Оправа драгоценного камня.

«Искусство канзаши — это любовь. Ты вкладываешь всю душу, безумствуешь, не спишь ночами; ты придаешь тонкому шелку форму лепестка, и каждый остается навсегда в твоем сердце. Множество лепестков соединяются в прекрасный цветок, и ты отдаешь его, часть своей души, нервов, надежд — другому. Чтобы он чувствовал то же самое, что чувствуешь ты. Для того чтобы твои канзаши стали лучшими, чтобы ими восхищался весь мир — ты должен любить», — так говорил мой дед. Будучи шестилетним мальчишкой, я не особо вдумывался в это. Но сейчас понимаю точность каждого слова, ведь я влюблен. И влюблены в меня. Это счастье, это радость, но, кажется, мой возлюбленный совсем не понимает, что я — парень. Меня зовут Миура Тама, я — мастер канзаши*. Мне двадцать лет, и я работаю в Токио вместе со своим отцом. Канзаши — наш семейный бизнес, секрет изготовления украшений передается из поколения в поколение, но лишь я, единственный из шести детей, унаследовал и талант. Мы не работаем на массовое производство, наша работа индивидуальная для каждого покупателя, для определенного случая. Но если в Киото основными покупателями были дома гейш и данна*, то в Токио нас стали посещать кланы якудза, бизнесмены, иностранцы — все те, кому нужны были дорогие безделушки. Денег прибавилось, но отец был недоволен работой, где нельзя было показать всю ширину фантазии и мастерство. Впрочем, ценители искусства попадались, и тогда отец не смыкал глаз, ленты исчезали метр за метром, клей испарялся, как вода в жару, а в мастерской стоял постоянный жар от свеч. Когда работаешь с такой красотой, то не любить ее нельзя, и я часто делал себе различные прически на длинных черных волосах. А как же можно делать прически и не под кимоно? Но под мужское они смотрится странно, поэтому я легко носил на своей маленькой фигурке женское, с красивыми дорогими оби. Отец не был против такой рекламы, да и сам любил придумывать для меня новые украшения. Больше никакой женской одежды я не носил, а уж тем более женского белья. Я был совсем невысоким, с тонкими руками, лебединой шеей, красивым кругленьким личиком и яркими зелеными глазами — наследство от прапрабабушки-француженки. Спутать меня с девушкой не составляло большого труда, но и мне кадрить девушек никогда не мешало. Отец шутил, что, не будь его, я бы пустил все состояние на лав-отели из-за своих любовных похождений. Мой возлюбленный — молодой, но уже достаточно известный политик — Кумагаи Утадзи. Мы встретились на одной закрытой новогодней вечеринке, где я демонстрировал, как говорили, мастер-класс по изготовлению простых цветов. Отец на всяких мероприятиях был дорогим гостем, но в тот раз он захотел продемонстрировать свою «дочь». Я знал большую часть присутствующих, поэтому вел себя вполне расковано. Ута-сан изъявил желание попробовать делать лепестки, но лишь обжигался о пламя свечи, так что пришлось дать ему в руки паяльник. Я поразил его тем, как легко все делаю «своими хрупкими пальчиками». Легко — почти пятнадцать лет беспрерывной практики! Случилось так, что я, похититель многих женских сердец, и он, женатый на влиятельной женщине, влюбились с первого взгляда. Я отрицал в себе это чувство, как мог, когда понял, почему хочу видеть его так часто и говорить с ним. Он скрывал интерес ко мне под нелепой просьбой взять его в ученики. Отец на такие заявления лишь громко хохотал и выдавал нелепые отговорки — такой у него характер. Позже Кумагаи-сан начал делать заказы на довольно простые украшения, которые и забирал часто, и следил за работой постоянно, и просил их привозить в какое-нибудь условленное место. Через полгода мы впервые поцеловались. Он уезжал в командировку в Европу на три месяца и перед этим заказал мне гребни на мой выбор. Я постарался сделать самый лучший, из черепахового панциря, украсил его цветами гортензии и рисунком плакучей ивы, как и подобало сезону. Ута-сан, достав из коробки заказ, протянул его мне и попросил разрешения сделать мне им прическу. Я разрешил это без задней