wet kisses

Кихён устало просматривает бумаги с текстами песен к новому камбэку, тихо напевая какие-то моменты, чтобы они прочнее отпечатались в памяти. До релиза видео и камбэк-шоу остались считанные дни, и, по-хорошему, ему надо быть в самой активной фазе своей подготовки, но сил после изнуряющей тренировки, занявшей целый день, совершенно нет. Поэтому они с мемберами решили освободить вечер, ведь в ближайшие недели они могут забыть о том, что такое сон и полноценное питание. Сам Кихён, едва ноги донесли его до кровати, улегся повторять свои партии в миллионный, пожалуй, раз. Немного удивительно, что его ещё от них не тошнит, но Хосок всегда восхищённо отмечает, какая у младшего выдержка, так что, может, в этом дело. И как же чертовски он скучает по Хосоку. Кихён тихонько скулит, откладывая листочки, когда в мысли врывается образ хёна с сегодняшней практики. Его соломенные растрёпанные волосы, часть прядок которых прилипла ко лбу; пот, искрящийся на груди, видной благодаря глубокому вырезу майки-алкоголички; сосредоточенный взгляд и сведённые к переносице брови. Он всегда боится допустить даже малейшую ошибку в хореографии, и Кихёну иногда очень хочется подойти к нему со спины, обвить руками талию и уткнуться носом в широкую разгорячённую спину, шепча Хосок-и, ты справляешься просто прекрасно. Но, хоть мемберы и знают об их отношениях, до сих пор трудно порой проявлять свои чувства публично. Хосоку же удивительным образом удаётся сдерживать свои любовные порывы, отдаваясь работе в такие моменты более, чем на 100%, в то время как Кихён, хоть и очень старается, всё равно по глупости бывает сбивается. Несильно бьёт себя кулаком по голове и корит за то, что Хосок так легко распаляет его хрупкое сознание. Они с Хосоком уже давно не были вместе. Кихён лежит на широкой кровати Хосока, пока тот опять тренируется в самодельном зале (и не поддаётся ни на какие уговоры с просьбами отдохнуть хоть немного), и напрягается, пытаясь вспомнить, когда в последний раз их с Хосоком голые тела касались друга друга, сводя обоих с ума от желания и жадной тоски друг по другу, но с грустью понимает, что, пожалуй, в последний месяц им действительно ни разу не удавалось уединиться. А хочется. Особенно теперь, когда стресса слишком много, а знакомые, но едкие страхи вновь грызут сознание, и ему нужно утонуть в любимом человеке, нырнув в чувства с головой и оставив тревоги на поверхности. Кихён берёт с прикроватной тумбочки свой телефон и быстро набирает сообщение. «Ты когда вернёшься, Хосок-и?» Ответ приходит меньше, чем через минуту, и Кихён тепло улыбается, глядя на сквозящее даже через экран телефона беспокойство хёна о нём: «Что-то случилось? Мне подойти?» «Я просто соскучился». А потом следом отправляет ещё одно. «Я хочу тебя». Кихёну до сих пор неловко, когда он пишет или говорит такие вещи. Даже сейчас щёки его невольно вспыхивают пылающими пятнами, и можно лишь порадоваться, что в комнате больше никого нет. Ответа на сообщение всё нет, и он уже беспокоится, что текст случайно заметил кто-то, кто не должен был его видеть, или Хосок отвлёкся и перешёл к другим упражнениям, позабыв ответить ему, но вдруг телефон обнадёживающе вибрирует, оповещая о новом сообщении в KakaoTalk. «Давай, когда мемберы уйдут ужинать». Сердце пропускает несколько ударов, и Кихёну становится жарковато от нахлынувших мыслей. Наверняка мемберы уйдут уже скоро, — Кихён припоминает, как Чжухон с Минхёком обсуждали, что хотели бы сходить в их любимое заведение (кажется, они только там и питаются 90% времени), а остальные думали поужинать с менеджером и хореографом — поэтому