гроб, гроб, кладбище!

Масачика простой и понятный, и рядом с ним Санеми перестаёт помнить о том, что со цветовосприятием у него самого пизда полная – у Масачики белая кожа, чёрные глаза и чёрные волосы, от природы. Масачика лёгкий – будто у него птичьи кости – и Масачика пахнет глициниями, потому что кровь его – не кровь Санеми, демонов сама по себе не травит. Глицинии Масачику не спасают. Не спасает и то, что Санеми не хотел его смерти и смотрел на него, как на звезду-путеводку, или компас какой. Рядом с выпотрошенными телами Масачики и низшей Луны на Санеми во второй за жизнь раз накатывает осознание – чувства и желания не значат нихуя. Любовь не умеет спасать – хоть обосрись, хоть тресни. Он хоронит потроха Масачики и ждёт, пока тело демона обратится в прах. «Я один, – говорит себе Санеми. – я ничего ни к кому не чувствую, кроме как к демонам – ненависть». "Я один, – говорит себе Санеми, пытаясь улизнуть от взращивателя. – один-один-один-один, у меня никого нет". Когда он почти переступает порог, руки его сжимаются на клинке. Сука. Блядская. Он поворачивает обратно. Чтобы стать столпом, чтобы убить Мудзана собственной пылающей ненавистью, а, вместе с ним – всех его лун. Санеми не видит цветов и не чувствует ничего, кроме ненависти, но, натыкаясь на холмик земли, под которым покоится Масачика, пачкает хаори грязью – падает на колени. «Это в последний раз, – думает Неми, ударяя по холмику кулаком. – просто одна минута».

***

Санеми таки становится столпом. Санеми заново открывает для себя ещё одну, вторую эмоцию – неприязнь. За неприязнью – уважение. Желание не убивать (и быть убитым) – желание убивать, чтобы защитить. У Кагуи-самы страшная болезнь, он слаб и невесомен – сигнал защищать-защищать-защищать исходит от узоров на его пальцах, и ударяет Санеми в голову винным паром. «Я сражаюсь /ради/» – говорит себе Санеми. «Я становлюсь сильнее /ради/» – говорит себе Санеми. За общим обедом Мицури бормочет да повизгивает, обжогшись кипяточным удоном. Говорит что-то о том, что новые стили теперь будет называть по-модному, по-иностранному, по-древнегречески. Что такое агапэ Санеми узнаёт, глядя на Кагую-саму. Что такое эрос – нечаянно потянувшись за тем же охаги, что и Канаэ Кочо. Соприкоснувшись со столпом цветка пальцами. Его чёрно-белая вселенная разбивается на крупные да острые осколки пиздеца. Санеми смотрит в глаза Канаэ и понимает – /сука, они фиолетовые/. Впервые за семь лет в его жизнь привносят краску. Привносит Канаэ Кочо-сан. Санеми сражается /ради/. Санеми сражается /рядом/. Два человека, которых он любит – с ним. И с ними ничего никогда не случится. Ничего и никогда.

***

Санеми знает, что нагло врёт самому себе.

***

– Канаэ, Канаэ, он же страшный! У него глаза, как у жука. Ну, посмотри ему в глаза, Канаэ! Младшая Кочо ревниво хватает сестру за щёки, тулит нос к носу с Санеми, и отпрыгивает с брезгливой моськой, когда Канаэ целует Санеми в веко. – Ну Канаэ! Ну фу! Мелкая откровенно задолбывает – Санеми гонит её на треню к Гимею тычком в затылок, но она изворачивается за долю секунды и кусает его за палец. Мелкая – потому что от горшка два вершка и ума палата, а так – всего на три года его младше. – Чё ты кусаешь исподтишка, ты ж не клещ. – Хочешь, чтоб мы в открытую попиздились? – Шинобу! Они смотрят на Канаэ одинаково – одинаково влюблёнными глазами. Лицо у неё строгое, но не злое, и по нему смешинки скачут разом с крупицам негодования. Шинобу с Санеми, конечно, хейтят друг друга почти по-братско-сестрински – но в одной точке сходятся и пожимают друг другу руки – Канаэ-сан замечательная даже тогда, когда настроена на профилактическую выволочку. – Хорошо, мелочь. Беги за деревянными мечами. – Сам беги! Бегут они, естественно, наперегонки – чтоб перед Канаэ повыёбываться. Побеждает – и в гонках, и на мечах – мелкая. В качестве приза, Санеми отдаёт ей право сожрать последнее охаги и треплет по волосам – хоть она и изворачивается, шипя «пусти». Жизнь Санеми продолжает обрастать смыслами.

