В тихом омуте ангелы водятся

Восприятие своей слабости — показатель силы. Бежать! Бежать, срываясь с места, со всех ног. Дыхание сбивается, превращается в сиплый хрип. Лёгкие, обжигаемые болью, отдают последнюю крошку кислорода — словно на большее они уже не способны. За мерцающую, тонкую нить надежды не ухватиться: она снова и снова ускользает, прячась в бесконечной темноте коридора мучений. Подводят ли ноги, отказывающие повиноваться? Или же шансов не было с самого начала? Хочется кричать — да так, чтобы сорвать голос, рушить всё вокруг, пока руки ещё помнят силу. Но стены давят со всех сторон. На них — огромные портреты в дорогих, потемневших от времени оправах. Они смотрят свысока, словно судьи. И медленно тускнеют, как напоминание о слабости и беспомощности. О том, что всё превращается в воспоминание — ненавистное, режущее изнутри по ночам. Ждут твоего падения. И вот оно — блеклое, мятежное мерцание огня, дрожащее в тишине. Конец, я знаю! Удивительно массивная, двухстворчатая дверь поддаётся с трудом. Разве всегда было так тяжело? Мысль, словно из глубины сна. Дерево дышит холодом, резьба будто оживает, сплетаясь в узоры, которые невозможно вспомнить полностью. Всё зыбко. Всё будто уже было. Щель между створками становится шире, и в неё проникает тяжёлый, чужой воздух. Шорохи за спиной — то ли ветра, то ли шагов намекают, что назад дороги нет. – Я здесь! Мама! – глаза напрягаются, неспокойно оглядывая всё вокруг. – Папа? – они предательски жгут, будто в них попала щепка горечи. Снова. При слабом свете живого пламени открывалась поистине ужасающая картина. Бурые, кровавые пятна на дорогих коврах выглядели так, словно ткань впитала в себя всю злобу этого мира. Они расползались тошнотворными, неровными, краями, темнели в складках ворса, будто всё ещё хранили влажное тепло недавней трагедии. Запах железа смешивался с приторной тяжестью старого воска. Фитили догорают, и этого достаточно, чтобы уловить угасающую дрожь окровавленных пальцев, стирающих следы того, что стереть невозможно. Снова. — Снова! Ты здесь. Отрезвляюще. Спасибо. Чонгук пару раз щёлкнул глазами: первый — чтобы привыкнуть к свету, второй — чтобы вернуть себе забвение, но уже спокойное, без нервотрёпки. Он выдохнул с облегчением. — Чон Чонгук! Если думаешь, что, игнорируя меня, отделаешься — ошибаешься! Тонкий, чуть писклявый голос недовольно бубнил за спиной. Агх… Пак Чимин. Узнаешь из тысячи. — Буду честен: мне уже осточертело карабкаться на верхние этажи, счищать паутину с чердака и каждый раз почти подворачивать ноги, пока лезу на эту крышу! — он возмущённо взмахнул руками, будто этим жестом хотел стряхнуть с себя пыль и возможных пауков, — Ты, знаешь ли, нарушаешь не только свою технику безопасности, но и подставляешь мою, когда я иду тебя искать. — Тебе не кажется, что пора прекратить меня преследовать? Недостойное поведение для старосты, правда? — П-преследовать? – нервно хмыкнул он. – А тебе не кажется, что вести диалог, демонстративно не поворачиваясь, — как минимум невежливо? Или мне стоит обратиться к ней? О, великая спина Чон Чонгука, не соизволите ли поведать, что ради Господа Бога вы тут забыли в учебное время? — За комплимент спасибо, но разве я говорил, что хочу вести диалог вообще? — спокойно парировал Чонгук. — Это не комплимент! — Пак, похоже, закипал, — И перестань отвечать вопросом на вопрос! Немедленно спускайся, и будь добр не прогулять лекцию по истоии небес и ада. Иначе я буду вынужден сообщить Архангелу Раэлину, что поставленные мной отметки о твоём присутствии — ошибка, и на самом деле ты уже пропустил третью пару. Чим заметил, что немного переборщил с тоном зазнайки, но что поделать — Чонгук знал, как выводить его из себя. — Ну, раз уж не комплимент, то должно быть — факт. Чонгук, словно полностью проигнорировав предупреждение о скучных отработках, ловко пнул пальцем ни в чём не повинную букашку, и та, словно козёл отпущения, взмыла в воздух с тёмной черепицы крыши. Светлые брови, нахмуренные от удивления и лёгкого раздражения, невольно стали свидетелями этого действия. — Честно, все эти древние манускрипты, — кусочки глины цеплялись к одежде, — полная лажа. Не понимаю, где они вообще могут пригодиться. Поднимаясь на ноги, Чонгук в последний раз окинул взглядом открывающийся пейзаж — тёмный, осенний, густой лес, где тени переплетались с ветвями, и с лёгкой улыбкой подумал: «Буду скучать по этому виду… ближайшие два часа». Он встряхнул с себя пыль и прочие следы своего пребывания здесь и направился к выходу — его тихое одиночество, в конце концов, закончилось. — С твоей посещаемостью я не уверен, что тебе вообще что-либо пригодится. Светловолосая, слегка кудрявая макушка покачивалась, механично кивая. Руки переплетены, а тонкий указательный палец постукивал по предплечью, будто пытался удержать ритм собственных мыслей, пока их не прервали. Чонгук выровнялся рядом, чуть наклонил голову набок, взгляд скользнул по голубым глазам Чимина, и он хмыкнул, почти что с вызовом. Лёгкая усмешка коснулась губ. Он плавно повернулся, медленно прерывая зрительный контакт, и не спеша направился к выходу. Староста, выдохнув и покачав головой, вскоре двинулся за ним, тихо ворча про себя, что Чоном нужно следить усерднее, ведь тот умудряется нарушать правила даже своей молчаливой походкой.