уже сейчас можно пойти в душ и приготовиться, а то Кихён так пропитался семью потами, которые лились с него во время 12-ти часовой практики, что не то, что Хосоку бы, ему самому противно себя касаться. Проходя мимо гостиной, он замечает, что Минхёк и Хёнвон, активно жестикулируя, играют в одну из своих бесчисленных игр, названий которых он, конечно же, не помнит. Становится немного некомфортно от мысли, что ребята будут находиться довольно рядом, пока Кихён будет совершать все нужные манипуляции в ванной, но он трясёт головой и напоминает себе, что, во-первых, оба сами то же самое всё делают, а во-вторых — никому до него и дела нет. Но, кажется, сколько бы Кихён ни встречался с Хосоком, пока они не съедутся отдельно от остальных, он не будет чувствовать себя полностью спокойно. Закрывает за собой дверь на замок. Он откроет его только перед тем, как принять душ, на случай, если кому-то из мемберов понадобится ванная комната. Кихён порой думает о том, что никогда не избавится от стыда и страха, связанного с подготовкой к проникновению, и ему очень бы хотелось каждый раз избегать этой части, но. Иногда Кихён с нежным трепетом вспоминает свой страх и стыд перед первым сексом с Хосоком. Когда они это обсуждали, и он краснел, наверное, как никогда в жизни. Кихён уверен, что он тогда был алее варёного рака, хотя Хосок и успокаивал младшего всеми силами, поглаживая тыльные стороны ладоней стёртыми от тренировок пальцами, шепча какие-то глупости и милости, говоря, «всё в порядке, Кихён-и, если ты не готов, то мы подождём, сколько понадобится», а тот, заикаясь по-глупому и отведя взгляд, ответил, что правда хочет этого. Сердце Кихёна тогда неумолимо билось в истерике от огромного количества мыслей, заполонивших его сознание, и не успокаивалось ещё двое суток, пока они с Хосоком не откинулись рядом на кровати, держась за руки, после первого для них обоих настоящего оргазма. И остатки тех чувств до сих пор отголосками бьются в сознании. Позже, уже стоя под практически кипятком, льющимся из душа, Кихён пытается смыть с себя тяжесть всего дня и изнуряющих переживаний, заполонивших мысли. Кожа быстро становится раскрасневшейся и нежной, мягко поддаваясь движениям намыленной освежающим гелем для душа мочалкой. Кихён наслаждается приятным течением воды вдоль обнажённого тела, стараясь совладать с мыслями о том, что его ждёт Хосок, как вдруг он слышит характерный щелчок замка. — Кихён-а, это я. Знакомый голос окутывает мягкой дрожью, и он ослабляет напор воды, ожидая, что Хосок, видимо, сейчас присоединится. Странная неловкость обнимает Кихёна от мысли, что он ещё не успел полностью морально и физически подготовиться к близости с Хосоком. Хоть они и знают друг друга миллион лет, но всё равно. Кихёну бывает трудно смириться со своими неидеальностями, которые, вроде бы, любит в нём Хосок. За узорным стеклом Кихён видит размытые очертания быстро раздевающегося Хосока, и ему не надо видеть всё в деталях, чтобы в низу живота приятно потянуло. Хосок вскоре отодвигает дверцу, забираясь внутрь кабины, и сразу же целует раскрытые мокрые губы. От него пахнет островатыми духами и потом. В глазах, когда он отстраняется, чтобы полюбоваться Кихёном, искрится желание, и Кихён невольно улыбается от этого. Он крайне рад видеть Хосока и при этом иметь возможность коснуться его. — Я скучал, — одними губами говорит Кихён, но Хосок с лёгкостью улавливает это движение и снова льнёт к пухлым губам, зацеловывая их кроткими напористыми поцелуями и шепчет «я тоже». Кихён же кладёт руки на мягкие бока и чуть сжимает их. Хосок вдруг отстраняется, снова пристально