Сказ о Змие и Царевиче

В некотором царстве, в седьмом государстве жила-была одна Царица. Было у Царицы той три сына — старшего звали Гавриилом, и был он очень красивым. Среднего нарекли Сандальфоном и был он умный, но некрасивый, а третьим был Азирафель, добрый и мягкий. Росли сыновья Царице на радость, здоровыми, славными и в меру послушными. Годы были, конечно, не властны над Царицей, но, как всякая мать, желала она сыновьям счастья, и потому однажды призвала она их к себе и молвила: — Сыны мои славные, дети мои любимые, как мать-орлица, летала я над вами, кормила и поила пора бы вам того уже, свить каждому по гнезду да осчастливить еще кого-нибудь. Глянули сыновья ясными, но непонимающими, глазами на Царицу, а та тяжко вздохнула и сказала: — Жениться вам пора, ну! -А-а-а, — хором сказали сыновья. — А на ком, Матушка, нам жениться? Вспомнила Царица наставления из учебника по прогрессивному воспитанию юных отроков, а если быть точнее слова о том, что «обучение наукам разным да житейским мудростям надобно проводить в игровом формате, ибо сухое изложение фактов угнетает ум отроческий». «Детей уму-разуму учить — это вам не в кости играть!» — сказала сама себе Царица и приказала, чтоб оружейник царский принес ей три стрелы. — Значит, завтра с утра встанете осередь царского двора да и в три разные стороны выпустите из лука по стреле, на чей двор упадет стрела, на том и женитесь, — вручила она стрелы сыновьям да отпустила их. Настало утро, собрались они во дворе и принялись исполнять наказ Матушки под ее чутким оком. Натянул Гавриил тетиву и отпустил стрелу — высоко и далеко она полетела. Натянул Сандальфон тетиву и отпустил стрелу — полетела она еще выше и еще дальше. Натянул бы и Азирафель тетиву своего лука да отпустил бы стрелу, да только… — Сын мой, где та стрела, что я тебе дала? — спросила строго Матушка-Царица. Замялся Азирафель, теребил белыми пухловатыми пальчиками край рубахи и тихо лепетал, что дескать, вот положил где-то, а где положил забыл совсем. Приложила Царица длинные персты ко лбу, тягостно вздохнула да и велела оружейнику еще одну стрелу принести. Взял стрелу Азирафель, покрутил ее в руках и молвил: — Ох, Матушка, не для меня эти орудия совсем, руки мои, такие белые и мягкие, не для того предназначены… — Ты про меч то же самое говорил, не дури, бери да стреляй, — отвечала нетерпеливо Царица. — Матушка Царица, не смогу я тетиву оттянуть, туговата она, к тому же… -Стреляй! — гаркнула Матушка Царица, да так громко, что в конюшне заржали кони, из соседней чащи вылетела стая ворон, а Кощей в тридевятом царстве яйцо выронил с иглой заветной. Тут от страха и Азирафель своими белыми мягкими ручками так тетиву натянул, что полетела стрела еще дальше и выше, чем стрелы братьев. Улыбнулась довольно Царица и сказала: — Ступайте теперь сыновья мои любезные на поиски своей судьбы, ищите стрелы. Вечером возвращайтесь с ними на пир, желаю видеть своих невесток будущих. Разошлись сыновья каждый своей дорогой. Шел царевич Гавриил, гордый, красивый, солнцу подобный и думал: «Вот сейчас зайду в богатый двор боярский, а тут мне стрелу мою красавица холеная вынесет в ручках белых благоуханных». Шел себе, шел и вдруг услышал: — Эй, ты! — предстала перед ним девица злая, как черт, и вида невообразимого. — Какого лешего ты, пижон в кафтане и содомитских сапогах, стреляешь не глядя, а? — и разит от девицы не цветами, а тяжелым лошадиным духом, да мухи вокруг нее вьются облаком. -Я, — говорила девица разгневанно, — тут за лошадьми смотреть должна, а не от шальных стрел отмахиваться. Охренели, блин! — с этими словами она кинула стрелу под ноги царевичу. Обомлел Гавриил от такого обращения, ведь никто и никогда не смел ему слова поперек сказать, при виде его все падали ниц и обмирали