мысли, а он подался вперед и поцеловал меня. Я был к этому не готов, сильно взволнован, и наш первый поцелуй вышел не самым лучшим. А вот второй удался на славу, и в нем я почувствовал всю пылкость Кумагаи-сана. Когда он вернулся, мы начали тайно встречаться. Ну, как встречаться. Он приходил к нам домой, я поил его чаем, мы разговаривали и целовались. Дальше у нас никак не заходило, да и отец всегда будто ждал нужного момента, чтобы наигранно-случайно распахнуть дверь и сказать, что ему нужна моя помощь, а политику пора и честь знать. Меня нисколько не смущало, что Утадзи женат и у него есть ребенок. Не я его соблазнил, даже не пытался. Если он захотел со мной встречаться — это проблемы его жены, но никак не мои. Кумагаи-сану очень нравилось мое отношения к данным обстоятельствам. Долго так продолжаться не могло. Прошло несколько месяцев, наши чувства и отношения укрепились, мы уже встречались не только у меня дома, но и в уютных парках, где мало народа. Когда мы в очередной раз гуляли в парке, то снова целовались, и у Кумагаи-сана очень недвусмысленно начали топорщиться брюки. Я отвел его в ближайший общественный туалет и там, закрывшись в кабинках, сделал ему минет. Сам не знаю, что на меня нашло в тот момент, но Утадзи был польщен до глубины души. И поэтому через неделю назначил мне свидание в лав-отеле. Оно было завтра, и я волновался так, как никогда еще. Я должен был сразу сказать Утадзи, что я парень. Вдруг ему это не понравится? Но если он меня действительно любит, то сможет смириться с этим. Я думаю. Я ведь даже не претендую на главенствующую роль в наших отношениях, особенно в постели, я не смогу забеременеть… Я не буду ныть и заявлять, что требую от него больше внимания, цветов и подарков. Я и так это не делаю. Он должен будет меня принять. И было хорошо, что наше свидание должно было состояться к вечеру, поскольку я уснул под утро и проснулся лишь в час дня, вместо положенных восьми. Отец пожалел меня, поэтому не разбудил, а потом помог и выбрать кимоно. — Давай я сделаю тебе простой хвостик. — Почему? — я удивленно отложил протянутую ему шпильку. Отец стряхнул пепел с сигареты и выпустил серый дым. — Ну, вы их просто сломаете во время секса. Он тебе потом вряд ли сможет сделать прическу, а идти растрёпанным домой ты явно не захочешь. Могу косичку сделать. — Нет, сделай простой хвост. Ты как всегда прав. — Если он удивится, что ты парень, то лучше не дави на него. Мало ли, еще чего сделает. — Почему ты заставляешь меня думать о плохом?! — Купи мне табак, сигареты, зажигалку, свечи и клей. Без них домой не пущу! — Вредный старикашка! Ай, больно! — зашипел я, когда отец дернул меня за волосы. Вот уж действительно вредный. Но с его помощью к пяти часам я уже стоял у круглосуточного магазинчика недалеко от улицы лав-отелей, одетый в прекрасное нежно-розовое кимоно с красными гвоздиками, лилиями и белыми розами. Оби был золотистого цвета с черными веерами, но отец почему-то завязал мне его, как у замужней женщины. Долго ждать мне не пришлось, и минут через десять ко мне подошел с цветами и жутко смущенный Кумагаи-сан. Гладко причесанные каштановые волосы, дорогой костюм с иголочки, румянец смущения, а в карих глазах — только радость. Я неуверенно взял его за руку, и он повел в меня в отель. Я жутко волновался, теребил другой рукой кимоно, краснел. Никогда не спал с мужчиной — каково это будет? Я читал об этом много в интернете, даже трогал себя, но все равно это было жутко непривычно, страшно и стыдно. Когда дело касалось обычного минета, то там бояться было нечего, а вот секс с парнем, да еще с таким восхитительным, как Ута-сан… — Ты уверена, что не пожалеешь? В конце-концов, я женат… Я не смогу дать тебе нормальную семью, — когда мы шли к номеру, мужчина обнял меня за талию, властно прижав к себе. Я занервничал еще больше. Нет, он точно не будет готов к тому, что я — парень. — Мне и не нужна нормальная семья. Достаточно, чтобы ты меня любил, и мы изредка виделись. Хоть раз в месяц. Ута-сама, — я остановил его