вглядывается в знакомое лицо. Пересчитывает родинки. Вот в уголке губ. Вот на носу. Вот на щеке. И ещё под глазом. Изучает неровности кожи, поры, которые видны только вблизи, разглядывает каждую крошечную деталь кихёнового лица, стирает капельки воды, нависшие на ресничках. — Ты знаешь, что ты очень красивый? — Ты мне это каждый раз говоришь, хён, — Кихён кривит нос в неудачной попытке скрыть улыбку, но уголки губ всё равно предательски расползаются, обозначая необычно расположенные ямочки. — Потому что это правда. Хосок вновь льнёт к мягким губам Кихёна, уже более напористо. По их лицам стекает тёплая вода, губы скользят друг по другу, языки влажно переплетаются. Хосок путается руками в мокрых волосах Кихёна, собственные же прилипают ко лбу. Они тянутся друг к другу как два магнита, пока не соприкаюсаются животами. Хосок целует, покусывает податливые губы напротив, мажет своими по щеке, легонько цепляется зубами за челюсть, оставляет поцелуй под подбородком. Кихён запрокидывает голову, давая Хосоку больше пространства, и острый кадык быстро двигается от того, как глубоко он начинает дышать и как часто сглатывает подступившую слюну. Он буквально разлагается на молекулы, находясь в любимых сильных руках, когда мозолистые ладони скользят по рёбрам, очерчивают бока, спускаются на ягодицы. Хосок сжимает их аккуратно и одновременно с тем облизывает вставшие соски, вынуждая Кихёна захлёбываться раньше нужного. Кихён тянет руку назад, чтобы переключить поток воды с душа на кран, но мажет мимо и ударяется об стенку кабинки. — Ой. Хосок сам переключает воду и берёт пострадавшую руку в свою, переплетая пальцы. Другую задерживает на гладкой коже плоского живота. — Всё хорошо? — Да, — Кихён немного мнётся прежде, чем сказать следующую фразу. Каким-то образом даже после того, как они с Хосоком видели друг друга и в лучшем, и в худшем состоянии, он всё равно стесняется порой откровенно говорить о каких-то естественных мелочах. — Только я не ожидал, что ты придёшь, я ещё не совсем готов. — Да? — Хосок внимательно слушает, стараясь не пропустить ни единого слова, несмотря на шумящую воду. — Что такое? — Я ещё не побрился… там… Кихён кусает губы и хочет провалиться сквозь землю от того, что ещё и объяснять приходится. На самом деле, Хосок бы мог и подождать, а не лезть без предупреждения, но… что это? Почему он так глупо смеётся? — Дурачок мой, — говорит Хосок, тепло улыбаясь и машинально поглаживая живот Кихёна, — мне же это неважно. Я люблю и хочу тебя любым, какая разница на пару лишних волос там, где они и должны расти? Он смотрит жалобно-умоляюще, негласно прося разрешения на дальнейшие действия, но не хочет нарушить комфорт Кихёна, который в свою очередь и хочет продолжения, и не хочет. Он хочет Хосока. Хочет везде, хочет, чтобы ловкие руки исследовали всё его тело прямо сейчас, хочет, чтобы длинные пальцы проникли внутрь него и умело нашли нужную точку, хочет, чтобы рот Хосока оставил на теле отметины там, где они не будут видны даже самому зоркому глазу, он хочет мокрый секс в душе, и хочет Хосока грязно и страстно. Но не хочет быть неидеальным для своего мужчины. Кихён тихо скулит, глядя прямо в глаза напротив, когда чужая рука опускается вниз по его пояснице, угадывая его мысли, и средний палец проскальзывает между ягодиц, чуть надавливая на анальное отверстие, как бы спрашивая разрешения. И разрешение получает. Кихён разворачивается спиной и сразу же хватается за кран, из которого всё ещё льётся вода, зная, что на одних своих двоих он не выстоит. Хосок льнёт разгорячённой грудью к худой спине, покусывает плечо, соскальзывает