от взгляда фиолетовых очей. Поглядел он на стрелу, что лежала в вязкой грязи среди кизяков, поднял очи на девицу и понял внезапно, что вот она — судьба его, стоит перед ним в разваливающихся лаптях и бранит его, на чем свет стоит. Стрела Сандальфона улетела дальше гаврииловой и ходил он за ней дольше, а вернулся с лицом хитрым и довольным. Азирафель же никак не мог в дорогу собраться, долго бродил по царским покоям, предаваясь греху уныния. Лень было ему за стрелой тащиться, и жениться было неохота. Вспомнил он, что перед стрельбой заходил в сад дворцовый яблочка погрызть, когда посланец от Матушки потащил его во двор стрелять. Решил Азирафель завершить дело начатое, да направил стопы свои в сад. Бродил он по саду, бродил и подошел к ограде, возле которой росла раскидистая яблоня. Азирафель сорвал себе яблоко, забравшись с ногами на ограду, обтер его рубахой и откусил. Хрустит Азирафель сладким яблочком, болтает ногами и тут видит, что в траве блестит что-то. — Так вот, где я стрелу оставил! — воскликнул царевич и, спрыгнув с ограды, хотел было схватить стрелу, но увидел, что ее обвила змея. Выкрикнул Азирафель слово непотребное да забрался обратно на ограду. — Да чего ты вопиш-ш-ш-шь? — вдруг услышал он голос из травы. — Да ты ж змея, как мне не вопить? — ответствовал царевич. — К тому же еще и говорящая. — Я не змея, а Змий, — поправил его Змий. — Нечего тут стрелами раскидываться, а потом непотребства выкрикивать. Тут Азирафеля осенила мысль радостная. — Верни мне стрелу, Змий, я ее матушке отдам. Может, если я ей стрелу без невесты верну, она разрешит мне не жениться. -А что за история с женитьбой? — спросил Змий, поднявшись на хвосте. И тут царевич рассказал, что да как. Забравшись на ограду и свернувшись кольцами, выслушал Змий рассказ царевича и, хохотнув, прошипел: — Я твою с-с-с-стрелу нашел, выходит я твоя судьба? Засмеялся царевич заливисто и залюбовался Змий тем, как искрилось закатное солнце в его ясных глазах. Долго смеялся царевич, а затем, спохватившись, ответил: — Нет! Нет, конечно. Мне за второй стрелой надобно было ступать. Вздохнул Змей: — Солнце уже садится, царевич. Не успеешь ты вторую стрелу найти. Запечалился Азирафель, поник белокурой головой: — Ничего не поделаешь, пойду виниться перед Матушкой. Но тут Змий ему сказал: — Не печалься, добрый молодец, я тебе помогу. Иди себе на пир, а когда матушка спросит про твою невесту, скажи, что она платье себе шьет красивое, да не успевает дошить. А завтра мы что-нибудь еще придумаем. На том разошлись царевич и Змий. Закатили пир горой в царском замке, веселился народ. Встала Царица и вопрошает: — Сыны мои добрые, славные, желаю знать я, как у вас дела с женитьбой обстоят. Ну-ка, Гавриил, ответь мне, нашел ли ты судьбу свою? Поднялся Гавриил, краснея слегка, вспомнились ему все те непотребные слова, которыми осыпала его девица из конюшни. Звали девицу ту Бельзебабой, а когда Гавриил сказал, что она его невеста, то девица лягнула его повыше пупа, пониже печени не хуже норовистой кобылы и велела пройти туда, откуда дети появляются. Гавриил согнулся пополам от боли, однако решил, что не мытьем, (хотя мытье Бельзебабе не помешало бы), так катаньем он своего добьется. Прочистил он горло и ответствовал: — В край коневодов улетела стрела моя. Невеста моя крута норовом, да сильна характером. Путь оттуда неблизкий, посему не успела она собраться надлежащим образом и вернуться вместе со мной на пир. Велела тебе передать смиренный привет. На самом деле смиренный привет Бельзебабы звучал примерно так: «Матушке своей скажи, чтобы она *непотребный глагол* от меня, а ты тоже *непотребный глагол* и вообще, идите-ка вы всем своим *непотребное прилагательное* семейством прямиком в *непотребное существительное*». — Добро, — отвечала