у дверей номера и положил руку ему на сердце — оно бешено билось, — ты любишь меня? — Да, — политик взял мою маленькую ладошку в свою и нежно поцеловал пальцы, от чего я тут же покраснел. — Я люблю тебя больше жизни и буду любить вечно. Если ты не хочешь, мы можем… — Нет. Отношения без секса — это не отношения. Идем, — я провел карточкой по электронному замку и толкнул дверь. Внутренняя обстановка была довольно обычной: широкая кровать, телевизор, две двери в уборную и ванную. Утадзи положил букет на тумбочку рядом с телевизором и подошел ко мне сзади. Сильные руки оказались на моей талии, я вздрогнул. Так, что же мне сделать, чтобы быть уверенным, что он меня не оттолкнет? Не бросит… Возбудить — в первую очередь. Так решил я и резко повернулся в его объятиях. Горячий, страстный поцелуй. Мы не виделись всего неделю, но все равно оба быстро распалились. Он зарылся пальцами мне в волосы, а потом и вовсе сорвал резинку. Черные волны рассыпались по плечам, Утадзи прижал меня к себе и зарылся носом в волосы. — Люблю тебя. — И я тебя, — выдохнул я, зажмуриваясь. Его руки уже оголяли мне ноги, нужно было резко менять тактику. Я толкнул его на кровать. Утадзи довольно улыбнулся и отполз к подушкам, чтобы мне было удобнее. Я подполз к нему, как всегда ко мне подползали девушки, снова его поцеловал, сдернул с него пиджак, начал расстегивать рубашку. — Я хочу сначала ублажить тебя, — прошептал ему на ухо, когда он погладил меня по ногам. Нельзя было ему себя показывать, еще рано. Кумагаи-сан ободрительно кивнул, снова поцеловал меня, а затем отдался мне в руки. Я снял с него рубашку и откинул ее в сторону, нацепил зачем-то его галстук себе на шею, весело улыбаясь. Хотя внутри меня всего трясло от страха неизвестности, ничто этого не выдавало. Поцеловать его шею, такую мужественную, почувствовать дорогой и приятный одеколон. Потом погладить по рельефному животу — как и всем известным людям, Утадзи приходится следить за фигурой. Все ниже и ниже, кидая восторженные и чуть смущенные взгляды, встряхивать головой, распаляя фантазию любимого все больше. Я расстегнул ему брюки и забрался под резинку трусов рукой. Его член уже был твердым, я размазал по головке большим пальцем выступившую смазку, кокетливо заправил прядь волос за ушко и лизнул его член. Кумагаи откинул голову на подушку и довольно вздохнул. Его член все твердел, я старался возбудить его как можно сильнее. В конце концов, о чем думает возбужденный мужчина? Только о сексе. Нужно было его напоить! Я сел сбоку от него, спиной к нему, продолжая ласкать его член рукой; ослабил воротник кимоно. Вот он, момент истины. Как поведет себя Утадзи? Мой намек был расценен правильно, и оби был быстро развязан. Ничем не сдерживаемое кимоно заскользило по плечам, но я прихватил его рукой. — Ты стесняешься? — прошептал мне Ута-сан на ухо. И да, и нет, мой любимый. — Ута-сама… Я хотел тебе сказать… — я медленно вздохнул и выдохнул. Ох, сердце вот-вот выскочит! — На самом деле я — парень… — Что? Тама-тян, что ты такое говоришь? — голос Утадзи дрожал, его руки на моих плечах тряслись. Я почувствовал, как его член опадает. Кумагаи резко развернул меня к себе, кимоно было небрежно откинуто на пол. Вместо девушки он увидел возбужденного парня в черных боксерах. Я все понял по его взгляду — это был глубокий шок. Я молча сидел и ждал, пока он придет в себя. Какое-то безумие проступило на любимом лице, и страшный удар опалил щеку. Вопль ужаса по номеру, так воют только дикие звери. — Все это время?! Все это время ты… ты притворялся девушкой?! Для чего?! Кем ты подослан?! — Нет, Ута-сама, послушай… — Заткнись! — еще один неожиданный удар по лицу, в челюсть, больнее. Я упал на подушки. Почему по лицу? Слезы, боль, ужас — вот что сейчас было для меня главным. Но как же так? Он ведь говорил, что любит меня. А если он хотел меня просто трахнуть, то я ведь не откажусь и от этого… Тут мужчина схватил меня за волосы и стащил с кровати. Я дико закричал, но получил удар ногой в живот. Закашлялся. — Для чего