***

Но в сентябре из его жизни пропадает фиолетовый. Шинобу мажет ему руку жидкими соплями и по-кошачьи шипит «если об этом кто-то узнает...», а потом Санеми вторит ей, утыкаясь опухшими глазами в плечо. Разве что, добавляя «заткнись».

***

Учеников своих он ненавидит – Санеми насрать, через какое конкретно дерьмо прошли те, кто сейчас валяются в собственной кроваво-желчной блювоте и ноют, что им, типа, «сложно». Сложно – пожалуйста, надевайте свои чистенькие выглаженные формы, берите свежезаточенные клинки и пиздуйте в близлежащий же лес. Без седьмого пота на тренировках. Посмотрите, сколько фарша из вас из всех можно намолоть. – Отрезай, – говорит Санеми. – У вас глаз дёргается, – говорит Муичиро. У Муичиро волосы ниже жопы, и нет мозга – а ещё он гений, и нет, два последних пункта Санеми не смущают. Его смущает то, что волосы Муичиро волочатся за ним тяжёлым, потным, грязным плащём после каждой тренировки. Цугуко столпа ветра должен соответство- – А я не ваш цугуко. Санеми переёбывает. Ещё один зазнавшийся пиздюк – спасибо, конечно, огромное, но ему и Шинобу хватает с головой, блядь, да и на десять таких же Санеми, как он хватило б, в принципе. Так что нехуй кишки мотать – здесь не колбасная лавка. Но проходит время и, по совету Шинобу, Санеми забивает хер. Хорошо, мой хороший. Не цугуко – так тело безымянное. Запутаешься в волосах, наебнёшься, помрёшь. Хорошо, мой хороший.

***

Муичиро умирать не спешит и, хоть Санеми давным-давно отринул «истину» бабок-пердуний о том, что желания твои никому не нужные на что-то влияют, что мысли материальны, а эмоции имеют, божеблядь, энергетику и способность что-то /менять/, почему-то, Санеми кажется... – Это малой не дохнет, потому что бесит меня. – Эгоцентрист. – Прям как ты бесит. Шинобу тыкает ему испачканной в яки-собе палочкой прям в хрящик на шее. – Щас надавлю и сдохнешь. – Ну-ну-ну. Доедают они молча.

***

А мальчик в итоге становится столпом тумана – и патлы свои вонючие так и не срезает.

***

Санеми с ужасом понимает – к пацану он начал чувствовать уважение.

***

Шинобу говорила, что чем быстрее – тем безболезнее, но Шинобу пиздела с самой смерти Канаэ-сан, и нельзя было принимать её слова за чистую и звонкую монетку её приемницы. Быстро – тоже больно. Так больно, что Санеми вот-вот тронется, вот-вот взвоет, вот-вот прирежет всех в этом обосранном доме – и "своих" и "чужих". Кагуя-сама. Шинобу. Муичиро. А Гемей, кажется, конченный. Боже, сука, Гемей. Положить его рядом с полудохлым братом – это ещё додуматься надо. Кровь Геньи затекает Санеми под лицо. Сраная схема не сработала – Санеми о Генье пытался не вспоминать – но никогда и не забывал. Пытался ненавидеть – потому что не получалось. Санеми искал смысл и любовь в других людях – потому что терять их в любом случае было не так больно как... Как... – Мой Неми... – говорит Генья. «Заткнись.» – думают ему в ответку. – Самый лучший человек на свете.

***

Пусто.