В следующий раз

      — Иди к чёрту и сдохни там, — цедит Чуя, прикусывая изнутри щёки и прожигая Дазая взглядом. Если бы он мог, он бы сделал в нём дыру — прямо на месте самодовольного и нахального лица. Но убийства и серьёзные повреждения наносить друг другу им строго запретили, поэтому Чуя ограничивается пинком.              — Хорошие мальчики, — нараспев говорит Дазай, ловя ногу Чуи за лодыжку и крепко её сжимая, — не выражаются. Неужели мне придётся учить тебя ещё и воспитанию? Или в данном случае мне стоит назвать это дрессировкой?              Чуя в ответ шипит, щурится, дёргая ногой, но недостаточно сильно, чтобы выдрать её. Дазай держит сильно, и его хватке может позавидовать какой-нибудь питбуль. Чуя не питбуль — по своему мнению, но не по мнению Дазая, — но тоже немного завидует. Потому что всё так не вовремя. Дазай поймал его в самом неудобном положении, и теперь он зажат в широком кресле, а Дазай, светя довольной физиономией, возвышается сверху.              — Я тебя убью, — сквозь зубы рычит Чуя и замирает, словно пойманный за шкирку хищник, когда Дазай касается его галстука и тянет за один из концов, распуская его.              — Конечно. Сразу после того, как я тебя выебу, — Дазай даже не против. На его лице мелькает и тут же затихает плотоядная ухмылка, потому что во взгляде Чуи уже не просто яростный огонь — там уже адское пекло. Дазая это полностью устраивает. — Тебе бы так одеваться каждый день, а не только для показательных фотографий в семейный альбом.              — Какой семейный альбом? Ты рехнулся? — Чуя невольно запрокидывает голову, когда по его горлу вскользь проходятся пальцы, обводя по кругу кадык и слегка надавливая на него. Дазай почти сразу убирает руку, но фантомное ощущение прикосновений преследует ещё несколько секунд.              — Тоже мне, новость, — Дазай фыркает, склонившись ниже, продолжая удерживать Чую за ногу, прижав её коленом почти к груди. — Отличная растяжка. Проходил курсы в борделе Анэ-сан?              — Проходил курсы по мгновенному убийству психов, там многому учат, — скалится Чуя, хватая Дазая за его галстук и резко тянет на себя. Связки поднятой ноги протестующее ноют — растяжка у Чуи хоть и хорошая, но не балетная, а уступать Дазаю не хочется.              За губу Чуя кусает с силой, до крови, оттягивает зубами, довольно щурясь, потому что Дазай морщится от боли, но тоже не отстраняется, сам углубляет поцелуй, проникая языком в рот и не давая толком продохнуть. Чуя пытается его отодвинуть, упёршись ступнёй в плечо, но положение всё ещё невыгодное, а Дазай вдруг оказывается почти железобетонной плитой. Или это из-за жара, вдруг окутавшего всё тело насквозь, проникшего в каждую клеточку и тёплой пылающей волной спустившегося в низ живота? Там всё скручивается в сладкий ком, но Чуя выдаёт себя только сбившимся дыханием. У Дазая дела не лучше — щёки порозовевшие, глаза лихорадочно блестят.              Он медленно проводит языком по губе, слизывая с неё капельку крови, и, смотря сверху вниз, вновь растягивает губы в ухмылке.              — Плохой мальчик Чуя-кун, — обвиняюще тянет он. В его голос пробирается хрипотца, но кто бы на это сейчас обратил внимание.              Чуя занят тем, что широко раскрытыми глазами наблюдает, как Дазай скользит пальцами по открытой коже между шортами и резинкой гольфа, останавливается на колене и, повернув голову, касается его губами, не сводя с Чуи взгляда. От этого неожиданно перехватывает дыхание и сохнут губы. Чуя торопливо облизывается и шумно втягивает воздух носом.              Жест такой простой, незамысловатый, но от него почти моментально сносит крышу. Дазай знает об этом и успешно пользуется преимуществом при любой возможности.              — Может быть, — его губы трогают маленький шрам под косточкой, языком он обводит впадину под коленом, а пальцами залезает под резинку гольфа, оттягивает за неё и гладит кожу уже там, а у Чуи мурашки стекают по позвоночнику и превращаются в электрические разряды, от которых штормит всё тело. — Может быть, — повторяет Дазай, проникновенно смотря прямо в глаза, — мне стоит попросить у Мори-сана тот стек? Ты же видел его в кабинете, да? Тебе нравится такое? Будешь сам подставляться и кончишь, как послушная девочка, без рук?              