении. Увидев его, Вэй Усянь вскочил со своего места под неодобрительный взгляд Старшего Ланя.       - Цзэу-Цзюнь… он… он…       На парнишке лица не было, он сбивчиво объяснил, что… что-то случилось. Вэй Усянь обернулся на Лань Ванцзи. Тот молча поднялся со своего места, поклонился дяде и вместе с Вэй Усянем покинул трапезную.       Картина, что они застали в ханши, напугала бы кого угодно: глава Ордена Гусу, Цзэу-Цзюнь, Лань Сичень лежал без движения на полу, сжимая в руке Лебин, словно павший в неравной битве воин.       Лань Ванцзи бросился к брату, приподнял его, развернул лицом к себе. Слабое дуновение коснулось его кожи, когда он проверял его дыхание.       - Он жив!? – шумно выдохнул Вэй Усянь и, схватившись за грудь, принялся растирать ее в том месте, где бешено билось сердце. - Ну, разве можно так пугать людей, Цзэу-Цзюнь?       - Он потратил слишком много сил, - констатировал Лань Ванцзи, поднимая брата с пола. - Ему нужен отдых.       Он перенес его на постель и уложил.       - Надеюсь, он расскажет нам, что произошло этой ночью, - сказал Вэй Усянь.       Но на другой день Лань Сичень вместо рассказа о своих приключениях объявил своим родственникам, что передает полномочия главы Ордена Лань Ванцзи, а сам покидает Орден. Лань Цижэнь был в ярости, грозил Лань Сиченю наказанием, взывал к его чувству долга, но Лань Сичень сказал, что его решение окончательное и не подлежит обсуждению. Объяснять что-либо он тоже не посчитал нужным, сказав, что если он и будет с кем-то говорить на эту тему, то только с Лань Ванцзи. Но последнему ничего не нужно было объяснять: не смотря на однозначное негативное отношение к Цзинь Гуанъяо, он, как никто другой, понимал, что движет его братом.       - На это могут уйти годы, - только и напомнил он.       - Я знаю, - ответил Лань Сичень. - Но душа А-Яо уже вернулась в этот мир. Мне нужно всего лишь отыскать ее. Я обязательно вернусь, я обещаю тебе, но только вместе с ним.       Вместо эпилога:       Спустя шестнадцать лет в пору цветения мейхуа Лань Сичень вернулся в Гусу вместе с… юной спутницей, взглянув на которую все невольно ахнули.       Лицом и фигурой, глазами и улыбкой она была точной копией Цзинь Гуанъяо из времен их далекой юности! Это казалось невероятно!       Но еще больше все удивились, когда Лань Сичень объявил, что они уже принесли «три поклона».       От этой новости Лань Цижэнь едва не отдал богу душу.       Это было просто неслыханно! Девушка, хоть и обладала многими талантами и в ней чувствовался большой потенциал, не была заклинательницей, а ее прошлое, как и происхождение, было покрыто мраком. А то обстоятельство, что Лань Сичень специально умалчивал о том, где и при каких обстоятельствах встретил свою избранницу, только подтверждало подозрения Лань Цижэня, что дело тут нечисто.       Вэй Усянь, присутствовавший при воссоединении благородного семейства и никогда не умевший держать язык за зубами, рискнул предположить, что, согласно закону кармы, подцепить новую версию А-Яо Цзэу-узюнь мог только в борделе. Слава богам, его услышал только стоявший рядом Лань Ванцзи, который так посмотрел на Вэй Усяня, что тот поторопился принести ему свои извинения.       Да даже бог с ним – с происхождением. Эта девушка все равно не годилась в спутницы жизни главе такого именитого Ордена! Как, ну как предъявить ее миру заклинателей, если по всей Поднебесной все еще перемывали кости Цзинь Гуанъяо!? Поползут слухи, что она его незаконнорожденная дочь! И это в лучшем случае. В худшем – все подумают, что это и есть Цзинь Гуанъяо, который вернулся с того света при помощи ритуала жертвоприношения, как это было с Вэй Усянем! Или того хуже – захватил тело невинной девушки! Как ни крути, а при любом раскладе проблем и позора не оберешься.       Все это Лань Цижэнь и пытался донести до своего выжившего из ума племянника, но Лань Сичень ничего не хотел слушать.       Тогда-то и подала свой сладкий голосок молодая госпожа Лань, которая до последнего момента молча стояла за плечом своего супруга, скромно потупившись и сжимая в руке рукав его ханьфу. И после этого ни у кого не осталось никаких сомнений, что в теле этой особы живет душа именно Цзинь Гуанъяо: второй такой лисицы было не сыскать во всей Поднебесной!       Ей за несколько минут удалось умерить гнев Лань Цижэня, ловко ответив на все его претензии, но не дав при этом ни одного правдивого ответа на самые болезненные для него вопросы, связанные с ее прошлым. У нее также нашлось несколько простых и остроумных вариантов решения других проблем, касавшихся ее нового статуса и так волновавших Учителя. И кроме того она поднесла ему в дар свиток с рисунком в стиле суми-э, выполненном с таким изяществом, что он неплохо бы смотрелся и на стене императорского дворца.       Все это вместе взятое заставило сердце Лань Цижэня смягчиться. И, хотя он еще долго продолжал трясти своей козлиной бородкой, выражая неудовольствие поведением своего племянника, в глубине души он простил тому его упрямство.       «Поживем - увидим, - решил он, пронзая пытливым взглядом молодую госпожу Лань, склонившуюся перед ним в изящном поклоне. - В конце концов, если она окажется недостойной супругой, данный брак, заключенный в каком-то отдаленном храме, да еще и в отсутствие свидетелей, всегда можно будет отменить. У вас под ногами тонкий лед, госпожа, ступайте как можно осторожней».       ***       - Поздравляю Цзэу-цзюня! И молодую госпожу Лань тоже! - Вэй Усянь поклонился молодоженам и добавил многозначительно: - Вы, наконец-то, нашли друг друга!       - Вэй Ин, - предостерегающе понизил голос Лань Ванцзи, давая тем самым понять, что он не позволит ему потешаться над братом и его избранницей, какой бы они ни была.       - Ванзи, - вмешался Лань Сичень, не желавший начинать очередную перебранку: ему с лихвой хватило дяди, - не надо. Господин Вэй…       Договорить ему, однако, не дали.       - Я благодарю молодого господина Вэя за поздравления! – с поклоном ответила молодая госпожа Лань и добавила с очаровательной улыбкой: – Любое терпение должно быть вознаграждено. И, даже если сама награда, дарованная нам небесами, будет весьма сомнительного качества, разве мы откажемся от нее? Вы сами отказались бы от того, что так страстно желали и, наконец-то, получили?       При этом она метнула взгляд от Вэй Усяня к Лань Ванцзи, быстрый и острый, словно маленький кинжал. И если первого из них он не задел, то у второго - вызвал недовольство.       - А? – не понял Вэй Усянь.       - А теперь - прошу нас простить, - Лань Сичень поспешил откланяться, подхватил под руку свою молодую супругу и повел ее прочь, с ласковой улыбкой пожурив на ходу за острословие: - Что ты вытворяешь, А-Яо?       Что ответила ему молодая госпожа не было слышно, но ее ответ вызвал у Лань Сиченя смех, искренний и радостный.       - Аааа! Вы об этом?! – догадался Вэй Усянь, переведя взгляд на мрачное лицо Лань Ванцзи, и выкрикнул в спину уходящим супругам: – Знаете, госпожа Лань, это, видимо, семейное!