С утеса...

Наконец-то зимние каникулы, все студенты, и преподаватели уже устали от учебы. И потому, когда прозвенел последний звонок в этом году, мы все громко вздохнули. С Ренатой мы помирились, и больше никогда не говорили об этом. Я пыталась свою вину прикрыть подарками, романтическими ужинами, но, когда она мне сказала. - Ксюш, хватит, не надо заглаживать свою вину сюрпризами, так только хуже. Я прекратила. Через месяц она отдалась мне, и снова было как-то неуклюже, неуверенно, но мы так соскучились друг по другу, что буквально спустя пару минут мы кончили, обе. - Да уж, такого быстрого секса у нас ни разу не было, - захихикала Рената, - ты чего разлеглась? Устала что-ли? Ну да, ты же у нас старушка! - Если ты младше меня ровно на полгода, это не значит, что я старая! – я возмущенная, тут же я залезла на нее сверху, - Старушка значит, ну держись! Я поцеловала ее губы, властно войдя в ее рот языком, руками хватая грудь, перекатывая ее соски между пальцев. В рот ворвался ее легкий стон, ох, как я обожаю ее сладкие губы. От губ до груди, делая дорожку из поцелуев, я наконец схватила сосочки в ротик, рукой блуждая по ее телу, наконец мои руки гладили ее бедра, она изогнулась. - Войди в меня… Я не стала ее томить, вошла в нее двумя пальцами, не вынимая пальцы, двигала ими внутри. И резко выдернув руку, потянулась к ее губам, чмокнула, и прилегла рядом. - Старая, говоришь, я? Ее взгляд, я рассмеялась, он был таким злым. - Ты издеваешься? - Ага… Знаешь, что-то спину прихватило, старость не радость. Она возмущенно надула губы, я наконец, сжалилась над ней, переворачиваясь на бок, нежно целовала ее шею. - Больше не будешь говорить, что я старая? Она уже не слышала меня, лишь томно задышала, потому, как моя рука снова оказалась на треугольничке, я не торопилась войти в нее, лишь нежно дотрагивалась до ее клитора. - Какая же ты мокрая, ммм… Я гладила ее клитор, медленно вводя внутрь неё пальцы. Губами я блуждала по ее шее, затем целуя ее плечо, руку, нежно спустилась к животу, остановилась на лобке, целуя шелковистую кожу. Своими горячими губами, я наконец, прикоснулась к ее клитору, мои пальцы, также двигались внутри нее, одной рукой я сжимала ее грудь. Она же одной рукой схватила меня за волосы, направляя, а другой сжимала свою левую грудь, которой не досталось ласки от меня. Двигая, пальцами глубже, и быстрее, я почувствовала как моя девочка часто задышала, изогнула спину, и выпустив, громкий стон, притянула мою голову для поцелуя. Она дрожала… и плакала. - Мне так хорошо, Ксюш. Я видела картинки. Я была там. На нашей лодке, в окружении елей. Я беспокоилась за нее, и испугалась. Такое было впервые. - Тебе точно хорошо? Почему ты плачешь? Я тебе сделала больно? Она притянула меня к себе, погладила меня по щеке. - Мне очень хорошо, - она все еще дергалась, - мне никогда в жизни так не было хорошо. А плачу оттого, что я счастлива. С тобой. На зимние каникулы мы разъехались, я не давила на нее, не просила взять с собой. Выходные удались замечательными, кроме самого нового года. В тот день, мы с мамой наготовили на стол, практически ни разу не присели. Около одиннадцати накрыли стол, все переоделись, наверное, у каждого есть в семье традиция на новый год надевать все новое, загадывать желание под шампанское и бой курантов, у нас было точно также. Без пятнадцати двенадцать мы сидели за столом, младший так ждал новый год, он ожидал какого-то чуда, как же я ему завидую, новый год для меня давным-давно стал разочарованием, это просто праздник, праздник, благодаря которому люди объединяются, становятся добрее и терпимее друг к другу, желают друг другу счастья. Но для братьев я и в самом деле приготовила подарки, и хотела подложить под елку утром. Старшему - новые компьютерные наушники для игр, а младшему - лего (он их обожает), и набор военных солдатиков, от которых он без ума. Стипендия под новый год пришла больше чем обычно, и я позволила себе купить подарок и для мамы – темно-красную блузку, и бабушке – органайзер-блокнот большой на А4 (она вырезает журнальные советы, и клеит их в обычную тетрадь, чтобы не