Чуя вздёргивает подбородок и щурится, снова пытаясь высвободить ногу, но уже не уверен, что действительно хочет. Дазай — это та самая липкая лента-ловушка для мух, в которую вляпываешься со всей дури и не можешь высвободиться без посторонней помощи. Чуя помощи просить не привык, поэтому тонет здесь и сейчас, всегда и сразу.              — Не проецируй на меня свои желания, — говорит он, сжимая рукой край кресла. Гладкая дорогая обивка скользит под пальцами и не даёт нормально ухватиться.              — На кого мне тогда их проецировать? — Дазай вскидывает брови в ответ и снова усмехается, потянув гольф вниз, обнажая ногу до щиколотки. Он следует движению ткани и проводит губами по открывшейся коже вплоть до того места, где ещё недавно удерживал ногу пальцами, а теперь просто помещает её на своё плечо и вырисовывает языком на выпирающей косточке незамысловатые и щекотные узоры.              Чуя мелко вздрагивает, но теперь уже не вырывается. Лишь сильнее дёргает Дазая за ворот рубашки к себе, снова целует и кусается, пока Дазай довольно улыбается и проникает пальцами под край шорт, задирая широкие штанины почти до бёдер.              — Сними себе шлюху и забавляйся с ней, — исключительно ради протеста выдыхает Чуя, вскидывая бёдра, чтобы потереться о пах Дазая своим. Член упирается в ширинку, и от одежды хочется поскорее избавиться. Чуя и сам может дразнить, но ему не надо — Дазай хочет его и без всяких уловок, но отказаться от своих не может. Это один из видов примитивной прелюдии, игра, правила которой они негласно принимают: Дазай бесконечно много болтает, Чуя огрызается — все довольны. Все удовлетворены. У всех в штанах тесно и жарко.              — Зачем мне шлюха, если есть ты, — это даже не вопрос. Дазай улыбается, склоняется к его лицу и шепчет прямо на ухо, прикусывая мочку: — Тем более, стонешь ты лучше любой шлюхи. Совершенно бесплатно.              — На хуй иди, — советует Чуя.              — Не угадал, сегодня на хуй идёшь ты, причём, на мой, — улыбка на лице Дазая превращается в самодовольную гримасу, когда он дёргает шорты Чуи вниз, и те сползают вместе с бельём с бёдер до колен. Дазай освобождает от одежды только одну ногу, кладёт ладонь на возбуждённый член и слегка поглаживает его, внимательно следя за тем, как Чуя кусает губы, сдерживая в себе те самые стоны.              У Чуи вообще проблемы с терпением. Большие проблемы, которые Дазаю только нравятся. Он с упоением каждый раз играет на его нервах, испытывая выдержку. В этот раз, правда, у него самого не хватает сил забавляться слишком долго. Чуя, лежащий с задранной ногой в этом кресле, по-блядски облизывающий губы и судорожно выдыхающий в ответ на каждое движение, срывает все стоп-краны.              Дазай вновь касается языком колена, оставляет влажную дорожку на внутренней стороне бедра, вслушиваясь во все реакции, обхватывает головку члена и позволяет толкнуться внутрь своего рта. Чуя путается пальцами в его волосах, выгибается, забывая о неудобном положении, проникает почти на всю длину во влажное тесное горло. Стонет — хрипло, протяжно — и ёрзает по обивке бёдрами, то и дело заставляя Дазая судорожно сглатывать слюну, чтобы не поперхнуться и не закашляться.              Чуя — не сдержанный и не собирающийся с этим что-то делать. И то, что Дазай тут главный — только иллюзия, которую они оба поддерживают, пока хочется. Чуя легко может подмять Дазая под себя, что и делает от случая к случаю, а может просто отдаться в его руки, старательно делая вид, что возмущён. Оба варианта Дазая устраивают.              Но сегодня предпочтителен второй. Чуя всегда таскает блядские шмотки — вычурные и совершенно безвкусные, далёкие хоть от какого-то понятия стиля. Чуя в этих шмотках выглядит так горячо и вызывающе, что уже терпение Дазая трещит по швам. Может, потому что сам Чуя — блядский, вычурный и вызывающий, потому что даже в выглаженной рубашке и строгих шортах, в которых ходят послушные мальчики из уважаемых состоятельных семей, Чуя смотрится так, что его хочется трахнуть прямо на месте.              