рукой по члену Кихёна, снова выбивая с его губ вздох. — Ты можешь стонать, — снизив голос, говорит Хосок, и у Кихёна от этого тона начинает предательски сочиться смазка с члена («теку как девчонка, чёрт возьми», мелькает в голове), — все мемберы ушли, так что мы тут одни. Хосок опускается на колени позади Кихёна, неловко скользя по полу кабинки, и немножко мысленно умирает. Его попа, такая аккуратная, такая маленькая, хорошо устраивается в ладонях старшего, и Хосок не сдерживается и делает самую невинную вещь за это вечер — целует порозовевшую кожу, пуская по ней толпы мурашек. Хосоку хочется сказать Кихёну, хочется кричать: «Ты знаешь, ты такой чертовски красивый, твоя кожа, она просто сияет, я люблю каждую твою часть тела, люблю каждую родинку, люблю каждое их созвездие на твоей спине, на твоём лице, я люблю твои пост акне, которых ты так стесняешься, люблю твои аккуратные руки, изящные бёдра, люблю ямочки на пояснице, люблю то, как ты дрожишь в моих руках даже спустя столько лет, люблю тебя больше всех на свете». Но не решается, чтобы не смутить Кихёна. Этого Хосоку хочется в последнюю очередь. Он скользит кончиком языка между ягодиц и аккуратно помогает себе руками, чтобы скорее добраться до нежной кожицы ануса. Ласково касается пальцами мягких отросших волосков вокруг, не чувствуя ни малейшей толики неприязни, ведь это же его Кихён-и, и все его беспокойства о своём теле вообще-то беспочвенны. Хосоку даже приятно то, как волоски щекочут щёки, когда он обводит языком пульсирующее от кихёновых волнений колечко мышц и затем пытается сразу проскользнуть внутрь. Но Кихён никак не может расслабиться от мысли, что Хосок видит его таким. Он думает о том, что Хосоку на самом деле неприятно, противно, и что ему всегда было неприятно, а он просто скрывал, не желая обидеть. Он жмурится, пытаясь отбросить все навязчивые и абсолютно беспочвенные беспокойства, зная, что вообще глупо переживать о такой ерунде и пора бы уже из неё вырасти. Вспоминает пару случаев, когда они наскоро орально ублажали друг друга, накрытые страстью в самый неподходящий момент, когда им так сносило крышу, что было уже неважно на гладкость, но теперь Кихён, застигнутый врасплох в душе, чувствует себя более уязвлённо, чем когда-либо, когда горячий рот активно и с пошлыми причмокиваниями, вылизывает его анус. От избытка мыслей и возбуждения шум воды слишком давит на мозг, и Кихён рывком выключает её вообще. — Милый, пожалуйста, — шепчет Хосок и чуть прикусывает левую ягодицу, — расслабься, всё хорошо. Всё очень хорошо. Ты замечательный. — Я стараюсь, Хосок-а, — звучит придушенно. — Хэй, — хосокова рука вдруг находит кихёнову, и их пальцы снова переплетаются. — Не думай слишком много. Я люблю тебя. Кихён глубоко вдыхает. Закрывает глаза. Выдыхает. Всё хорошо. Хосок отпускает руку и собирает пальцем вязкую смазку, стекающую вдоль члена Кихёна, и размазывает её по анусу, проникая одним пальцем внутрь. Без томления, чтобы расслабить Кихёна, находит нужный комочек нервов и чуть надавливает. Кихён так отвык от ощущения наполненности за последний месяц, что теперь снова хочется плакать, только уже от хороших эмоций, замечательных. Он наконец почти расслабляется и позволяет Хосоку, знающему, как всё сделать правильным образом, вести их обоих. Когда два пальца уже внутри него и плавно потягивают стенки ануса, горячий шершавый язык снова предпринимает попытку проникнуть следом, теперь уже удачную. Кихёна почти трясёт, он глубоко дышит горячим влажным воздухом, и от этого ещё больше задыхается, морщится от стекающих с волос капелек, цепляется одной рукой за кран, другой — за держатель душа в стене, и всё равно стоит по большей части за счёт придерживающей его руки Хосока. Непроизвольно стенки ануса сокращаются, и Хосок успокаивающими движениями облизывает мягкую кожицу по краям, целует, потом снова облизывает, и так до тех пор, пока в Кихёна не помещаются уже четыре пальца. Неприятно тянет, узко, но Хосок знает, что его член слишком большой, чтобы безболезненно проникнуть в такую растяжку, поэтому, хотя уже и устал немного, продолжает. Кихёну кажется, что он вот-вот кончит от этих манипуляций, так и не дождавшись, пока Хосок войдёт в него, поэтому тихонько поскуливает, чтобы Хосок уже заканчивал. Тот напоследок прикусывает тончайшую чувствительную кожу на внутренней стороне ягодицы, отчего Кихён неожиданно дёргается, и поднимается на еле разогнувшихся ногах, обнимает со спины и тянет зубами мочку левого уха. — Сейчас, милый, — говорит Хосок и проходится кончиком языка по краю очаровательно розового уха. Кихён не успевает ничего ответить, как он выходит из кабинки, впуская отвратительно холодный воздух, чтобы быстро, дрожащими от волнения как в первый раз руками надеть презерватив и заранее смазать его обильно смазкой, которую Хосок предусмотрительно принёс из ящика в их комнате. Вернувшись, Хосок плотно прикрывает дверцу и снова включает струю горячей, но не обжигающей воды, чтобы согреть их, а то он успел заметить, как зябко поёжился Кихён. Прижав младшего к стене, Хосок в успокаивающем жесте утыкается носом в сгиб шеи, ощущая, как пульсирует под кожей жилка. Он приподнимает худую ногу Кихёна для лучшего угла проникновения и медленно скользит внутрь, сразу останавливаясь, когда Кихён морщится. Они делали это сотни раз, и всё равно каждый раз после долгого вынужденного перерыва Хосоку не удаётся хорошо разработать Кихёна, чтобы тому полностью избежать болезненных ощущений. Кихёнов член оказывается зажат между животами, аккуратно попадая в выемку хосокового пресса, и Кихён крошится от смешения боли и удовольствия. — Мне прекратить? — Хосок спрашивает, хотя и так не двигается. Всматривается в узкие черты лица, в подёрнутые дымкой желания глаза, замечает на краешке нижней губы следы зубов — опять Кихён прикусил её от напряжения, — и зализывает, потом целует её. — Всё в порядке, — врёт Кихён, пытаясь выровнять дыхание, и сам показательно насаживается на член, поджав губы. Хосок наоборот выходит и, позволив Кихёну обвить ногой его талию, снова входит в Кихёна пальцами, дотягивая ещё чуть-чуть. — Я не хочу, чтобы тебе было больно. Даже немного, — шепчет Хосок и виновато смотрит в глаза Кихёна, который уже изнывает от желания. У самого тоже буквально бабочки в животе, его низ абсолютно напряжён. Хосок бы и сам рад продолжить, но ему и так слишком мало Кихёна, чтобы обращаться с ним не бережно. Кихён откидывает голову назад, глубоко дышит и старается максимально расслабиться, позволяя Хосоку вести процесс. Его член ощутимо пульсирует, зажатый между телами и требующий хоть какого-то трения. Кихён было тянется рукой, чтобы хоть немного облегчить напряжение, но передумывает и просто упирается ладонью в грудь, ощущая как сильно бьётся сердце Хосока и как обжигает его кожа. Хосок выдыхает в губы Кихёна, когда предпринимает вторую, более успешную попытку проникнуть в него, и младший жадно вцепляется в них поцелуем, сразу проникая языком в рот, не позволяя хёну отстраниться. Рука на груди сжимается, короткими ноготками оставляя следы на чувствительной коже, когда член приятно скользит по простате. Хосок движется медленно, давая привыкнуть Кихёну к чувству наполненности, а себе — к приятно давящей