Часть 1
1 ноября 2019 г., 06:13
Пассажирский пароход «Шина» обещал подарить незабываемое путешествие. Комфортные каюты, великолепная еда и первоклассное обслуживание. Кто бы отказался посмотреть на океан, держа в руке бокал чего-нибудь до безобразия дорогого? Смотреть, щурясь от солнца и бликов, что отражаются в чистой воде? Эрвин Смит никогда не думал, что когда-нибудь позволит себе такое дорогое путешествие. Точнее сказать, он и не позволял, но ему этот билет очень настойчиво впихнули. «Отдохни, очисти голову! Авось передумаешь!» — говорила тогда Ханджи под аккомпанемент активных кивков Майка. Оно и понятно: никто не хотел терять командира. А Эрвин так нагло взял и подал в отставку, думая, что так будет лучше ему. Взвесил все «за» и «против», подумал о своем будущем, о том, что будет делать после того, как покинет пост. И, честно, он слабо это самое будущее представлял. Будучи чуть ли не всю жизнь военным, он уже не может представить жизнь без риска, без потерь и жертв. Без крови, застилающей глаза, без страха, заставляющего замирать на поле боя. Только вот у Эрвина уже давно не дрожит рука, когда он держит оружие. Он стреляет без мыслей, не думает о последствиях. А стоило бы. Эти жестокость и холодность, что делали из него настоящего солдата, и заставили Смита обдумать все. Он больше не хочет вести юнцов на смерть, больше не хочет видеть страх в их глазах и безмерное восхищение командиром. Кто бы мог подумать, что примером для подражания быть так сложно и неприятно.
И первый шаг — это путешествие. Это одиночество и спокойствие, потому что здесь никто вдруг не забежит к нему и не скажет, что враг напал с тыла. Здесь Эрвин Смит — простой человек, за которым никому не надо следовать. Он просто может осушать бокал за бокалом и думать, что, возможно, так и выглядит свобода: бескрайний океан, большая глубина, неизвестность. Здесь нет плана. Нужно просто плыть по течению, может, когда-нибудь и прибьет к берегу…
Кто же знал, что эти случайно брошенные в голове слова обретут огромный смысл спустя несколько жалких часов. Никто не думал, что незначительная поломка на нижней палубе может привести к огромной катастрофе. И дождь, как по закону подлости, пошел в самое нужное время, тогда, когда ни у кого не оставалось шанса, а пароход шел ко дну. Стремительно, не давая возможности понять, что происходит. Лишь две спасательные шлюпки с женщинами и детьми смогли отправиться в океан навстречу спасению, а все остальные… отдали свои жизни ради чего? Эрвин Смит всю жизнь был военным, думал, что умрет на поле боя, от пули в груди или голове, защищая свою родину, проливая собственную кровь. Но судьба распорядилась иначе: он задыхался. Вода заполняла легкие, голова кружилась, а перед глазами что было? Лица погибших товарищей. Не темнота глубокого океана, нет. Эрвин не сожалел, отправляясь на дно. Он сделал много плохого, возможно, он просто это заслужил.
***
Было холодно. И больно. Все тело будто онемело — даже рукой не двинуть. И голова трещала так, будто после нескольких бутылок коньяка на пустой желудок. А при каждом вздохе ощущалось отвратительное давление в груди, резь в легких. До ушей доносились какие-то звуки, словно из-под воды. Ах, да, он уже был в открытом океане, там много воды. Поэтому и уши заложило. Нихрена не слышно. Лишь шум океана, а дальше — пустота. Только что-то отдаленно знакомое чудилось, будто бы голос. Тихий, скрипучий. Как половицы на его собственном чердаке: так же скрипят, когда по ним кто-то ходит. Но вместе с этим, голос этот был спокойным, холодным, умиротворяющим. Как зимняя прохлада среди жаркого дня. Однако слова не слышались, ничего не было понятно. Просто какие-то звуки, будто… — Хватит дергаться, — послышался грубый голос прямо рядом с ухом, отчего Эрвина бросило в дрожь. Или это от холода? Плевать, в любом случае, не двигаться он не смог. Какая-то внутренняя сила подбросила его вверх, но ненадолго. Прежде, чем тот понял хоть что-нибудь, его лоб встретился с чем-то таким же крепким, а вслед за этим до ушей донеслось протяжное «с-сука». — Я же просил, недоумок! Сильные руки прижали его снова к чему-то мягкому, удобному. Кровать — понял запоздало Эрвин, позволяя себя чуть ли не приковать к ложу. Он бы мог возмутиться, но сил не было. Откуда у него вообще эти силы взялись дернуться так сильно, чтобы аж столкнуться с чем-то больной головой? Он ведь даже и слова сказать не может. — Теперь придется перевязывать, — снова все тот же голос. Тихий. Слышно, что раздражен. А после тяжелый выдох, только Эрвин не мог открыть глаз, чтобы хоть что-нибудь увидеть. Было больно: тело уже не столько немело, сколько болело. Руки чувствовались слабо, а голова все еще трещала. Особенно после удара. Что произошло? Последнее, что появилось в голове — это то, как он спокойно расхаживал по палубе, попивал дорогой виски в стакане, наблюдая, как развевается платье какой-то женщины на ветру. Это было красиво. Но это все, что он помнит. Дальше — пустота. Прямо как на дне океана. Усталость накатывала на тело и голову с новой силой. Той самой волной, что в последний раз накрыла его с головой, утаскивая под воду… Он не может дышать. Снова. Может ли быть так, что он умер? Ха, узнала бы Ханджи, что он умер так смешно, — точно бы посмеялась. А потом бы ревела взахлеб над пустой могилой. Тела то не нашли…***
Боль начала отступать. Медленно. Очень медленно, но все же становилось легче. И дышать становилось проще: не чувствовалась резкая боль в груди от каждого вдоха. А еще стало теплее. Будто бы кто-то разжег печь, или вышло солнце. Глаза открывались с трудом, будто бы нехотя. А все из-за того, что он все-таки оказался прав, — это было солнце. Совершенно неяркое для нормальных глаз, но убийственно прожигающее глаза Эрвина, что несколько дней лежал почти без признаков жизни. В них будто песка насыпали! Отвратительное чувство, отчего Смит тут же зажмурился, пытался сморгнуть все, что скопилось внутри, но получалось с трудом. Но даже с этими тщетными попытками прийти в норму, он смог понять, что не знает, где находится. Какая-то комната. Совсем небольшая, с маленькими окнами. Здесь был письменный стол, на котором лежала большая стопка книг. Диван древних времен, на котором не то что спать нельзя, да даже сидеть! Он кажется максимально неудобным: чувство