Матушка. — А ты, сын мой Сандальфон, чем порадуешь? Прежде чем успел ответить Сандальфон, вскочил царский советник и, бледнея лицом, рассказал, что стрела Сандальфона улетела в соседнее государство, попала прямиком в тамошнего государя, убила его на месте и теперь там смута и два города в огне. Поежилась Царица и сказала: — Ну, ничего, Сандальфон, поутру еще стрелу выпустишь, глядишь повезет. А ты, советник, дипломатов туда пошли, пусть разберутся, чего да как. Сандальфон нехорошо улыбнулся, а Царица повернулась к младшему сыну: — А какие новости у тебя, Азирафелюшка? Азирафелюшка, запинаясь, отвечал: — Я нашел стрелу, любезная Матушка моя, невеста моя прекраснее рассвета, — вспомнились тут царевичу золотые очи Змия и разулыбался он, — но платье шьет она, Матушка, говорит, что не хочет пред твоими царственными очами абы в чем предстать, посему нет ее, но шлет она тебе свой сердечный привет. «Лед тронулся, господа присяжные заседатели, — сказала сама себе Матушка-Царица. — Наконец-то все хорошо с младшим сыном моим. Странно, а вот почему от Гавриила конюшней несет? Он же чистоплюй, каких поискать еще. А Сандальфону надо бы стрелу недальнобойную выдать, иначе не напасаешься дипломатов». Села Матушка и продолжила пировать, а царевичи думали каждый о своем. Гавриилу являлись прекрасные ступни Бельзебабы в дырявых лаптях и ее злые бесцветные глазки. Думал Гавриил, чем бы пленить непокорную девицу, но пока ничего не придумывалось. Сандальфон пил, и в его глазах горели все соседние государства, и мысленно он уже заказывал трон из золота и корону о семи зубцах. Азирафель же, взяв со стола яблоко, крутил его в руках, не ел и не пил. Смотрел он на яблоко и думал о шипящем змеином смехе, о черной блестящей чешуе, о златых очах, в которых плескалось озорство, и ужасно жалел, что не погладил змея. Закончился пир и Матушка, перед тем как уйти, снова обратилась к сыновьям: — Знать ничего не знаю, желаю видеть ваших избранниц завтра вечером на пиру. Поутру Матушка дала Сандальфону стрелу и велела быть поаккуратнее. Сандальфон нехорошо улыбнулся, а царский советник, который шел мимо, побледнел и перекрестился. Гавриил с раннего утра пошел в конюшни, увещевать Бельзебабу пойти с ним на пир. Бельзебаба снова осыпала его бранью, лягнула второй раз, села верхом на вороного и ускакала куда-то по делам, а царевич остался сидеть среди сена и навоза ждать ее возвращения. Азирафель думал о том, что ему нужно было за второй стрелой пойти, однако решил он на дорожку скушать яблоко. Вспомнил он о Змие и поискал его в саду, однако не нашел и сел грустить под яблоню у ограды. Вдруг послышался шорох, и знакомый голос над ухом прошипел: — Рас-с-сказывай. Обрадовался Азирафель несказанно и, повернувшись, взял Змия на руки. Тот вначале испуганно зашипел, но мигом успокоился и обвился вокруг шеи царевича. Гладил Азирафель гладкие чешуйки и говорил про пир, про Матушку и братьев. Рассмеялся Змий и сказал, что знает, почему от Гавриила несло конюшней, но не раскроет секрета. Стал Азирафель просить Змия, но тот отказывался и сполз с шеи царевича. Ухватил Змия за хвост Азирафель, а тот кинулся на него, да так они и завозились и упали оба в шелковую высокую траву. Ускользал Змий от царевича и тот долго пытался его поймать, да не вышло — Змий сам внезапно обвился вокруг Азирафеля крепкими кольцами. Замерли оба, глядя друг другу в глаза — отражался жадный желтый пламень в небесной синеве. Заговорил первым царевич: — Матушка снова устраивает пир нынче вечером, желает видеть невест. Не с кем мне идти, надо обман раскрыть, рассказать ей. Задумался Змей и спросил: — А что, царевич, не пошел ты за второй стрелой? Но ведь первую стрелу-то я нашел? — и глянул странно на Азирафеля. — Нет, нет, эта стрела