Вы ушли

Бывало ли вам когда-нибудь настолько больно, будто раздирает грудную клетку и перехватывает дыхание? Чувствовали ли вы как медленно исчезает какая-то частица вашей души, не понимая, что это умираете вы сами? Будто бы эта боль она и не ваша вовсе, но чувствуете вы ее непозволительно остро? Рванный вдох, когда даже полные воздуха легкие не могут облегчить тяжести. Дрожащими пальцами Мираджейн сжимает руку сестры, улыбаясь, как и всегда: ярко и солнечно... и вместе с этим, вымученно и тускло. Закрывает глаза, не в силах видеть боль родных. Закрывает, не зная, что уже никогда больше их не откроет. *** Боль. Казалось даже, что после ее смерти муки болезни передались тем, кто был рядом в тот момент, лишь усиливая их страдания. В гильдии было как никогда тихо. Светло. Необычайно светло, будто бы само солнце решило заполнить образовавшуюся пустоту. И вошедшая Эрза твердым, но резким движением закрывает двери. Но ей кажется, что солнечный свет по-прежнему освещает зал. Как освещала когда-то ее улыбка. Блестят стаканы, и за барной стойкой все оставленно в таком же виде, как и в тот день... будто бы Мира только вышла прогуляться в ближайший парк, подышать свежим воздухом, побегать с сестрой по траве босиком. Вот только сдавленные рыдания Лисанны говорят об обратном. Гробовую тишину разбавляют разве что хлопки дверей и шаги вошедших. Уже никто не плачет - слезы давно закончились. Уже никто ничего никому не говорит - слов, чтобы утешить, не найти. - Все готово. - как гром с неба раздается голос вошедшего Гажила. Он держится лучше многих, говорит без надрыва в голосе, и только взгляд выдает все смятение бушевавшее у него внутри. Все молча поднимаются, следуя за ним на улицу, даже Саламандр тих как никогда - он по-прежнему не верит в происходящее. На улице слишком ярко. Солнце припекает, но его жару сбивает легкий прохладный ветер. А на кладбище, неестественно живо и насыщенно цветут и терпко пахнут травы, с еще не высохшей росой. Нависшие над могилами деревья укрывают их от солнца, даруя спасительную тень. Раздается небрежный стук лопаты о землю, и девушек прорывает. Они плачут, кто прижимаясь друг ко другу, кто поджав губы и обняв себя руками. Лишь Титания, облокотившись о соседнее дерево, сжимает в пальцах травинку и жмурится. Не плачет, не позволяет. Парни опускают головы, скрывая от окружающих взгляды. По щекам некоторых катятся скупые слезинки. Спустя какое-то время к уже вырытой могиле подносят гроб. Все еще открытый, и многим, кто невольно заглянул в него, кажется будто бы Мира спит. Да, измученная и бледная, но с легкой улыбкой на устах. Лисанна заставляет себя полнять взгляд, ведь мысль о том, что это последний раз, когда она _видит_ сестру выворачивает наизнанку, и ей кажется, что грудь сестры слегка приподнимается в дыхании. Смотрит долго, жадно, уже не чувствуя слез, цепляясь за каждую ниточку, ведущую к Мире, и когда ту скрывает тяжелая крышка гроба, чувствует недоумение, а потом, истошно вскрикивая, падает на колени. С первой горстью к могиле подходит Титания - ни у кого больше не хватает сил. Вот только сказать на прощание ничего не может. И мягкая, теплая от солнца земля падает на крышку гроба. В тишине, под редкое пение птиц. *** - Мама! Мама! Смотри! - Беловолосая девочка с нелепо завязанным хвостиком над маленьким лобиком, подбегает и обхватывает мать за колени, прижимаясь к ним лицом, и лишь потом поднимая взгляд. Лисанна, чувствуя, как болезненно сжимается в груди сердце, опускается рядом с дочерью. - Да, солнышко? И это солнышко, смешно фыркнув, отходит и кружится в своем красном платьице, вслед за этим раскидывая руки в сторону. Солнечные лучи играют в ее волосах, а нежный ветер рассыпает их по ее плечам. Звонкий детский смех сменяется более звучным и переливчатым, и Лисанна, со слезами на глазах, видит как Мира кружит вместе с ее дочерью, босиком по траве.