такое, что только сядешь — и несколько пружин точно вопьются в мягкое место. Зато кровать, на которой лежал сам Эрвин, была удобной. Да только со всеми недостатками, Эрвин Смит глупым не был, он понимал, что сам бы не смог добраться до дома, не смог бы лечь в постель. Он вообще должен был умереть в кошмарном кораблекрушении! Живы остались лишь те, кто успел сесть в спасательные шлюпки. А всех остальных забрал с собой океан. Но он выжил. Иначе бы тело его так не болело от каждого движения! А оно болит, будто бы по нему проехался не один грузовой поезд. Но раньше было хуже. Хуже войны ничего не может быть. Внезапно воспаленные от солнца глаза зацепились за какую-то небольшую фигуру, что, видимо, поднималась по лестнице вверх. Сюда. От осознания чего Смит тут же их закрыл. Рассмотреть незнакомца Эрвин не смог: все расплывалось перед глазами, потому единственное, что он мог понять из увиденного, — это ребенок. Или подросток. Слишком низкий для взрослого человека. И на ангела не похож, к сожалению. А значит, мужчина точно не умер. Но не-ангел не говорил. Молчал. По шагам его можно было понять, что направляется он к кровати, ставит что-то на тумбу совсем рядом. А спустя каких-то жалких несколько секунд, касается своей ледяной ладонью его лба. — Жар спал. Ну наконец-то ты перестанешь мне докучать, — негромко проговорил этот мальчишка, убирая ладонь, да только ее холод был так приятен, что Эрвин даже невольно поддался вперед. И тут же ощутил, как дрогнула эта небольшая ладонь — вряд ли юнец ожидал того, что его гость окажется в сознании: — Ты понимаешь меня? Дёрни хотя бы башкой своей, моргни. Сделай хоть что-нибудь, задрало общаться с мертвецом. Видимо, за языком его следить не научили. Но да ладно, это не так страшно, наверное. В любом случае, чтобы мальчишка не остался неуслышанным, Эрвин снова с трудом открыл глаза. Уже не так больно, как в первый раз, но все равно неприятно. Пелена так и не исчезла, но чуть сощурившись, тот смог получше рассмотреть этого дерзкого мальчишку. Да только на мальчишку он не особо и был похож: больше его глаз были только его же синяки под глазами, а по краешкам век уже пролегли небольшие морщинки, только вот их было больше все-таки на лбу — много хмурится. Волосы у него были выбриты по-армейски — виски и затылок, а худое лицо обрамляли черные пряди. Он не был похож на ребенка. Если только на того, кто в этой жизни прошел через все возможное дерьмо. — Хватит пялиться. Чужие слова вынудили Эрвина очнуться. Снова. И наконец-то он взглянул на чужое лицо так, как нужно. Осознанно. На него смотрели выжидающе, да только по этому человеку было видно, что медленно, но он начинает злиться. Сошлись на переносице брови, а глаза становились какими-то чересчур холодными, жестокими. — Я… — попытался произнести Смит, впервые за несколько дней открывая рот для этого, да только вместо последующих слов наружу вырвался кашель. Навязчивый, сильный, с неприятным свистом. Сил хватило лишь на то, чтобы прижать единственную чувствительную руку к груди, пытаясь хоть как-то выбить его из груди. Но без помощи молодого человека он бы не справился. Тот сразу же среагировал, подхватил мужчину за шею и плечо, помогая встать и начать дышать, несильно, но достаточно ощутимо похлопывая по спине. Откуда в таком небольшом теле столько сил? — Ты — заноза в заднице, вот, кто ты, говнюк. Тебя прибило к берегу полуживым. Я увидел тебя с маяка, пришлось что-то делать. Несколько дней ты только и делал, что бредил и не давал мне помогать, — без особого желания объяснил парень, стоило Смиту, наконец, откашляться. С трудом откашлять, но теперь тот хотя бы мог вздохнуть поглубже. Вот оно как. Он все-таки выжил. Выкарабкался из стальной хватки Смерти, начал дышать. Да только почему-то Эрвин не был рад этому так, как должен был. Он не хотел умирать так глупо, но это не значит, что не хотел в принципе. Устал, всё, он в отставке. Почему ему не дают снова встретиться с павшими товарищами? — Ты не выглядишь как тот, кто рад своему выживанию. Я сделал ошибку, что спас тебя? — негромко, без сомнений спросил молодой человек, отстраняя руки от своего гостя и выпрямляясь. Да уж, даже сейчас, сидя на кровати, Эрвин ощущает эту разницу в росте. Этот мальчишка и в самом деле низкорослый. — Это… — с трудом начал Смит, снова прокашливаясь, но уже по собственному желанию. Чтобы прочистить горло, чтобы было проще говорить, потому что от каждого слова появлялось ощущение, что он не только воды нахлебался, но и чертового песка. — Сложно, — единственное, что Эрвин нашелся ответить. Он не знал, хотел ли он жить, не знал, правильно ли сделал этот человек. Он ничего не знал. Зато прекрасно чувствовал, как ему сейчас хреново. Ему, ожидаемо, ничего не ответили. Лишь настойчиво уложили обратно на постели, чему Смит, собственно, и не сопротивлялся. Не сопротивлялся и помощи. Для себя он решил, что этот парень — точно не ангел. Смотритель маяка, как можно было подумать. Одинокий и нелюдимый. Но движения его аккуратны: он аккуратно поменял повязку на голове, сменив грязные бинты на новые. То же он сделал и с правой рукой, только там было больше работы. Видимо, потому Эрвин и не чувствовал эту руку: с ней было все очень плохо. Торс с грудной клеткой тоже были перевязаны тугими бинтами. Смит решил, что у него сломаны ребра, оттого и дышать больно. А еще, оказывается, ступни изрезаны. Ходить он явно некоторое время не сможет. Но судя по всему, отделался он вполне терпимо, хоть и выжить в том кораблекрушении было сложной задачкой. Однако он, в отличии от многих, остался жив. И если бы не одинокий смотритель маяка, он бы тоже отправился на корм рыбам. Некрасивая смерть. Но сейчас Эрвину настолько плевать, что случись с ним, не окажись здесь этого парня, что он даже не задается вопросом, почему он лежит без одежды. Потому что понимает: она испорчена. Кровью, что скорее всего. А еще была мокрой. Лежать в теплой сухой постели в мокрой одежде? Нет, это уже почти грех! — Как долго? — глухо спросил Эрвин этим же вечером, когда смотритель снова пришел его проверить и сменить повязки на руке. Она заботит его больше всего. — Три дня, — коротко ответил парень, аккуратно подбирая кусок плоти. А как ее еще назвать? Она не чувствуется, не двигается. Лишь груз, от которого было бы неплохо избавиться… Как