не считается, — отмахнулся тот. — Надо мне за второй стрелой все-таки пойти. Расслабил кольца Змий, и черной молнией уполз в глубину сада, а через пару мгновений вернулся. — Иди и сегодня на пир один, скажи, что невеста твоя все еще трудится над платьем, а чтобы матушка не сердилась, передавай ей поясок драгоценный, — с этими словами он протянул тонкий поясок Азирафелю. Взял царевич в руки подарок Змия, поблагодарил его сердечно и пошел обратно во дворец. Вечером снова был пир горой, столы ломились от яств, веселились гости. И снова вопрошала Царица сыновей о невестах. — Гавриил, ну-ка, где твоя норовистая невеста? Встал Гавриил и отвечает, что-де невеста мчится на всех парах, но никак не успевает на пир сегодняшний и шлет самый смиренный привет и извинения Царице. — Ну, лады, — ответила Матушка Царица, с тревогой глядя как старший сын блаженно вытаскивает солому из волос и улыбаясь, как юродивый, смотрит на пустую тарелку. Учуяла царица, что еще сильнее разит от сына конюшней, и подумала, что как-то это все неспроста, и с легким душевным трепетом обратилась к среднему сыну. — Сын мой Сандальфон, чем порадуешь свою матушку? Нехорошо улыбнулся Сандальфон и только открыл рот, чтобы поведать об успехах, как снова царский советник, теперь уже изжелта-бледный, заговорил дрожащим голосом: — Матушка-самодержица, вторая стрела Сандальфона улетела в другое государство, опять убила тамошнего царя, теперь там смута и горит половина страны. «*Непотребное существительное* через *непотребное существительное» да *непотребным глаголом* за ногу, — подумала Матушка. — Надо дипломатов опять посылать». — Ну, а где твоя зазноба, Азирафель? Азирафель, краснея и бледнея, отвечает: — Матушка любезная, зазноба моя все еще с платьем никак не закончит, она просила кланяться и передала маленькую безделицу вам в подарок. Матушка поглядела на поясок гладкий и переливчатый, словно из тонких чешуек составленный, который ей поднес Азирафель, и подумала: «Ну, вот же какая умница моему младшенькому попалась, сама не пришла, но додумалась подарок передать». — Ну, спасибо ей за подарок, но теперь, сыны мои, я точно ничего не желаю знать. Завтра вечером снова пир, и я не потерплю, если ваши невесты не явятся. Войной на них пойду, а вас наследства всех лишу, так и знайте. Я тут, знаете, не молодею, внуков хочу, стакан воды и все такое. Слышите меня, Гавриил и Азирафель? — затем обратилась она к среднему — А ты, Сандальфон, отдохни, не стреляй больше никуда. Я сама тебе невесту найду. Сандальфон нехорошо улыбнулся и кивнул, Гавриил покинул пиршественный зал, а Азирафель остался сидеть, слушая, как гудит пир. Он вспоминал, как приятно скользила чешуя по его коже, как щекотал ухо шепот Змия, как переливались жидким золотом его очи и какими чудесными были его крепкие кольца-объятья. Утро застало Гавриила в конюшнях, Сандальфона искали всем дворцом, а Азирафель недолго думая пошел в сад, где тут же под яблоней нашел Змия, который, оказывается, его уже ждал. Проговорили они целый день, кушали яблоки, резвились в высокой траве, а под вечер снова загрустил Азирафель. — Ну вот, уже третий день, идти мне нужно на пир. Решил я, Змий, все расскажу Матушке, как есть. Замер Змий черной лентой в его руках. — Правда расскажешь? — и послышалась Азирафелю в его голосе странная надежда. — Расскажу, как есть, ничего не утаю, довольно мне прятаться по углам и небылицы выдумывать. Я же царевич, в конце концов, я храбр. Может Матушка и наследства меня лишить, ничего я не боюсь. Загорелись радостью очи змеиные, и продолжил Азирафель, все больше распаляясь: — Так и скажу, Матушка, обманул я тебя, не нашел свою судьбу. Затих Змей и прошипел растерянно: — А как же я? — Ой, да ну что ты, — отмахнулся царевич. — Ну что я в самом деле