Дазай не привык себе отказывать в таких простых желаниях. Чуя — не привык отказывать в таких желаниях ему. Поэтому за испорченное кресло им попадёт одинаково.              Сейчас плевать. Сейчас Дазай ставит Чую на колени и вдавливает грудью в резную спинку, нажимая ладонью между лопаток, чтобы выгнуть. Чуя расставляет ноги, послушно запрокидывает голову, когда тянут за волосы, и снова стонет, потому что Дазай вместе с тем, как толкнуться пальцами внутрь, кусает за загривок и тут же заглаживает след от зубов языком, переходя поцелуями на изгиб шеи, и поспешно дёргает за пуговицы рубашки, чтобы стащить её с плеч хотя бы наполовину.              Чуя активно помогает, пока сам двигает бёдрами, насаживаясь глубже и сильнее, прикрывая глаза.              — И правда, зачем тебе шлюха, — бормочет он.              — Совершенно незачем, — соглашается Дазай.              — Тебе никто не даст даже за деньги.              — Ты же даёшь. Причём, бесплатно.              — Потому что я добрый.              — Как благородно, — Дазай сам сбивается с дыхания, прерываясь через каждое слово, потому что внутри Чуи тесно, жарко и слишком хорошо. Мысли путаются и сливаются в одну сумбурную кашу, в которой разбираться сейчас совершенно не хочется. Дазай толкается рвано, резко, навалившись на Чую телом и продолжив, оттягивая его голову за волосы, оставлять на шее следы. Чуя будет возмущаться, когда они закончат, но сейчас подставляется, закатывая от удовольствия глаза и прижимаясь сильнее к спинке кресла членом, чтобы при каждом толчке проезжаться по обивке, пачкая её влажными следами, особенно чувствительно.              Дазай просовывает руку между его бёдрами и креслом, обхватывает член пальцами и сам выводит на нужный темп, синхронизируя движения с толчками внутри тела. Чуя сжимается, подрагивает, откидывает голову назад к плечу Дазая и тянется за поцелуем. Его он получает сразу вместе с едва слышным стоном, потому что и Дазай уже на пределе. Он мягко кусает, оттягивает нижнюю губу, вылизывая его рот, но не сбивается с ритма. Чуя только крепче цепляется за спинку, подмахивает, кусается в ответ и первым кончает, выгибаясь, испачкав обивку и пальцы Дазая спермой.              Тот следует сразу за ним, а когда первая волна удовольствия окатывает, он ставит подбородок на плечо Чуи и подносит ладонь к его губам.              — Оближи.              — Сам оближи, — огрызается Чуя. Дазай только тихо хмыкает и проводит языком по пальцам, собирая белёсые капли. Чуя искоса наблюдает за ним, и в его глазах слишком много желания для того, кто только что кончил.              — В следующий раз, — Дазай ещё сильнее вдавливает Чую в кресло и двигает бёдрами, толкнувшись напоследок уже обмякшим членом по чувствительным мышцам, — облизывать будешь ты. Встанешь на колени и будешь лизать не только мои руки в благодарность за дрессировку, но и член, пока я не заставлю тебя проглотить всё до капли.              Чуя отпихивает его локтем, слегка поморщившись, вставая на ноги. Привести себя в порядок получается плохо — одежда смята, а сам он встрёпан и всё ещё взбудоражен. Но на Дазая смотрит с нескрываемым вызовом.              — Попробуй доживи до следующего раза.              Дазай разваливается в кресле и уже со скучающим выражением лица подпирает подбородок кулаком, едва ли не зевая. Он сыт и расслаблен, поэтому на Чую смотрит со снисходительным одобрением.              — Обязательно, — он выгибает брови. — Только не выбрасывай эти короткие штанишки. У тебя ведь должна быть хоть одна приличная вещь в гардеробе. Правда, она тебя не спасает.              — Иди в задницу, — фыркает Чуя, на ощупь затягивая ленту галстука.              — В следующий раз, — Дазай пародирует сам себя и самодовольно кривится, — разве не твоя очередь? Я доживу. Не сомневайся.              В ответ Чуя закатывает глаза, поправляет воротник рубашки и выходит из комнаты, негромко, но выразительно хлопая дверью.              Он тоже не сомневается.