оказалось, он три дня лежал без сознания. Три дня боролся за никчемную жизнь. Три дня этот человек помогал ему дышать. Совершенно незнакомому человеку, которого просто прибило к берегу. — Спасибо, — также негромко, будто бы Эрвин и вовсе не говорит. Лишь издает какое-то звуки. Но его услышали: это Смит заметил по тому, как разгладилась морщинка меж чужих тонких бровей. Однако хмуриться он продолжал, обрабатывая руку чем-то приятно пахнущим. Хвоей пахло, наверное. Этот человек молчалив. За день Смит успел это понять. Тот говорит мало, делает все аккуратно, но быстро. Видимо, предпочитает словам действия. А еще, раз за разом вглядываясь в чужое лицо, Эрвин понимает, что перед ним мужчина. То есть, хоть тот и малого роста, но крепок, с сильными руками. Глаза у него уставшие, по ним видно, что человек и в самом деле прошел через многое. Иногда у него такой вид — одинокий, потерянный, — что хочется просто взять его и сжать в объятиях. Показать, что он не один. Но Эрвин Смит немощен. Он не может нормально существовать: ни ходить, ни двигать рукой, ни говорить долго. Хоть помирай! — Эрвин. Меня зовут Эрвин, — через силу, но сказал все-таки Смит, продолжая наблюдать за смотрителем, что неторопливо перевязывал ему руку. На лице мужчины ни одного мускула не дрогнуло, когда ему представились. Не услышал? Или ему просто плевать? Возможно, Эрвин для него просто обуза. Лежит здесь, занимает место, не может двинуться, помочь. Этот мужчина одинок и единственное, что у него есть — это маяк. Ему не нужны лишние проблемы, поэтому, когда Смит встанет на ноги, тот лишь скажет что-нибудь на прощание и прогонит незваного гостя. — Леви. Короткий, еле слышный звук, но Смит понял, что ему сказали. Леви — это его имя. Имя ранее безымянного смотрителя маяка, что спас ему жизнь. И от понимания, что этому человеку не настолько уж и наплевать на него, в груди становится теплее. Он не похож на остальных. И более они не говорили. То ли от того, что тишина вдруг стала какой-то комфортной, то ли от того, что не хотелось рушить то невидимое нечто, что вспыхнуло между ними.***
Так прошло еще несколько дней. Эрвин медленно, но уверенно вставал на ноги. Он все еще не мог двигать правой рукой, однако начал говорить целые предложения без навязчивого кашля и боли в груди. А значит, все, кроме его руки, стремительно идет на поправку. Теперь он даже сам есть мог, что уж говорить о том, что выходить по естественной нужде! Держась за стеночку, конечно, но это уже подвиг, потому что ступни все еще неприятно резало. Он больше не нуждался в чрезмерной опеке Леви, да только тот все еще этим занимался. Будто бы не мог бросить, знал, что без него не смогут. Или хотел в это верить. — Где ты спишь? — внезапно вырвался вопрос, который Эрвин давно хотел задать. Он то и дело косился на старый диван, который его испугал в первый раз, надеясь, что его спаситель не терпел все это время боль от пружин в пояснице. — На маяке, — очевидно, что распинаться лишний раз Леви не станет. Смит уже понял, что много говорить тот не любит. Да что тут, это было понятно с первого их разговора. Но к счастью за дни, проведенные вместе, Эрвин нашел нужный рычаг, прожигая взглядом своих голубых глаз чужие. О да, Леви ненавидит, когда на него так пристально смотрят. Сразу чувствует себя неуютно и хмурится, поднимая глаза в ответ: — Я сплю от силы несколько часов, когда хочется. А так я сижу на маяке и надеюсь не увидеть еще одного дохлого на моем берегу. Как и ожидалось, чужие круги под глазами неспроста. Значит, он не спит. Точнее, спит плохо, поэтому и выглядит хуже Эрвина, а ведь это именно Смит сейчас лежит больной в постели! У Леви настолько бледная кожа, что можно каждую венку рассмотреть. Лицо у него худое, осунувшееся, но Эрвин уверен, что под чужой рубашкой дела явно обстоят лучше. Тот не выглядит слабаком. Слабак уж точно не смог бы его дотащить до дома, так еще и на второй этаж подняться. — Больше ты никого не видел? После крушения не только ведь я должен был выжить. Я не из тех, кому так крупно везет, — и, если бы смотритель кого-нибудь увидел, то об этом Смит уже знал. Но нет. Пусто. Ему действительно одному так повезло. — Ты все еще думаешь, что я совершил ошибку? — снова этот вопрос. И чужие глаза цвета штормового неба — о да, Эрвин помнил, как оно выглядит, — так же впиваются испытующе в его, чуть ли не вырывая ответ насильно. Страшная способность: запугивать одним лишь взглядом. Может, поэтому у Леви и нет друзей. К счастью, Смит не из трусливых. Он спокойно смотрит в ответ, только все еще не может найти ответ на чужой вопрос. — Я военный, Леви. Тот, кто без колебаний забирает чужие жизни. Тот, кому не прощают ошибок. И я… Устал от всего этого. Устал править чужими судьбами, слать людей в бой, видеть их смерти, — под конец горло снова начало першить, но Эрвин не собирался останавливаться. Он чувствовал, как слабеет чужое давление, мог предугадать, что сейчас Леви будет сидеть и поджимать губы, потому что не хотел узнавать то, что ему это не нужно. А может, он просто не хотел привязываться: — Раньше я хотел быть учителем, каковым был мой отец. Но после его смерти, вместо того, чтобы учить, я начал убивать. Об этом знают лишь Ханджи и Майк. Это не тайна, не какой-то страшный секрет. Это попросту спрятано глубоко в душе Эрвина Смита. Человека из плоти и костей, смертного. Не командира, что отдает приказ и отправляет детей на смерть. — Перед смертью… там, на борту, я видел павших товарищей. Понимал, что и мой конец пришел, вот он я — тот, кто виноват в их гибели, наконец и сам присоединюсь к ним. И тогда мне стало спокойней. Я не боялся смерти, я принял ее. Как и должен солдат, — живой блеск в его глазах исчез, а густые брови сошлись на переносице. Вспоминать об этом неприятно. Возможно, тогда он и готов был умереть, но почему-то сейчас так не думает. Наверное, потому что не хочет расстраивать Леви. Тот и так сделал для него многое. Достал с того света. И зарывался бы Эрвин дальше в себя, если бы внезапно не ощутил касание. Касание к единственной действующей руке: ладонь Леви все еще была холодной, и на фоне его собственной, та казалась такой маленькой, почти детской. Но если его хотели утешить, то у смотрителя это получилось. Морщинка меж бровей сразу разгладилась, на лице появилась мягкая, добрая