скажу матушке что пошел в сад яблок поесть и стрелу потерял, а когда вернулся, нашел со змеем вокруг нее обвившимся. Ты не судьба моя, как может змея чьей-то судьбой быть, ты подумай сам. Заметил Азирафель, как что-то погасло в ясных змеиных очах. — Хорош-ш-шо, — тихо произнес Змий. Встал царевич, отряхнулся. -Ну, мне пора на пир идти, — но ответа он не услышал и не увидел, как в сумерках черной молнией уползал из сада Змей. Горел огнем змеиный след на земле, и дрожали в золотых глазах горькие слезы. Тем временем шел Азирафель в дворец, и покидало его мужество, ведь страшно перед Матушкой повиниться, страшно обман открыть. Меж тем, Гавриил весь день просидел в конюшне, но Бельзебабы там не было, и никто ее не видел. Решил Гавриил, что пора бы пойти и переодеться к пиру, а потом еще раз заглянуть в конюшни, но, когда выходил, споткнулся, да и рухнул в лужу. Тут слышит он голос: — Эй ты, жених недоделанный, чего разлегся? Поднял Гавриил глаза, перед ним стояла Бельзебаба, и едва-едва он смог узнать ее. Пахло от нее свежим сеном и молоком (и самую капельку конюшней), на ногах сияли новые красные туфельки, а платье на Бельзебабе было пусть и самое простое, но чистое. — Пойдем, давай отмою тебя. Не могу я с таким кавалером на пир идти. Не поверил своим ушам Гавриил и хотел Бельзебабу на руки подхватить, но та не далась. — Руки убери, заморыш, платье мне запачкаешь новое. Вон там колодец, шевелись давай, а то опоздаем. Снова был пир горой, вино рекой, и столы ломились от всевозможных кушаний. Встала Царица и велела сыновьям показать своих невест. Вошел в зал пиршественный Гавриил, ведя под белы ручки Бельзебабу. И ахали гости — ну как же так, как такой красавец мог себе замухрышку выбрать. Подошли они к Царице, и та поморщилась слегка от лошадиного духа, но мило улыбнулась сыну и его невесте. — Добрый вечер в хату, ваше благородие. Прошу любить и жаловать, то есть челом бью и все такое, — молвила Бельзебаба, глядя прямо Царице в глаза. Увидела Царица, как влюбленно смотрит Гавриил на свою невестушку, и подумала: «Вот надо же, как крепко девица взяла его за это самое. Ну, раз с конями она сладить может, значит, и сыночка мой будет у нее в руках шелковый». — Вечер, вечер, — ответила вслух Царица — Садитесь, кушайте пожалуйста. Бельзебаба поклонилась неизящно, и повел ее Гавриил к столу. — А где, например, сын мой, Сандальфон? — вдруг спохватилась Царица. Она прекрасно помнила, что еще вчера велела запереть покрепче чулан с оружием, дабы не искушать судьбу Подполз к царице советник ее и, не поднимая головы, говорил сорванным голосом: — Сын ваш, пресветлая Матушка, Сандальфон с утра никуда не стрелял, ждал, кого вы ему в жены выберете, и решил скуку ожидания скоротать прогулкой небольшой. Сложил во время прогулки Сандальфон кораблик из бумаги да пустил его по речке. Затаила Царица дыхание, а советник продолжил: — Эскадра двух заморских дружественных государств близ нашей гавани устроила резню и море красно от крови, милостивая Царица. А началось все потому, что капитан одного корабля увидел бумажный кораблик, который вынесло речными волнами к морю, и другому капитану крикнул, что это бумажное рукомесло в разы лучше, чем их захудалое судно. Много ли надо лихому морскому народу, слово за слово, да так все и завертелось. Поежилась Матушка и привиделась ей нехорошая улыбка Сандальфона. «Что ли его самого запереть» — подумала она и, решив отвлечься от тяжких дум, спросила: — А где третий сын мой, Азирафелюшка? А не было Азирафелюшки в зале, потому что не хватило ему храбрости на пир идти, и вернулся он в сад да и сел под яблоней. Закручинился он, схватился за голову и думал, что вот бы сейчас со Змием поговорить, погладить чешую, послушать сладкий змеиный шепот, поглядеть в его очи