ты это делал?! — Кумагаи поднял мое лицо за волосы, смотря на меня ужасающим взглядом. Куда делся мой нежный Утадзи? Что это за животное? — Не для чего… я… Это просто отец… он шутил, назвав меня дочерью… а я… — Чертов трансвестит! Таких нужно убивать! — Утадзи ударил меня в грудь, а потом плюнул мне в лицо. — Ничтожество! Ты отброс общества! — мужчина вдруг кинулся к прикроватной тумбочке, пока я плакал на полу, и вытащил оттуда ножницы. — Нет, не делай этого! — завизжал я, но Утадзи снова схватил меня за волосы. Чик-чик-чик, и длинные черные локоны превратились в неровный ежик. Я думал, он меня убьет… — Прости меня, пожалуйста, только не бей! — взмолился я, но мужчина уже распалился. Он ударил меня головой о край кровати, и в голове все зазвенело, в глазах потемнело. Мужчина избивал меня еще около двадцати минут, пока в итоге не сломал мне руку. Открытый перелом — это было слишком больно, от болевого шока я отключился. Когда очнулся, то надо мной стоял уже персонал отеля, мне оказали первую медицинскую помощь и вызвали скорую, дали позвонить отцу. Мое кимоно было изрезано, номер перепачкан в крови, на оби моей же кровью написаны проклятия в адрес моей семьи. Лав-отель решил, что я был шлюхой, и меня избил агрессивный садист. Отца приняли за моего сутенера, впрочем, полицию вызывать не стали. Папа на самом деле был взбешен тем, что произошло, и на следующий день меня навестил в больнице глава одного клана якудза. Несмотря на произошедшее, я винил во всем себя. Я не сказал якудза, кто это сделал со мной (да еще и при том, что сам мужчина удивился, узнав о моем настоящем поле), но ему сказал отец. Было обещано, что жить Утадзи спокойно не дадут, хотя я и просил этого не делать. И пока я лежал в больнице, пока я восстанавливался, отец ни разу меня не упрекнул. Не сказал он о случившемся и матери с дедушкой и сестрам. Он переживал эту трагедию вместе со мной, тихо, покорно. Через месяц я вышел из больницы, рука все еще болела, сломанные ребра ныли, в зеркала я предпочитал не смотреться. Стоило оказаться в уютном доме, где пахло таким родным запахом работы, как я все решительно позабыл. Я позабылся в канзаши. Они стали для меня спасением от моей погибшей любви, от несбывшихся надежд. Отец в тайне от меня отправил дедушке несколько моих шпилек и гребней, и мой самый первый учитель сказал, что я достиг настоящего мастерства. Но какой ценой. Вскоре сбывать сделанные мною украшения стало просто некуда, а останавливаться я не собирался, и отец против своих принципов открыл магазин прямо у нас в доме, где выставлял бракованные или посредственные безделушки. Мы прославились в Токио, толпы школьниц каждый день навещали нашу лавку. В них-то я и нашел свое новое утешение, как только шрамы сошли. Маленький мастер, юноша, делающий такие прекрасные вещи в традиционных японских одеждах — я сводил их с ума, выдавая себя за выпускника средней школы, ибо рост позволял. О политике я предпочитал не слышать. Как только где-нибудь разговор заходил об этой теме, я переключался на что-то иное или вообще уходил. Новости старался не смотреть, но на слуху у всех был громкий развод изменника-Кумагаи со своей влиятельной женой. Естественно, что развод не мог бы никак повлиять на положение Утадзи, однако в Японии больше, чем на Западе ценят общественное мнение. И мой бывший неудачливый любовник был выкинут взашей из политики. Через полгода, когда уже все утихло, и я совсем ничего не слышал о Кумагаи, когда моя память было заполнена хлопотами к предстоящей свадьбе — я женился на дочери якудзы, которую он выставлял за сына (так как больше детей у него не было, а девушка была характером в волевого отца) — в дверь громко стучали. Отец открыл дверь, а я тем временем причесывался в своей комнате. Волосы уже отросли, и я снова начал походить на милую девушку. — Простите, но я благотворительностью не занимаюсь. Всего доброго! — раздался стальной голос отца. В последнее время, я тоже пристрастился к сигаретам. — Миура-сан, разве вы меня не узнали?! — о, этот