улыбка. И аккуратно повернув свою руку верх ладонью, Эрвин без задней мысли сжал чужую, сплетая длинные пальцы с чужими. Что удивительно, сопротивления он не почувствовал. Как и ответа. Зато он не удивился, когда, повернув голову к своему спасителю, он обнаружил того хмурящимся и поджимающим губы. Ему неловко, но делает Леви это по собственному желанию. — Перестань так делать. На старика похож, — отплевался негромко смотритель, имея в виду именно нахмуренные брови. Эрвину не идет. Зато эта глупая улыбка — очень даже. На нее Леви готов смотреть хоть вечность, только бы не ослепнуть. — Разве я уже не старик? — со смешком парировал Смит, припоминая, как часто Зое подкалывала его по поводу возраста. Четвертый десяток почти подходит к концу, но он все еще полон сил. Но не на поле боя он хочет провести свои лучшие годы: — Но хорошо, я не буду так делать. Для тебя я буду только улыбаться. Эрвин сдержит обещание. И чтобы закрепить его в чужой голове, он бережно поднес чужую руку, что удерживал своей собственной, к лицу, и оставил на тыльной стороне мягкий поцелуй. Как давно он не чувствовал такого трепета по отношению к кому-либо. И точно не мог подумать, что будет чувствовать это к нелюдимому и грубому смотрителю маяка. — Все! Хватит! Спи давай! — как и ожидалось, Леви все-таки не смог не вспылить. Вырвал свою руку из несильной хватки и, поднявшись на ноги, скорым шагом покинул комнату, чуть ли не перепрыгивая ступени на лестнице, чтобы поскорее оказаться на первом этаже. Убегая, он и не догадывался, что Эрвин продолжал улыбаться ему вслед, любуясь покрасневшими кончиками ушей, что выглядывали из-под черных прядей. Смутился, бедняжка.***
Эрвин начинал чувствовать руку. С трудом, вилку он все еще не мог держать, но хотя бы поднимать конечность мог. А значит, она все еще жива, ее можно спасти. Но если говорить честно, Смита не так сильно рука и волновала. Он раз за разом замечал за собой, что наблюдает за Леви почти неосознанно. Когда тот приносит еду, растапливает печку, чтобы Эрвину теплее было, меняет оставшиеся повязки. Даже когда просто мимо проходит, Смит следит за ним неотрывно, будто бы боясь пропустить что-либо. А еще он начал понимать, что Леви действительно похож на ангела. Вначале, когда он только встретил его, то думал, что тот что-то совершенно противоположное. Весь бледный, щуплый, ругается и дерзит каждый раз, упрекает. Но узнав его поближе, Эрвин понимает, что этот человек даже лучше ангела. Намного. И разговорить Леви было не так сложно. Он каждый раз не выдерживал давления, а иногда и на простые просьбы откликался. Порой они весь вечер тратили на разговоры. В большинстве своем говорил Эрвин: рассказывал о себе, о друзьях, обо всем на свете. А Леви лишь кивал и иногда что-то добавлял, когда ему было, что сказать. — Холодает. Не думаю, что на маяке будет теплее, чем здесь. Может, сегодня останешься? — это был тычок в небо. Смит знал, что смотритель ответственно относится к своей работе, только вот он все еще оставался человеком. А человеку, как правило, нужно тепло и сон. Здоровый, долгий. А у Леви не было ни первого, ни второго. — Предлагаешь мне остаться на этом диване? Я всегда знал, что ты тот еще садист, — фыркнул без особого воодушевления мужчина, со стула, впрочем, не поднимаясь. Ему было вполне удобно сидеть возле печки и греть свои ноги. — О нет, точно не на диване! — со смешком высказал свое отношение к данной мебели Эрвин, лучезарно улыбаясь и смотря исключительно на Леви. Тот выглядел как тот, кого необходимо согреть. — Я хотел предложить тебе кровать. Из-за меня ты давно нормально не спал, а я уже почти поправился. Так что… — И ты типа будешь спать на диване? — прежде, чем дать договорить, выпалил смотритель, приподнимая свою тонкую бровь. Ему явно не пришлась по вкусу жертвенность Смита. — Нет, я буду спать здесь. С тобой, — спокойно продолжил свою мысль мужчина, без давления пытаясь найти хоть какой-то отклик на чужом лице. Снова каменное, будто из мрамора. Но нет, Эрвин это замечает: Леви всегда, когда смущен или задумчив, поджимает свои губы, иногда кусает их, и смотрит лишь в глаза. Пытается понять: шутка это или нет. — Значит, ты еще и извращенец, — четкого ответа ему не дали, а значит, Леви не против. То, что Леви прямо не отказал, значило лишь одно — он обдумывал предложение. Слишком соблазнительным оно было. Конечно, печка есть и на маяке, но через щели там очень сильно продувает, отчего закутаться в один лишь плед далеко не достаточно. А вот устроиться под боком этой огромной живой печки под названием Эрвин очень и весьма искушительное предложение. По тому, как тот кусал губы, было видно, что он все ещё думает. Смит его не торопил, давал время, а сам лишь улегся поудобнее, положив голову на мягкую подушку и повернувшись на бок, чтобы дать ушедшему в себя Леви больше места. Он не согласился, но Эрвин знал, что тот придёт. На улице уже стемнело. Слышался лишь треск дерева в печке, а ещё шумное дыхание Леви. Эрвин уже почти спал, устав от ничего неделания весь день. Лежать, почти не двигаясь, целый день — не самое интересное занятие. Но зато за это время Смит понял, что давно такого себе не позволял. Давно не отдыхал, не вставая с постели. О нем давно никто вот так не заботился. И кто бы мог подумать, что это будет незнакомый и одинокий смотритель маяка! Да, чудеса случаются. И засыпал бы Эрвин дальше, если бы не почувствовал, как медленно прогибается матрас под тяжестью чужого тела. А после и тепло. Такое приятное и почти родное. Честно, Смит почти и забыл, каково это: лежать с кем-то в одной постели. И, недолго думая, чувствуя, как тесниться на углу Леви, Эрвин протянул левую руку и сгреб замерзшего беднягу в охапку, прижимая к своей груди и зарываясь мягко в чужие волосы носом. Удивительно, но они оказались мягкими. И пахли все той же хвоей. Леви не сопротивлялся. Сначала напрягся, и очень даже ощутимо, но спустя буквально минуту, наконец расслабился. Тепло, и вряд ли даже такой сноб, как Леви, будет отказываться от этого. Наверное, впервые за все то время, что Эрвин здесь лежит, он заснул без сожалений.***