золотые и позабыть всякую печаль. Накормить его красным яблоком, и чтобы обнял Змий его в тридцать три кольца телом гибким и сильным. — Друг мой сердечный, где же ты? — тихо сказал Азирафель и усмехнулся. — Вот судьба моя, приходить в сад да со змеем беседы вести. И тут словно молнией его ударило. — От судьбы не убежишь, — подумал Азирафель, — но ее можно попробовать догнать. И кинулся искать Змия. Заметил он прожженный след змеиного тела на земле и побежал. Долго бежал Азирафель, запыхался и остановился. Кипели горькие слезы в его очах, а в груди разгорался жестокий пожар отчаяния. «Вот она судьба моя была, вилась в руках, спасала и утешала меня, а я жестоко ее обидел». Хоть и душили слезы Азирафеля, побежал он дальше, да оступился и упал бы, если бы не подхватили его руки сильные. Поднял Азирафель голову и увидел золотые змеиные очи на человеческом лице. Улыбался человек ему горькой, но и счастливой улыбкой. -Змий! — выдохнул царевич. Змий стоял перед ним в человеческом обличье, и дух захватило у Азирафеля, ибо не встречал он создания прекраснее. Радостью горели ясные золотые глаза, пламенным водопадом струились с локоны на широкие плечи, а свет луны тонул в роскошном черном облачении Змия. — Азирафель, — ответил Змей, а затем не змеиные кольца, а человеческое руки обвили царевича. Обнял его царевич в ответ, шепча отчаянно «прости, прости, прости» и тут Змий заговорил: — Я в печали и тоске уползал из сада. И так было мне обидно, что горела земля подо мной. Обернулся я человеком и решил вернуться в царство свое, змеиное. Хотел забыть тебя, царевич, но вот в последний миг обо что-то споткнулся. Выпустив Азирафеля из объятий, Змий что-то вытащил из-за пояса и протянул ему. Ахнул Азирафель, ибо в руке Змия блестела стрела — Я нашел и вторую, царевич. Взял стрелу Азирафель, поглядел на нее, а затем бросил в сторону. Вновь сплелись они в крепком объятьи и пили жадно вздохи друг друга. Уж пир шел на убыль и сердилась Царица — нигде во дворце не могли найти Азирафеля, никто его не видел. Вдруг распахнулись двери пиршественного зала, вошел Азирафель и сказал: — Вот я, матушка, не серчайте, вот я тут, и судьбу я свою нашел! — с этими словами показал он змея черного с чешуею блестящею, словно озерная гладь, и держал тот змей в пасти две стрелы. Ахнули все в пиршественном зале, и схватилась за сердце Царица. — Вот счастье мое, вот судьба моя, — и отложив стрелы в сторону, коснулся губами змея. Нестерпимо яркий свет залил весь зал, а когда он угас, все увидели, что рядом с Азирафелем стоит змеиный царевич и обнимая его говорит: — Can I get a wahoo?

***

Шел пир горой, даже не горой, а грандиозными горными грядами, с озерами вина и водопадами яств. Чего там только не было — икра черная, икра красная, заморской баклажанной икры было просто завались, блинов было столько же, сколько звезд в ясном небе, из далекой страны даже устриц привезли и кормил ими Азирафель своего суженого с особым усердием. Смотрела Матушка Царица, слегка обомлев, на сына своего, который если не кормил Змия, то очень вдохновенно с ним обнимался, а Змий в свою очередь улыбался нестерпимо лучезарно и обвивал руками царевича. Гавриил с Бельзебабой то ругались, то сладко мирились, однако и от них невыносимо разило счастьем (и конюшней, конечно). А Сандальфон, никем не замеченный, сидел в углу, все так же нехорошо улыбаясь, вовсю налегал на икру заморскую и запивал ее медовухой. Сандальфон улыбался, потому что нашел ключ от чулана с оружием и завтра он снова будет тренироваться в стрельбе из лука, а там, глядишь, все царства земные лягут к его ногам. И я там был, конечно, и блинов поел, и устриц, икрой баклажанной побаловался, но пить не стал, ибо ясная память и трезвый ум — главное достояние хорошего рассказчика.