потерять), дедушке – большую кружку с рисунком драконом (он пьет много чая и кофе, кстати, прошло столько лет, а кружкой он пользуется до сих пор). Однажды, одна моя подруга сказала, что когда даришь человеку подарок от сердца, то подарок не сломается, не разобьется, не потеряется, и прослужит многие годы, а если подарили, жалея, будто от сердца отрывая, то подарок в ближайший месяц «скончается». Мы сидели за столом, до курантов оставалось десять минут, я решив проводить старый год, взяла тарелку, и только взялась за ложку, чтобы положить салат себе. - Положи на место! Что за привычка как свинья, не дожидаться праздника жрать! «Ну все приплыли». Это мой отчим, в этом весь он. Мама попыталась ему возразить. - Пусть ест. Она голодная, мы целый день не ели. Надо проводить старый год! И она взялась за ложку. - Что мать, что дочь! Свиньи! Евреи вы, вот вы кто! Все наоборот! Я не терплю, когда он обижает маму, у меня всегда закипает, потому отложив ложку, я приподнялась. - Не ори на маму! Ты из-за еды сейчас меня убьешь? Что тут твоего? Мама одна работает, а ты вечно сидишь дома, и ноешь что, то жопа, то спина, то пальчик на ноге! Я не понимаю, мам, - обращаясь к маме, сверкнув глазами, - че ты его терпишь! И что? Что не пьет! Многие не пьют! Но он тебе совсем не помогает, валяется дома, не работает, жрать не готовит, не убирается! За каким х… ты его держишь? - я не матерюсь при родителях, и тогда, наверное, был первый раз, когда я позволила. - Оксана! Умерь свой пыл! Это не твое дело! – мама заткнула меня. - Правильно! Не твое дело, а то ты много чего делаешь, вот будешь в моем возрасте, вот тогда и поговорим! А у меня сердце! – воскликнул папа, рукой держась за грудь. - Сердце с другой стороны, придурок! И все из-за еды! Пиз…. Я просто вышла со стола, пошла в прихожую, стянула куртку с вешалки, и покинула этот зоопарк, «правильно, что не купила ему подарок, еще совесть умоляла об этом сделать, ладно я хоть иногда тебя не слушаю». Мама не пыталась меня вернуть, она ругала его, и не заметила, что я ушла. Отовсюду, я слышала крики, салюты, люди ходили пьяные, и все кричали поздравления. Только я шла, и была несчастной, меня душили слезы от обиды, и разочарования. Вся моя подростковая юность прошла в скандалах с ним. До десяти моих лет он пил горькую, и я его никогда не видела трезвым, но он любил нас с Димкой (Тима еще не было), правда, пьяным. Он приносил нам сладости, катал нас на спине, кидал высоко в небо. Он бухал, жестко бухал. Маме он не помогал, все деньги пропивая, иногда мы сидели голодными, мама всю жизнь работает как проклятая, мы ее толком не видели, иногда лишь по вечерам. Мелкими, мы были предоставлены сами себе. Ели сырой лук, от голода мы ели его как яблоко, разводили в воде сахар, и пили его как сок. Мама жалела нас, принося нам хлеб, варила прошлогоднюю картошку, но мы все это съедали так быстро еще рано утром, после того как мама уйдет на работу. Димку я водила в садик, сперва его отводила, потом и сама в школу, он был полностью на мне. А когда приходили из школы, то пьяный папа все уже съедал, если что-то мы оставляли утром, и дрых, крепким сном. Но мы не были несчастными, мы видели как трудно маме, и старались держаться молодцами, летом ходили по ягоды, чтобы мама сварила нам из ягод варенье, осенью по грибы. Сдавали бутылки, нет мы не были бомжами, тогда у всех пили папы, и все семьи были по-своему несчастны. И бутылки мы собирали все толпой, а деньги делили поровну, и относили мамам. Иногда, не делили, а втихую покупали на собранные десять рублей: лимонад, чипсы, мороженое. Тогда в двухтысячных, десять рублей были как наши сто рублей сейчас. Счастливые мы строили шалаши, бегали на реку, катались на велосипедах, мы не сидели дома с гаджетами, как нынешнее поколение. Нам бы на улицу… были же у нас и денди, и сега, а кто по-круче и компьютер имел. Но в один день все изменилось. Папа перепил, и у него остановилось сердце, его откачали, и врачи разводят руками, они удивляются, что папа выжил, был такой передоз алкоголя, что нереально было выжить. Его увезли в больницу, месяц валялся там, вернулся, и