Это стало их маленькой традицией. Почти каждый день Леви залезал под одеяло Эрвину, когда тот почти засыпал. Ждал момента, чтобы оказаться не застигнутым врасплох. Но каждый раз Смит тянул к нему руку, чтобы обнять и согреть. Даже будучи уже спящим, он не забывал так делать. Считал своим долгом. А ещё Эрвин заметил, что чужие синяки под глазами становятся меньше. Понимал, что Леви наконец начал высыпаться, а не всю ночь бдить на маяке в ожидании чуда. Или ещё одного Эрвина Смита на берегу. Будто бы ему одного не было достаточно. Но судя по тому, как раз за разом тот становился мягче и податливее, можно было понять, что ему более чем хватает того, кто оккупировал его кровать. — Наверное, скоро я уже смогу отправиться домой, — рано или поздно это пришлось бы озвучить. Как бы хорошо им не было вместе, у Эрвина все ещё была его собственная жизнь. Его ждала Ханджи. Она точно беспокоится о нем, ведь вряд ли новость о крушении парохода «Шина» осталась никем не замеченной. И, возможно, все ещё думает, что Эрвин Смит жив, хоть её и убеждают в обратном. — Да, — короткое сухое согласие. Они оба понимали это, а Леви снова поджимал губы. Но теперь Эрвин не боялся протянуть руку, коснуться его щеки огрубевшими пальцами. Не боялся получить гневный взгляд в ответ, потому что знал: Леви этого хочет. Иначе бы уже давно откинул его руки и взбесился, как делал в первые дни их знакомства. Теперь он спокойнее и покорно принимает любую ласку, что дарит ему Смит. — Может, в госпитале мне смогут вернуть чувствительность к руке… Но без твоей помощи, я давно бы её лишился, — негромкая благодарность, но Эрвин не это хотел сказать. Точнее, не только это. Он хотел поблагодарить этого нелюдимого смотрителя за все. За то, что спас, выходил, вернул желание жить. За то, что появился в его жизни. — Да, — всё то же сухое согласие и, шумно выдохнув, Смит скользнул рукой дальше, к чужой шее, оглаживая пальцами бритый затылок и прижимая Леви к своей крепкой груди. Никто не сопротивлялся. Наоборот, обождав, Леви и сам протянул руки, цепляясь за чужую футболку на спине. Откуда у Эрвина одежда? Пришлось покопаться в старых вещах дяди. Нашлось что-то, потому что все остальные вещи Смита уже на дне морском. Океанском, если быть точнее. — Леви… — шёпот уже в чужую макушку. Эрвин знает, что глупо просить, но хочет. Хочет верить, что Леви не плевать. — Ты уедешь со мной? И под его рукой ощутимо вздрогнули. Всё-таки спугнул. Задал этот вопрос, не подумав о чужих чувствах. Ведь этот маяк всё ещё единственное, что есть у этого человека. Зачем ему больше? Зачем ему Эрвин? Леви молчал. Ничего не говорил, лишь жался сильнее. Но даже чужое молчание было лучше, чем отказ. Смит знал, что вслух Леви редко когда идёт на уступки, соглашается. А если ему что-то не нравится — говорит сразу. И то, что он молчит, значит все ещё то, что он продолжает думать. Не отказывает. — Эрвин, — его имя чужим голосом звучит так правильно, так страстно, отчего в груди начинает приятно щемить. И взгляд холодный серых глаз поднимается к его собственным, смотрит, не моргая. Однако теперь этот взгляд не давит, наоборот, умоляет. — Поцелуй меня. И как бы то было неожиданно, Эрвин ничего против не сказал. Лишь ласково улыбнулся, так, как умел только он. Вернул ладонь на чужую щеку и, приподняв голову Леви за подбородок, аккуратно склонился, целуя сухие, холодные губы. Он не думал о том, что так не должно быть, потому что так должно быть. Не только он теряет голову от этого человека. Его зависимость взаимна. Потому ему и отвечают так жадно на, казалось бы, мягкий, нежный поцелуй. Их первый поцелуй. Однако Леви хочет большего. Хочет получить от Эрвина все, что только можно. И его язык первым находит чужой, поддается вперёд, углубляет поцелуй. Но будто Смит может быть против напора. Нет, вместо этого он опускает руку на чужое бедро, подтягивая на себя и, с чужой помощью, усаживает Леви на себя. Тот не перестаёт его целовать: чуть ли не вылизывает изнутри, покусывает губы, посасывает их с пошлыми влажными звуками. А все та же рука Эрвина наглым образом скользит под чужим свитером, касаясь еле теплой кожи своей горячей ладонью. Сейчас Леви похож на животное: жадное, действующее на инстинктах. Он вплетает свои длинные тонкие пальцы в пшеничные волосы командира, сжимает ощутимо, притягивая к себе и не давая отстраниться. Но лимит воздуха в лёгких нашёл их быстрее — Эрвин ещё помнил, каково это, когда нет возможности вдохнуть. И первым всё-таки отстраняется именно он, напоследок мягко поцеловав Леви в уголок его тонких, покрасневших губ. — Ты уверен, что хочешь этого именно со мной? — неуверенно спросил Смит, останавливая свою ладонь на чужой пояснице. Он все ещё думал, что Леви движет простой голод. Рядом с ним мужчина, которого можно использовать для собственных нужд. Плевать на чувства, важнее же желание тела, разве не так? — Ты это серьёзно? — прорычал недовольно смотритель, поднимая глаза к небесно-голубым. Вот сейчас было видно, что он на грани. И непонятно чего: страсти или ярости. Он отнял свои руки от волос и ощутимо прижал их к щекам, даже не морщась от того, что щетина щекотит руки. — Думаешь, я полез бы на того, кого знаю от силы две недели? Думаешь, я настолько отчаялся, что ищу у тебя утешения? Думаешь, я буду грустить, когда ты сбежишь? Очередной поцелуй. Грубее, настойчивее, не давая и шанса воспротивиться. — Я хочу тебя. Разве этого тебе мало? — не успев отдышаться, выпалил Леви, снова не сводя своих глаз с тех, что напротив. «Нет, не мало», — хотел ответить Эрвин, но не стал лишний раз колебать воздух. Вместо этого он поддался вперёд и, прижав к своему мощному телу тело поменьше, ловко перевернулся, вовремя успев упереться локтем правой руки о постель, чтобы не придавить Леви. И теперь этот беспомощный и распластанный на кровати ангел выглядел ещё лучше. Его волосы раскидались по подушке, глаза стреляли молниями, а губы так блядски раскраснелись, Эрвин никогда бы не подумал, что такой вид мужчины под собой может его завести. И не на шутку. Ворот свитера не давал подступиться к шее. Пришлось при первой же возможности снять его, но с помощью Леви, потому что одной рукой это было сделать сложно. Тот против ничего и не говорил, позволяя раздевать себя, разглядывать. Ох, и ведь Эрвин наслаждался тем, что видел. Как он и думал: под одеждой этого хрупкого на вид парня чётко очерчены мышцы, выделяются тазовые косточки, и ни одного лишнего волоска. Не тело, а самое настоящее искусство. На ощупь тоже. Губы скользили