Падая в бездну

       Для Алекса это ничего не значит, в сущности. Он лишь выдаёт: «Завтра мы умрём», и тупо смотрит перед собой. Для Эрика это значит многое. Он утыкается лбом в колени и вроде бы незаметно всхлипывает, Алекс замечает это и сильно хмурится. Казалось, будто у него в голове крутится сложная задачка и ему вовсе наплевать, что друг весь покрасневший, а его глаза полны слёз. Для Алекса это ничего не значит, в сущности.        — Завтра мы умрём, — упорно повторяет он, глядя Эрику в глаза. Тот кивает заторможено, пряча свой взгляд. Алекс смотрит на него внимательно, не отходя. В его взгляде нет ни капли интереса, в его глазах лишь вычурная пустота, которая пугает своей неизбежностью. Эрику крайне хотелось в ней раствориться, поэтому он всё-таки отрывает взгляд от колен и смотрит другу в глаза. Ему хочется придвинуться ближе, но Алекс делает это сам, чтобы быть с парнем лицом к лицу. Это так странно — видеть его лицо совсем близко, замечать, как спокойно раздуваются его ноздри, а уголки губ приподнимаются наверх. У него такая странная, безумная улыбка. Эрик слегка вздрагивает от этого внезапного осознания. Они оба безумные, боже. Их безумие уничтожит всё вокруг и их самих.        — Я не сумасшедший, — говорит Алекс, и протягивает руку к лицу Эрика, кладет ладонь на его щёку и слегка сжимает.        — Я хочу это сделать не потому, что псих, а потому, что они это заслужили, понимаешь? Они не оставили нам альтернативы, не оставили нам выбора. Мы кричали о своей проблеме, умоляли нам помочь, но они не замечали слона в шкафу, а теперь поплатятся за это. Эрик, неужели ты не помнишь, как директор высмеял тебя при всём классе, как он тебя унизил? Разве ты не помнишь, как все вокруг заливались смехом? Ты не помнишь их плевки? Эрик, а ты хоть помнишь, кто тебя успокаивал в мужском туалете, когда ты плакал? Как я тебя обнимал, чтобы ты мог спрятать своё покрасневшее лицо от пришедших в туалет забияк? Как мне пришлось отстаивать твою честь? Эти чёртовы джоки, чемпионы херовы, это они своими издёвками и насмешками сделали нас такими. В этом так же виноваты учителя, которые нас истязали, холодно спрашивая биографию Шекспира? А директор, Эрик? Мы же просили нам помочь, умоляли, хотели, чтобы нас просто выслушали, а они что? Им всё равно. А теперь всё равно будет нам, Эрик. Мы придём в эту школу, чтобы уничтожить их всех, чтобы показать им своё равнодушие, ведь мы не можем питать никаких чувств к этим муравьям, даже злости и ненависти они от нас недостойны. Они запрограммированные уроды, что выполняют приказы этой чёртовой школы, они куклы… Мы пообрываем их верёвочки, Эрик. Эрик… Почему ты плачешь? — тихо спрашивает Алекс, не понимая, что происходит. Возможно, это последний раз, когда он что-то испытал, кроме равнодушия и отчуждения.        Его пальцы быстро касаются мокрых век, чтобы удостовериться в своей догадке и тут же отстраняются. Он долго и пристально наблюдает, а Эрику стыдно. Стыдно, что он подвёл своего друга, что предал его, что…        — Я хочу, чтобы ты почувствовал кое-что, Алекс, в последний раз, слышишь? В последний… — Эрик неловко обнимает застывшего друга за шею, притягивает к себе вплотную носом к носу и выдаёт тихое и невинное: «А знаешь… Я никогда не целовался с парнем, а ты?» Поцелуй. Простое столкновение чужих губ друг с другом, слегка мокро, но терпимо. Эрик продолжает обнимать его за шею, чувствуя чужие руки на своей талии, что стискивают его в ответ. Они пытаются сконцентрироваться на своих чувствах, понять их, ведь грань между ними совсем тоненькая, как обрывающаяся ниточка, и они ужасно боятся прервать это мгновение, но в тоже время жаждут окончания, потому что это странно и неправильно для обоих.        Эрик отстраняется первым, прерывисто дыша, но не убирая рук с чужой шеи. Он чувствует, как она напрягается под его пальцами. Он желает сделаться совсем крохотным, чтобы спрятаться от этих смотрящих глаз, которые находятся совсем рядом.        — Алекс? — произносит Эрик слегка испуганно. Тот ничего не отвечает и отстраняется, чтобы уйти. Эрику кажется, что он снова плачет. Пустота в голове безжалостно режет. Он так от всего устал, что ему хочется вскрыть вены уже сейчас, но он же обещал Эрику, что выполнит план, а потом… Потом они умрут вместе. Но разве между ними есть хоть какое-то «мы»? Разве есть хоть что-то? Нет конечно. Алексу наплевать. Для Алекса это ничего не значит, а для Эрика — очень многое. Ведь он так привязан к своему другу, он всегда был с ним рядом. Он так любит его, чёрт бы его побрал… В груди всё сжимается от осознания, что Алексу противно, что последнее, что он сейчас испытал перед будущей вакханалией смерти, — это отвращение.       Внутри Эрика словно что-то внезапно лопается, сдувается, и он встаёт со своей койки, шагает по полу, надеясь, что его не слышно, добирается до ванной комнаты. Ему не хочется, чтобы его застукали, поэтому он даже и не дышит практически. Ванная комната совсем блеклая, как и душа Эрика. Интересно, а у Алекса тоже так же пусто в душе? Но ответом ему служит лишь молчание.       Схватить лезвие и почувствовать его прохладу было чем-то по-детски удивительным. Эрик смешно хлопает кукольными ресницами, но присаживается на пол, сжимая орудие и смотря на него с удивлением. Неужели он это сделает? Так и не сдержит слова… Первый порез кровоточит и щиплет, но Эрику плевать. Он слабо выдыхает, продолжает наносить себе раны, желая как можно скорее помереть здесь от потери крови, но чужие руки выхватывает его из объятий морока, лезвие с лязгом падает на кафель. Эрик непроницаемым взглядом смотрит на Алекса, видит его разочарование, слышит:        — Сукин ты сын, мы же договорились, что вместе это сделаем, вместе умрём, — Алекс трясёт его за плечи, он не кричит вовсе, но сейчас его шёпот кажется самой страшной вещью на свете. Он обрабатывает руку Эрика молчаливо и кропотливо. Он слишком красив, когда такой задумчивый и занятой. Совсем недосягаемый. Эрик боится, что сейчас им предстоит разговор, но Алекс молча идёт спать, утаскивая Эрика за собой. Они спят вместе, бок о бок, и Эрик слабо улыбается, когда прижимается к спине друга, ведь это единственное его хорошее воспоминание, которое станет последним.