узости. Кихён ищёт за что зацепиться, чтобы удержаться, и находит только мускулистое тело Хосока. Он обнимает его за шею и крепко прижимается, двигаясь в такт. Одной рукой скользит ноготками вдоль позвоночника и опускается ладонью на округлую ягодицу. Под его прикосновениями у Хосока сжимаются мышцы, и он глухо стонет в губы напротив. — Кихён-и. — Что? — вызывающим шёпотом спрашивает Кихён, нащупывая сжавшееся от напряжения колечко мышц, и круговыми движениями массирует его, возбуждая Хосока ещё больше. Про себя Кихён смутно, словно в дымке, отмечает, что хён был не готов к их рандеву точно так же, как и он сам, и задевает пальцами отросший после давнего бритья пушок. Кихёну вдруг сильно кружит голову от естественности их тел в этот момент, и он стонет. — Ты слишком. Это всё, что может выдохнуть Хосок, когда Кихён после очередного резкого толчка надавливает пальцем на пульсацию сильнее. Он льнёт к уху Кихёна, обводит кончиком языка ушную раковину и посасывает мочку, чуть елозя зубами. Одну руку опускает между их тел, чтобы сжать изящный член Кихёна и надавить большим пальцем на чувствительную головку. От мысли о том, как они оба идеально подходят друг другу, кружит голову; пар от струящейся литрами впустую воды дурманит лучше любых наркотических средств. В этот момент существуют только они вдвоём, не сдерживаемые стоны в губы друг друга, касающиеся невзначай носы, ласкающие руки, идеально знающие каждую точку, которой нужно коснуться, каждое движение, которое нужно совершить с выверенной точностью, чтобы утонуть, задохнуться, застонать, залюбить друг друга так, чтобы восполнить каждый день, час, минуту, даже каждую секунду, когда они не могли коснуться друг друга, не могли вдохнуть тёплый жар с привкусом геля для душа и пота друг друга, не могли быть друг другом и быть друг в друге. Кихён кончает первый от синхронных размашистых движений Хосока, доводящих буквально до исступления, и не может сдержать выразительный стон, правда надеясь, что в общежитие никто невзначай не вернулся. Непроизвольно Кихён содрогается всем телом и сжимается в руках Хосока, и не успевает тот сделать ещё хотя бы пару движений, как тоже кончает, прикусив плечо Кихёна. Они оба не удерживаются на ногах от особенно сильно накрывшего оргазма и спускаются в горячую воду на полу душевой кабинки. Кихён тяжело дышит и дрожит в ласковых объятиях, прижимаясь всем телом и даже подтянув колени так, чтобы максимальной частью своей кожи касаться голого торса Хосока. Он оставляет лёгкие поцелуи-бабочки на ключице хёна и прячет лицо в сгибе шеи. Хосок выключает воду и затем возвращает руку, чтобы ещё крепче прижать такого уязвимого сейчас Кихёна. — Всё в порядке? — интересуется он. Кихён просто кивает в ответ. Хосок улыбается и пробует наугад задать следующий вопрос: — Хочешь продолжить? Думаю, у нас есть ещё пара часов, пока мемберы не вернутся, — Кихён буквально слышит его улыбку в голосе и от этого тоже улыбается. Отчасти ему даже не верится в происходящее, но вот Хосок здесь, он реален, он хочет его снова и снова, он желает и любит его. — Конечно, — Кихён тянется к опухшим губам Хосока и целует тонкую кожу. Стирает кончиками пальцев капли с лица, убирает налипшие волосы назад. Взгляд у Хосока очень изнурённый, усталый, и на самом деле хочется его уложить спать и самому уложиться рядышком, но оба понимают — может так случиться, что за весь камбэк им не удастся вновь уединиться для большего, чем просто поцелуй. — Конечно, милый. Касается лица Хосока шершавыми от излишней влаги пальцами и снова целует. Мягко, тягуче, не углубляясь. Доверительно. Как же я соскучился.