по тонкой шее, целовали, изредка покусывая, оставляя на бледной коже красные следы. Леви под ним загнанно дышал, цепляясь за здоровое плечо любовника одной рукой, а другую кусая за большой палец. Не хотел быть громким. Но Эрвин прекрасно слышал, как тихо он начал всхлипывать, когда чужие губы обхватили его прелестный сосок, лаская языком, потягивая губами, но сразу же зализывая. По тому, как нетерпеливо Леви ерзает бедрами, можно без преувеличений сказать, что ему нравится. Нравится все, что с ним творят. И чтобы это чувство лишь сильнее распалить, Эрвин начал спускаться ниже. Губы касались чужих рёбер, пупка, щекотнув его кончиком носа. Он не смог пройти мимо выпирающих тазовых косточек, каждую поцеловал, и лишь потом выпрямился, возвышаясь над божеством снизу. Именно божеством, потому что иначе Леви и не назвать. — Ты раньше был с мужчиной? — спросил негромко Смит, разбираясь с чужими штанами. Ужасно узкими, отчего снять их было несколько затруднительно. Но и в этом ему помогли, аккуратно отстраняя чужие руки и доделывая всю работу самостоятельно. Вместе со штанами на пол полетело и белье. — А ты как думаешь? — отплевался недовольно мужчина, но Эрвин прекрасно понял его реакцию: нет, не был. Возможно, он вообще ни с кем не был. Где одинокому смотрителю маяка найти женщину? А мужчину? Ему просто не повезло спасти Эрвина Смита. Или повезло? Судя по реакции снизу, Леви все очень даже нравилось. Хоть его и не касались, лишь целовали, но розовая головка члена уже была влажной. Быстро же он завёлся. — Думаю, тебе понравится. Но ты же понимаешь, что сначала будет больно? Я не хочу ранить тебя, поэтому… — Да похер, просто возьми меня! Я не боюсь боли, — и снова грубый ответ. Ожидаемо, потому что у Леви такая защитная реакция. И что бы тот ни говорил… Эрвин будет осторожен. Склонился, коснулся мягко чужой влажной головки, оставляя еле ощутимый поцелуй. Но зато ощутимым он был для Леви. Того сразу чуть ли не подбросило на кровати! Сразу понятно, что кроме собственной руки он ничего на своём члене не ощущал. А значит, Эрвин покажет своему дорогому мужчине, как на самом деле должно быть приятно. Взяв действующей рукой член у основания, Смит провел ею по все длине, сжимая ладонь в кулак под конец, чтобы обласкать им все ту же головку. Он почти не сводил взгляда с Леви: тот начал ещё сильнее кусать свой палец, дрожать, сводя тонкие брови на переносице от наслаждения, что ему дарит чужая рука. Широкая, горячая, с огрубевшей кожей от старых мозолей. — Прекрати… — севшим от возбуждения голосом практически приказал Леви, цепляясь рукой за простыни и еле сдерживая себя в руках. Слишком хорошо. — Прекратить? Разве ты этого хочешь? — искушающе спросил Эрвин, вновь опуская голову, чтобы в одночасье провести всей поверхностью языка по стволу, слизывая небольшую капельку на конце. О-ох, и он услышал то, что хотел: Леви не сдержал тихого полустона, не успел задавить ещё внутри. — Я знаю, чего ты хочешь, Леви. Ты не сможешь мне солгать. И не дав ни ответить, ни вдохнуть, Смит сомкнул губы на его головке, поигрываясь с уретрой кончиком языка, а после, недолго думая, опустился ниже, вбирая практически половину. Его идеальные зубы не касались плоти, губы скользили плавно, бережно, будто бы знали, что надо делать. Только вот у Эрвина Смита ни разу не было связи с мужчиной. У него было много женщин, даже неудачный брак. Но ни разу он так не желал мужчину. Леви еле слышно постанывал где-то сверху, зарываясь длинными пальцами в блондинистые волосы Смита, сжимал их, но не надавливая. Он хоть и хотел большего. Безумно хотел, но торопить никого не стал, не желал, чтобы этот секс омрачился неприятными воспоминаниями и принуждением. Эрвин может делать все, что только душе угодно, — ему все позволят. Тем более, что это безумно приятно. И ведь Леви наблюдает за тем, как скользят его губы на собственном члене, как исчезает в этой горячей тесноте головка, как сжимает ее горло. Эрвин наращивал темп, брал глубже, до основания, заставляя несчастного биться дрожью в экстазе. Так продолжаться не могло. — Эр-рвин… Прекрати, я… — пытаясь отстранить от себя мужчину, начал шептать Леви, начиная тянуть чужие волосы, надеясь того оттолкнуть назад, только вот Смиту было плевать. Он продолжал сосать, шумно дыша через нос, скользя рукой по напряженной мошонке, гладил указательным пальцем местечко под ней, отчего Леви ещё громче стонал от удовольствия. Да так, что и сам не понял, что в какой-то момент не хватило его стальной выдержки. Он всегда кончал тихо, в кулак, а потом с отвращением смывал все. А сейчас не в кулак и, сука, громко. Он никогда так не стонал. Он вообще никогда не позволял никому касаться его. Но Эрвину позволил. А тот даже глазом не повел, не отплевался, лишь поднял голову и шумно сглотнул, глотая то, что оказалось в его рту после бурного окончания. Бо-оже, как же это по-блядски. На его красных губах остались блестеть белесые разводы. И видя, как смотрит на них смотрит Леви, Эрвин демонстративно провел по ним языком, после чего лучезарно улыбнулся. Будто бы только что не держал этими же губами член! — Ты прямо сейчас мне отсосал и улыбаешься? Что с тобой не так, Смит? — не имея сил привести дыхание в норму, через вдох проговорил Леви. — Я просто счастлив, — все с той же улыбкой ответил Эрвин, склоняясь и обнимая мужчину одной рукой, укладывая свою голову тому на грудь. В этой самой груди бешено билось сердце, и это ещё сильнее радовало Смита. Он мог просто полежать вот так, держа в объятиях того, к кому тянется сердце. Ему было спокойно, приятно. А ещё Леви все ещё пах хвоей. — Это… Твоя штука упирается в меня. Может, продолжишь? Слишком много тормозишь, — смущённо-недовольно пробурчал смотритель, неосознанно поглаживая Эрвина по волосам, взмокшим от таких активных действий. И только услышав предложение на продолжение, Смит медлить не стал: отстранился, напоследок поцеловав под ключицей, а после одной рукой стянул с себя футболку, кидая её к другим вещам. К сожалению, своим телом уже никого не удивить: Леви видел его голым, мыл его. Он знал, что между ног его гостя далеко не маленькая штука. Но увидеть её в готовом состоянии — совершенно другое дело. И наблюдая, как невольно округляются чужие глаза при виде этого мощного хозяйства, Эрвин лишь усмехнулся, стягивая