***

Следующие два часа дали Чонгуку прекрасно понять, что он явно не хочет отрабатывать материал истории небес и ада. Архангел Раэлин — высокий, строгий, с сияющими крыльями — вел лекцию как всегда скучно и монотонно. Глаза его будто полузакрыты или полуоткрыты; Чон ещё не определился, но выглядело это так, будто преподаватель вот-вот уснет или уже спит? Длинная светлая борода монотонно двигалась вслед за губами, углубляясь в раздел о хрониках войн. Скука. Просыпался архангел только тогда, когда шутники из класса тихо прятали старые хроники и подменяли их на свои записи — с явно субъективным юмором.

Генерал ангелов забыл свои крылья и отправил гонца за ними на другой континент. Демоны смеялись шесть дней подряд.

Или.

Один демон пытался шпионить за врагом через подзорную трубу, но перепутал её с фонарём, осветив собственную армию.

Возможно, смешного в них было мало, но зато те пару минут молчания от преподавателя просто разрывали класс в клочья от сдерживания смеха. Просто надо видеть лицо Раэлина в этот момент. В Академии Святого Гавриила я провёл слишком много времени и, если честно, ужасно устал от этих стен. Здесь обучали тех, кто в будущем планировал становился хранителями — защитниками, советниками и проводниками между мирами. На первый взгляд они ничем не отличались от обычных людей, но на самом деле обладали силой, способной влиять на судьбы. А я ничего не планировал. Меня часто переводили из класса в класс, тянули по разным группам и уровням подготовки, поэтому в этом году я оказался в очередной аудитории, с студентами, которых знаю лишь мельком и не каждого. Коллегия была смешанной: ангелы и демоны учились бок о бок. Вторые привносили в академическую жизнь свои хитрости. Острые шутки, иногда почти ядовитые, но именно благодаря им дисциплина становилась живой, непредсказуемой и даже чарующе опасной: кто-то подложит магический свиток в чужую тетрадь, другой — устроит мини-вспышку иллюзий прямо посреди лекции, и смех сквозь шум тревоги наполнял классы. А ангелы, напротив, приносили порядок и спокойствие. Их присутствие — как лёгкий свет, который сглаживает острые углы, направляет процесс обучения и удерживает хаос в рамках. Они мягко поправляли падающие предметы, тихо восстанавливали перевернутые столы и всегда были спокойны. Словно аккуратно вели струну, не давая ей порваться. Тихий, приятный свист вывел Чона из размышлений. Рядом пронеслась письмокрылка голубого цвета, описав вокруг него круг, а затем, словно оценивая обстановку вокруг, остановилась напротив наблюдательных карих глаз. Мягко, как и полагается магическому перу, она опустилась на парту. Вестопёрышко приземлилась на парту и слегка дрожала, словно ожидая внимания. Чонгук подхватил его.