начался ад. Ему нельзя было пить, и он срывался на маме, на мне, на Димке. Он не бил нас, он постоянно орал. Потом он не выдержал, и выпил. Откачали снова. Вот уже десять лет он не пьет. Мама забеременела Тимошкой. Ее положили на последние три месяца на сохранение. Мы ели пельмени, иногда вообще не ели. Димка сильно исхудал, я тоже. Каждый день был адом, он орал на нас. Называл меня по-всякому. - Ты вырастешь и станешь шлюхой, как мать. Или проституткой, или стриптизершей. Я не знаю, что тебе из этого больше понравится. - интересно о чем он думал, когда говорил мне десятилетней такие слова, значение которых я узнала у своих дворовых друзей. Я прекрасно понимала, что я не его дочь, ну тогда с Димкой за что так? Он унижал его, говорил о том, что он ничтожество, он ничего не добьется. Может потому Димка сейчас такой тихий, и загруженный? Ведь в детстве, когда папа пил, он был обычным веселым мальчишкой, хулиганил, имел много друзей. А сейчас у него кроме пары друзей никого и нет. Когда вернулась мама со сверстком, и дала мне его, я приоткрыла одеяльце, и увидела его. Моего маленького брата, рыженького, с такими маленькими носиком, ротиком, ушками… Мое сердце наполнилось такой нежностью, и любовью. И я дала себе слово, что никогда своих братьев в обиду не дам, даже этому ублюдку. Слава Богу, хоть к Тиму у отчима проснулись чувства, и младший у нас избалованный. Маме, конечно же я все рассказала, она устроила скандал папе. И тогда, папа начал просто втайне от мамы давать нам по шее. Мама не верила, потому как, при ней он себя вел как любящий муж, и отец, при этом хитро улыбаясь, говорил. - Какие же они у нас славные. Мы с Димкой поняли, что бессмысленно, что-либо говорить маме. Потому молчали. В десятом классе, я наконец дала ему отпор. Конец мая, я готовилась к переходному экзамену, целый день, он пришел с работы (удивительно, но он работал в сторожке пару дней в неделю), я занималась за компьютером, время было десятый час. - Выключи компьютер! - Я не могу, у меня завтра экзамен, у мамы я спросила, она мне разрешила заниматься всю ночь. - Мне плевать. Он выключил свет в комнате. Я встала, и молча включила свет. Он выключил, ситуация повторилась раз пять, мама начала возмущаться: - Ты же видишь ей надо заниматься! Что ты творишь? - Они нас совсем за людей не считают. Я своих родителей уважал! Он снова повторил свои действия. Я молча делала свое. Наконец, я села. Он резко подошел, схватил меня за волосы, и ударил об стол головой. Меня наполнила такая злость, крови конечно не было, я успела наклонить голову, и удариться лбом, я встала, схватила его за шкирку, подняла, встряхнула, отпустила, ударила кулаком поддых, коленом в пах, и выкинула на пол. Я не слышала, и не чувствовала как мама меня пыталась оттащить от него. Я плюнула в него, и сказала. - Еще раз тронешь меня или Димку, убью! Я ушла. Снова, я часто уходила в детстве. Родители тогда чуть не развелись, но лучше бы развелись, никчемный он человек, не достоин он моей мамы. После того, он лишь пытается нас унижать, оскорблять, но не трогает, испугался что-ли? Мама всегда была больше на его стороне , чем на моей. Так и случилось и в этот вечер, ответив на звонок «Мама», я услышала снова этот тон. - Ксюша, ну зачем ты нагрубила папе, он теперь переживает, вернись домой, и извинись. - Мааам, знаешь что? Пошла ты, пошли вы оба! Вы меня зае….! Я так редко бываю дома, а вы вечно все портите, я же твоя родная кровь, а не он! Как ты можешь? - Ксюш. Не надо так… Я сбросила. Позвонила Ренате, и счастливым голосом поздравила ее, потом трубку отобрала ее мама, поздравив меня. Они попросили мою маму, но я сказала, что вышла смотреть на салюты. Мы нежно пожелали нам счастья с Ренатой, попрощались. Позвонил Ваня. - Ксюх. С новым годом! С новым счастьем! Ты дома? - Спасибо, и тебя. Нет, я на площади. - Щас, подъеду! Новогодние праздники я провела у друзей, а оставшиеся у бабушки с дедушкой. Наверное, вы поняли почему я жила у них на каникулах, и зимой, и летом. Я люблю маму, и не люблю ее слез. Мне же видны ее слезы, как она страдает. Раз не может уйти он, уйду я.