штаны на резинке вместе с бельём. Нет, Леви явно не отступится, потому что хочет. Даже понимая, что чисто физически этот ствол принять будет очень сложно, а от боли он давно отвык. Дерьмо. — Не бойся, я тебя хорошо разработаю. Постараюсь сделать так, чтобы тебе было хорошо, — успокаивающе шепнул Эрвин, проводя широкой ладонью по внутренней стороне его бедра, спустился снова к члену, огладил. Ого, он уже готов к новым свершениям! — Перевернись, пожалуйста. Так будет проще. И для этого пришлось отстраниться. Леви повиновался практически сразу: поднялся на локтях, повернулся спиной к Смиту, упираясь в кровать коленями и выпячивая для чужого удобства свой зад. Унизительная поза, но так будет лучше. Эрвин был нежным. Смочил свои пальцы в собственном слюне, коснулся собственного члена, что обильно сочился смазкой. А после начал мягко массировать тугой вход, расслабляя, давая время подготовиться морально. И стоило Леви сделать вдох, мужчина мягко, но достаточно настойчиво вошёл указательным пальцем. Сначала совсем чуть-чуть, чтобы дать неподготовленным мышцам привыкнуть. И дав это самое время, Смит пошёл дальше, глубже входя в тугую дырку, но чтобы расслабить своего мальчика, он начал нежно покрывать поцелуями его трясущиеся лопатки. Под ним, в сравнении с этим большим телом, Леви выглядит действительно маленьким. Но по его вискам, где почти незаметно пробивались седые волосы, было ясно, что сейчас под Эрвином совсем не мальчик. Взрослый мужчина, что выбрал одинокую жизнь смотрителя маяка. И вот сейчас, шипящий от неприятных ощущений и напрягающийся от каждого движения внутри, он открывается практически незнакомому человеку по своему желанию. Леви никто не заставлял раздвигать ноги, он сам захотел отдать себя Эрвину. И будто бы тот был против. — В тебе уже два пальца. Неприятно? — прошептал заведенно Смит на чужое ушко, мягко касаясь губами хряща, целуя его. В ответ слов не последовало. Лишь тихий всхлип — Леви не смог себя сдержать. И не смог сдержать желание тела, насаживаясь на крупные пальцы самостоятельно, комкая в удовольствии простыни и прогибаясь под могучим телом ещё сильнее. Всем своим видом показывал, что отдаёт всего себя в эти сильные руки. И не жалеет. И ведь два пальца уже спокойно скользят в чужом теле, разминая ребристые стенки, раздвигая пальцы, крутя ими внутри, касаясь наиболее чувствительных местечек, от чего Леви сильнее вздрагивал и кусал подушку. Ему точно нравилось. — У тебя есть что-нибудь... Скользкое? Тебе будет больно, если я войду насухую, — не переставая трахать того пальцами, спросил Эрвин, явно решив озаботиться чужим комфортом до конца. Он всегда думал о своих любовниках. Любовницах, если быть точнее. И сейчас он думает не только о том, как трахнуть этого хмурого, дерзкого мужчину. Хотя, в большей степени об этом. — В моем столе должно… Быть что-нибудь, — с трудом ответил смотритель, открывая глаза и пытаясь сориентироваться на месте. Но ему не дали. Эрвин мягко покинул его тело, напоследок поцеловал в лопатку, а после поднялся, достаточно уверенно направляясь к столу. Ему самому не терпелось, а каменный стояк болезненно напоминал о себе. Но ничего, совсем чуть-чуть осталось, всего-то найти что-нибудь… — Масло? Для лампы? — спросил, будто бы не решаясь взять что-то из чужого стола, поднимая глаза к Леви, что все ещё стоял в той самой блядкой позе, выпячив свою прелестную попку, и жёг Смита своим недовольным взглядом. Не хотел быть один. — Да похуй, бери, что есть, — прорычал недовольно мужчина, ёрзая на кровати и потираясь вновь вставшим членом о простыни. Чтобы хоть немного унять боль. И решив, что ничего плохого в этом не будет, Эрвин всё-таки подхватил эту баночку, закрывая ящик и торопливо возвращаясь к кровати. Видел, как изнывает от желания Леви. А ведь этот мужчина очень скуп на эмоции: он всегда лишь хмурится и ворчит, кажется, даже улыбаться не умеет. Но сейчас он такой возбужденный, с раскрасневшимся лицом, мутными от удовольствия глазами. И кусает губы не из-за волнуюющих мыслей, а потому что ему хорошо. — Расслабься, — попросил мягко Эрвин, прекрасно зная, как действуют его просьбы на Леви. Тот подчинялся. И подчинялся охотно. Прямо как солдат… Нет, Леви не солдат. Он тот, кого хочется любить. Час, день, месяц, всегда. И Смит покажет ему, как тот может быть желанен. Дав небольшой струйке стечь по краю вниз, Эрвин размазал её по чужой дырке, снова чуть входя, чтобы и там все хорошенько смазать. И лишь после обратился за помощью к себе, по-доброму покрывая свой член маслом, чтобы неприятностей у них не было. Уложив левую руку на чужую задницу, Эрвин довольно ощутимо сжал её, а другой рукой, той, что все ещё плохо двигалась, аккуратно обхватил свой ствол, помогая пристроиться удобнее. Головка скользнула по входу, намереваясь вторгнуться внутрь, но из-за большого количества масла резко двинулась вниз, проходясь по мошонке и вырывая из тех самых тонких обкусанных губ недовольный, но всё-таки стон, а следом протяжное «с-сука». Но мучить чрез меры своего изголодавшегося мальчика Эрвин не стал: устроился так, чтобы на этот раз наверняка начать то, что надо, а после и уверенно толкнулся. Под давлением разработанные мышцы начали расходиться, впуская в горячее нутро далеко не маленький член. Леви шипел и матерился пуще прежнего, но старался не напрягаться, не просил остановиться. Смит сам чувствовал, когда это надо, и войдя лишь одной головкой, замер, давая привыкнуть к такой заполненности Леви, а самому себе почувствовать чужую узость. Боже, да только от этого кончить можно! И когда Эрвин решил, что пора, снова двинулся вперёд, отпуская свой член и обе руки укладывая на чужую задницу. Для того, чтобы левой скользнуть ниже и обхватить ствол Леви, что от таких неприятных ощущений легко может потерять запал. Но ему не дадут. Они дойдут до конца! — Бля-ядь, какой же ты, сука, огромный… — в перерывах между шумным дыханием и шипением, прокомментировал данную ситуацию Леви. — Я восхищен тем, какой ты на самом деле узкий и горячий. Так жадно обхватываешь меня, сжимаешь… — и снова Эрвин говорил на ухо. Он входил медленно, но уверенно, ласкал Леви и так и сяк. Это помогало, потому они оба все ещё двигались вперёд. И в какой-то момент достигли предела: сквозь чужой дискомфорт и нежелание Эрвина делать больно, он всё-таки