дикий голос. Старинный гребень выскользнул из трясущихся рук, слезы навернулись на глаза, грозя оставить ужасные черные разводы туши. — Что? — бесцветный голос отца. — Кумагаи… как же тебя?.. Ута? Впрочем, это значения не имеет. Ты похож на бомжа. Вали отсюда, от тебя воняет, ты портишь ауру моего дома. — Миура-сан, я хочу попросить прощения у Тамы-тяна… то есть, Тамы-куна! — тараторил он. Я осторожно вышел в коридор, вспоминая все ужасы того дня. Попросить прощения? Зачем? Я уже не существую для него, а он — для меня. Неужели, поверил в карму? — Ну… держи адрес. Могилу найдешь, — шуршание. — Мо… мо… могилу? — я подкрался к двери и посмотрел в щель, чтобы меня не было видно. Кумагаи выглядел бледным от страха, его глаза уже не светились жизнью, была густая нечесаная борода, волосы сбились в колтуны, одежда не по размеру и явно давно нестиранная. Как же он опустился до такого? — Благодаря тебе, ублюдок, — отец выпустил серый дым в лицо бывшего политика, а потом схватил его за грудки, — мой сын покончил жизнь самоубийством. Тихо-мирно сбросился с моста в речку. Это его могила. Хотя я даже там тебя видеть бы не захотел на его месте. А лично я на тебя зол не только поэтому. Ты еще изрезал древнейшее кимоно и испортил оби моей матушки, — об этом отец врал, ведь кимоно было довольно новым, а пояс не представлял собой ничего особенного. Но Утадзи еще более изменился в лице, упал на колени перед отцом. — Простите меня, Миура-сан! Я уже не знаю, сколько раз пожалел о своем поступке! Ведь я любил его! Я был… я был... я не ожидал такого! Как мне искупить свою вину?! — Ну… — папочка задумчиво обернулся на дверь, где я прятался. Стоило мне увидеть такого Утадзи, и мой страх прошел. Былая любовь не вернулась, появилось отвращение к нему, даже к самому себе. Неужели он мог быть таким жалким? Этот политик, пленивший сердца миллионов, был на самом деле инфантильным маменькиным сынком? — Вот смотри. Это тебе адрес. Придешь туда, скажешь, что хотел бы помогать людям. Они найдут тебе работу. Ты настолько жалок, что мне ничего от тебя не надо. — Спасибо вам, Миура-сенсе… — Все, скройся! — захлопнул перед его носом дверь отец и пошел ко мне. Демонстративно прошел мимо в мастерскую, а я кинулся за ним. — Куда ты его отправил? — Ну… Помнишь, твой будущий тесть говорил, что ему нужны люди на органы? Чем он не вариант? — лишь фыркнул папочка. Я в ужасе упал на колени. — От него и так не было никакой пользы, одни проблемы, а тут хоть кому-то поможет. Тама, драгоценность моя, хочешь, я сделаю тебе самые красивые канзаши на свадьбу? — а я продолжал неверующим взглядом смотреть на отца. Я знал, что он меня обожает, но… не до такой же степени?.. — Тама, успокойся! — рассмеялся вдруг отец. — У тебя потекла тушь, и ты теперь действительно похож на приведение! Я дал ему адрес сторожа с кладбища. Ему нужна была помощь, а там он сможет находиться в единении с «тобой». Совсем недавно мы с этим старичком нашли могилу с Тамой Миурой, только это девушка, и ей было всего-то восемнадцать. Помучается, сопьется, и всю жизнь проживет с грузом вины. Не переживай. Ему полезно. После всего, что он сделал… Нужно было посадить ублюдка! Что произошло в твоей жизни — это ужасно, я никому этого не пожелаю. Но даже у драгоценных камней должна быть оправа. Твоя оправа — это Кумагаи, хочется мне того или нет, — подмигнул мне родитель. Я не переставал рыдать, размазывая тушь и сопли по лицу рукавами кимоно. Ведь и правда, меня назвали «Тама», что означает – драгоценный камень. И я Кумагаи уже никогда не забуду… А теперь у меня новая жизнь. Я официально жена, не официально муж наследника(цы) клана якудзы. Я мастер канзаши. Тот, кто отдает частичку себя прекрасным школьницам и суровым светским дамам. Я тот, кем будет гордиться Япония, как носителем духа нации. ___________________________ * Канзаши - японские традиционные женские украшения для волос: шпильки, гребни и др. * Данна — покровитель, иногда бывший любовником гейши, а иногда просто выступавший в роли мецената.