***

       Выстрелы и крики, запах крови и страха. Эрика тошнит от всего того, что въедается ему под кожу, как какая-то зараза. Он закрывает глаза, когда Алекс сносит очкастой девочке мозги, припоминая, что она тоже была изгоем, что старалась хорошо относиться к нему, к Эрику… Но ведь Алексу плевать. Он словно соткан из нитей равнодушия и беспощадности, он — Шекспировская трагедия. Все дети равнодушно оглядывают их, потенциальных убийц, они словно не понимают, как такое может произойти, что кто-нибудь может прийти и застрелить их. Эрик и сам бы не поверил ни за что, что придёт в эту ненавистную школу с оружием, чтобы расквитаться со всеми, кто связан с ней, и без разницы, что они их и не чмырили вовсе, что это абсолютно незнакомые им дети, такие же, как и они… Всё уже неважно. Он невольно мечет взгляды в сторону Алекса, подмечая, что тот счастлив и вроде как даже улыбается, но нет, это механическое движение, отточенное для любого случая, ведь в Алексе только пустота и есть. И то не факт. Расправиться со всеми им удаётся легко. Эрик даже ухитряется провести проповедь директору, называя его виновником этого торжества, ведь это он был глух к ним с их проблемами, он же их отшивал, принимал сторону класса, он гнобил их обоих, именуя стукачами.        Но Эрика это сейчас не волнует. Он смотрит на Алекса, направляющего на директора винтовку, прицеливаясь. Для Эрика это значит многое, для Алекса, в сущности, ничего.        — Неужели ты ничего не почувствуешь, когда потеряешь меня? — голос слабо дрожит, ломается. Эрику кажется, что он срывается и уже просто хрипит от раздирающего его чувства боли и обиды. Но лицо Эрика ничего не выражает. Ему всё равно.        — Почему ты молчишь? Всё равно, да? Плевать, да? — Эрик всхлипывает и идёт вперёд, плюя на простое чувство страха. Он идёт к Алексу вперёд, желая напоследок коснуться его, чтобы умереть с этим чувством радости, ведь это их последняя встреча здесь, в этом бренном мире. Эрик ждёт выстрела, но ничего не слышит и поэтому идёт вперёд, уже не осторожно, а почти бегом, боясь, что не успеет. И вот, он вплотную к своему другу, протягивает руки к его лицу, обнимая его своими ладонями. Эрик думает, что сказать, но вместо этого вырывается нечленораздельный всхлип, за которым следует простое соприкосновение губ с чужими.       Эрик быстро отстраняется и закрывает глаза. Для него это значит многое, ведь он не хочет расставаться с Алексом. Но для Алекса это ничего и не значит, в сущности, поэтому слышится выстрел. Алекс подходит к трупу Эрика и присаживается на корточки, протягивает руку к его лицу, побелевшему и похолодевшему. Алекс осторожно касается его лба, слабо, чтобы не изувечить уже мёртвое тело. И тихо говорит:        — Ты так хочешь узнать, что чувствую я? Что испытываю сейчас? Я расскажу тебе, Эрик, всё расскажу. Мне трудно смотреть на тебя сейчас, как странно бы это сейчас не звучало. Ты весь словно опустел, оно и верно, ты потерял столько крови… Всем было плевать на нас, никто нас не слышал и слышать не пытался. Они думали, что слон не ворвётся в их дом, не отомстит им… Эрик, я запомнил тот наш поцелуй на все оставшиеся секунды моей жизни. Он меня удивил, если честно. Даже испугал. Ведь… Ведь это так странно целовать парня, да? Странно, но вместе с тем как-то… Интересно, что-ли. Я слышал, как ты плакал, когда я ушёл без слов. Поверь, мне было сложно выразить свои чувства, ведь я так долго прикрывался равнодушием и уже считал, что оно стало моим панцирем ото всех, но как видишь, даже он дал трещину. А сейчас… Сейчас я последую за тобой, ведь сдаваться властям я не намерен и объяснять причину нашего поступка тоже. Единственное, что они должны знать, это то, что во всем виноваты они, а не мы. Они нас такими сделали. Их равнодушие и наплевательское отношение к нам. Я иду, мой друг.        Для Эрика это сейчас ничего не значит, ведь он мёртв. Но для Алекса значит, в сущности, всё. Ведь теперь он снова встретится с ним, чтобы сказать то, что не сказал при жизни.