вошёл до конца, слышно шлёпнувшись яйцами об упругую задницу: — Ты и представить не можешь, как в тебе хорошо… Леви. Слетевшее с пухлых губ имя заставило смотрителя даже глаза открыть. С трудом, конечно, но он это сделал, поворачивая чуть голову в сторону, надеясь посмотреть на Эрвина, но не получилось — в этот же момент этот наглый старикашка занял его рот своим языком, целуя горячо, влажно, с пошлыми причмокиваниями. Но будто бы кто-то против. Смит начал медленно двигаться, отстраняя бедрам чуть назад, выходя совсем немного и снова засаживая по самые яйца, но не грубо. Хотел, чтобы Леви прочувствовал то удовольствие, что ему хотят подарить. И ведь со времени он начинал это чувствовать: закатывал в удовольствии глаза, когда головка упиралась в простату, стонал слышимо, хоть и пытался спрятаться в подушке, поддавался неосознанно на толчки, желая ощутить наибольшую глубину. Ох, да, Эрвин его хорошо заполнял, идеально для этого тела. Небольшого, но сильного, гибкого, и до безобразия красивого. В какой-то момент Смит разошёлся: начал кусать чужие плечи, оставлять красные следы на белоснежный коже, вбиваясь в податливое тело только так. Почти полностью выходил, чтобы войти до предела, затронув вместе с этим все нужные местечки. Он любил глубоко, а Леви, как оказалось, быстро — его бедра двигались быстрее, чем сам Эрвин, поэтому приходилось то и дело хватать его за зад и удерживать чуть ли не насильно. А там, насладившись чужими ключицами, Смит и вовсе перевернул Леви на спину, подминая под себя ещё сильнее. Он целовался часто, почти не давая бедняге вдохнуть. Но тот и против не был, зарываясь в светлые волосы пальцами, съезжая ниже, царапая короткими ногтями кожу на плечах Эрвина. Когда стало совсем хорошо, Леви то и дело силился сдержать свои стоны, но упорство Эрвина и его укусы заставляли того чуть ли не кричать от удовольствия. Никто не услышит, потому что здесь, возле маяка, они одни. Никто не узнает, что Леви на самом деле не всегда такой хмурый и вредный, коим кажется всегда и всем. Таким его знает лишь Эрвин. И только он будет хранить в своей памяти то, как искажается его личико, как взмывают вверх тонкие брови, открывается рот, когда Леви кончает от того, что его берут сзади. А Леви запомнит то, что Эрвин уважает его и заботится: кончил не внутрь, как бы сильно ни хотелось, а испачкал собой живот. Они оба взяли для себя что-то из сегодняшнего дня. И никто из них не пожалел о случившемся. Лишь осторожный вопрос Эрвина, в тишине ночи сказанный на ухо, остался без ответа. «Ты уедешь со мной?»***
Месяц спустя… Надо было заехать в штаб. Рассказать Закклаю обо всем, что случилось, о кораблекрушении и о том, что он почти умер. А ещё успокоить Ханджи, потому что та явно волновалась и изводила себя все время, что Смит не выходил на связь. Об этой катастрофе действительно писали в газетах. Но где-то в конце, где никто уже не читает. Не красная полоса, а значит неинтересно. Ханджи, скорее всего, дочитала до конца. Зная её, она и такое может. А Майк, скорее всего, постоянно ей говорил, что все будет хорошо, вон, завтра придёшь, а Эрвин снова варит здесь кофе и улыбается своей фирменной улыбочкой. Так почти и произошло. После того, как Смит отчитался главнокомандующему, он решил зайти в общую столовую. Знал, что рано или поздно туда кто-нибудь явится. А ещё там кофе неплох. Только вот не успел Смит выключить газ, как его всеми силами сжали поперёк груди, заставляя даже воздухом поперхнуться. Но он не стал ничего говорить, ведь знал, что иногда Зое не может справиться с эмоциями. Знал, что сейчас она еле держит себя в руках, чтобы не заплакать. Но она сильная девочка, а значит, о ней не стоит волноваться. — Давно не виделись, Ханджи, — с улыбкой поздоровался Эрвин, поворачивая голову в сторону, чтобы разглядеть подругу, но та ни в какую не хотела отлипать от него. А рядом, впрочем, стоял и Майк. Другого ожидать и не стоило. — Ты уже знал, что я в штабе, да? Ожидаемый кивок. Майк всегда понимал, когда Смит есть, а когда его нет. Чувствовал, можно так сказать. У него был хороший нюх. И все же, Ханджи пришлось оттаскивать. У неё даже очки скривились — настолько сильно она жалась к спине Эрвина! Но когда та отстранилась, делая почти бесшумный всхлип, Смит все-таки протягивает одну руку и обнимает её уже нормально, гладит по волосам, даёт отпустить себя. Он не умер. Он снова в мире живых. — Так значит, если бы не тот смотритель, ты бы умер? — уточнила Зое, довольно хлебая кофе, что приготовил Смит. Как в старые-добрые. — Именно. Он увидел меня с маяка и помог. Я обязан ему своей жизнью, — с улыбкой ответил Эрвин, вспоминая все то, что случилось, с тёплыми чувствами. Ох, Леви… Как давно это было. — А что с рукой? — между делом спросил Майк, все это время будучи молчаливым. Слушал, о чем говорил Смит. Ведь говорил он достаточно, но все время как-то пространно, не вдаваясь в детали. — Ну… Я могу держать в руке вилку. На большее она способна не будет, — с тихим выдохом ответил мужчина, с трудом приподнимая правую руку и пытаясь сжать пальцы в кулак. Получалось тяжко. — И раз ты… Теперь ты точно в отставку, да? — с грустью спросила Ханджи, прекрасно понимая, что без нормальной руки Смит не сможет снова вернуться на свой пост. Конечно, он может проводить время в штабе, как тот же Закклай, потому что стратег из Эрвина такой же прекрасный, как и солдат. — Да, но не только из-за этого… — с загадочной улыбкой начал Смит, поднимая левую руку и демонстрируя золотое кольцо на безымянном пальце. Глаза округлились не только у Ханджи. Майк тоже не заметил, что их командир обзавёлся колечком. Да что тут, Эрвин и сам не думал, что женится снова. Первый брак был неудачным. Но в этот раз он не сомневался. — Кто?! Когда?! — сразу же начала задавать вопросы Зое, подхватывая руку Смита и рассматривая его кольцо с ещё большей внимательностью, будто бы это была шутка. Но нет, не была. — Мы прошли тяжёлый путь, но… Маяк лишился своего вечного смотрителя: он нашёл то, за чем можно следовать, — с любящей улыбкой ответил Эрвин. Он никогда не думал, что будет смыслом чьей-то жизни, но когда ему в этом признались… Это было приятно. Но приятнее всего было услышать ответ на тот свой вопрос, брошенный в надежде после всего, что их тогда связывало. «С тобой хоть на край света».