Хорошо, сделаю вид, что твои пропуски прошли мимо меня. Но учти: это последний раз.

Заставило усмехнуться. Даже не удосужившись создать своё собственное, парень написал в краишке чужого и отправил в полет куда-то в переднюю часть аудитории:

Приму к сведению.

Лекция закончилась напоминанием о том, что на следующем занятии пройдет самостоятельная работа или что ещё похуже. — Тс, фигово… Чонгук вышел из лекционного зала. Сразу же вокруг него рванул поток студентов: кто-то спешил на следующую пару, кто-то нес свои книги, бурно обсуждая новые интригующие сплетни. Легкий звон голосов, шум шагов по каменной плитке и глухие удары дверей добавляли в эту атмосферу хаотичности. Он продвигался сквозь толпу, стараясь ни с кем не столкнуться. Потолки здесь были высокими, украшены сложной резьбой, а витражи на окнах окрашивали пол мягкими пятнами разноцветного света на каменной плитке. Чем ближе он подходил к своему крылу, тем реже встречались обучающиеся, а коридоры становились уже. Звуки постепенно стихали, становились приглушёнными. Подойдя к лестнице, он слегка коснулся резного поручня — дерево отдавало легкой вибрацией, будто реагируя на его присутствие. Поднимаясь на второй этаж, встречают окна, некоторые из них открыты, из-за чего виднеется ботанический сад. Там некоторые заботились о редких растениях, кто-то поливал пахучие цветы, чьи лепестки слегка светились, кто-то записывал наблюдения, смеялся. Его комната была почти в самом конце. Он ускорил шаг, каждый звук начал казаться громче. И наконец он подошёл к своей двери, прислонился к ней плечом и сделал глубокий вдох, почти слыша собственный сердечный ритм. Внутри царила абсолютная тишина. Ни шагов, ни смеха, ни шуршания страниц — лишь мягкий свет витража, который окрашивал комнату в спокойные цвета. Чонгук позволил себе расслабиться. Поблагодарив высшие силы за то, что живёт без соседа, он плюхнулся на кровать, укрылся белыми простынями и, уткнувшись в подушку, сразу уснул.

***

Ему почудился тихий скрежет. Сквозь сон мышцы напряглись сами собой, дыхание замерло, а глаза мгновенно открылись — он уже был готов к любому движению, хотя ещё не понимал, откуда исходит звук. Пустота. Полутьма. Лишь кривой свет жёлтых фонарей с улицы пробивался сквозь шторы, вырезая на стенах тусклые полосы. На часах — половина одиннадцатого. Прошло полчаса с момента общего отбоя. В противоположной части комнаты, там, где пустовала соседская кровать, раздался приглушённый хохот. Что-то с мелкими коготками зацокало по паркету, потом карабкалось по изголовью мебели. На стене дрогнул и расплылся маленький тёмный силуэт, почти прозрачный, словно сотканный из ночной тени. Силуэт шевельнулся, будто прислушиваясь, и медленно повернул к нему голову. В нём не было ничего определённого — только смутные очертания, два тусклых, как затухающие угли, глаза и подрагивающий хвост. Чёрные бездны! — выругался парень, резко садясь на кровати. — Обязательно просить своих теней-посыльных вести себя так… Силуэт прищурился, будто окинул его презрительным взглядом, и тонкими, дрожащими, словно дым, буквами вывел прямо на стене:

Сейчас. Без свидетелей. Кое-что есть.

Л.

На мгновение задержался, затем, как бы от себя, добавил:

Слюни подотри.

И растаял, оставив после себя лишь тёмное пятно на стене, которое исчезло в полумраке. Буквы начали выцветать и через миг исчезли. — …так нахально? Тут без выбора. Нужно идти.