Grosse Freiheit

Год выдался таким, что дни до отпуска я был готов вычеркивать каждый день в календаре, а затем скачал программку на смартфон и уже она вела обратный отсчет, выдавая на каждый день новую цифру. И пусть каждое число было всего на единицу меньше предыдущего, но даже это грело душу, вселяя надежду на то, что отпуск когда-нибудь все же начнется. Самые вожделенные две недели вдали от коллег, друзей и родственников, только море, каюта и бары, где я собирался зависать в гордом одиночестве — «Mein Schiff-1» подходил для этого идеально. — Ты не заскучаешь, милый? — только и спросила мама, когда буквально за день до круиза я сказал, куда собираюсь. — Нет, я очень устал от людей и хочу побыть один. Мама с минуту очень внимательно смотрела на меня через очки, а потом неожиданно легко согласилась: — Порой это действительно необходимо, но все же пиши мне иногда сообщения, Руди. Я улыбнулся и поцеловал сладко пахнущую мамину щеку. — Иди, собирайся! — велела она и помахала рукой соседке через невысокую живую изгородь. — Не торчи со мной. — Хорошо, мама, — против воли я улыбался: уж слишком нетерпеливо соседка посматривала в нашу сторону, чтобы у меня остались сомнения в том, что дамы собрались устроить посиделки с пирогом и кларетом. — Я напишу. Дома меня ожидал собранный чемодан и еще один тоскливый вечер. Я пытался отвлечься чтением, но, как назло, книжка оказалась удивительно нудной: умеют же некоторые авторы так испортить неплохую задумку. Квартира за день нагрелась, не спасали открытые настежь окна — мансарда, пятый, самый верхний этаж и солнечная сторона заставляли задумываться порой о кондиционере. Правда, жарких дней было несравнимо меньше, чем дождливых и ветреных, поэтому мысли о кондиционере пока так и оставались мечтой. До Киля я добирался по железной дороге с двумя пересадками. На машине было бы быстрее и несравнимо удобнее, но связываться с парковкой не хотелось, как и рулить почти двести километров в состоянии крайней усталости и апатии. Куда привлекательнее оказалось сидеть в первом классе и бездумно пялиться в окно, пока региональный экспресс с каждой минутой приближал меня к цели. Нет, были, конечно, опасения, что при моем везении работники Дойче бан устроят забастовку аккурат за день до поездки, или разразится внезапный шторм и на пути рухнет десяток деревьев, но обошлось. И даже часовая очередь на посадку не смогла омрачить моего настроения — в предвкушении отдыха и блаженного одиночества я воспрянул духом, почувствовав что-то похожее на радостное возбуждение. По широкому трапу я поднялся на борт. Где-то внизу суетились люди, толкали тележки с чемоданами, по тротуарам спешили по своим делам прохожие, бросая завистливые взгляды на уходящие ввысь палубы. С чувством легкого превосходства я нашел свою каюту, поднял упавший конверт с картой-ключом и зашел внутрь, едва не споткнувшись о свой чемодан, который кто-то очень неудачно оставил почти на проходе. И тут понял, что везение закончилось. На кровати, на моей кровати, в моей каюте нагло развалился какой-то тип! Я шагнул вперед, собираясь устроить скандал. — Привет, — сказал тип очень знакомым голосом, и меня будто обдало кипятком. — Какого черта ты здесь делаешь?! — М-м? Дай-ка подумать… Лежу? И он действительно лежал, небрежно скрестив лодыжки и закинув руки за голову так, будто имел на это полное право. — Это моя каюта, — тихо сказал я, хотя внутри все клокотало от злости. — И я не собираюсь ее ни с кем делить. Я выскочил в коридор, со всей силы хлопнув дверью: только чтобы не видеть едва заметную улыбку, от которой всегда появлялась ямочка на левой щеке. И которую я так любил когда-то. Коридор был пуст, только кое-где ждали появления своих хозяев чемоданы. Я спустился на этаж администрации и попытался разобраться в ситуации. — Господин Дармон имеет право находиться в каюте, — милая девушка на ресепшен дежурно улыбалась. — Договор, оплата — все в порядке. — А нет ли возможности получить другую каюту? Я согласен оплатить. — Сожалею, но свободных мест нет. Продолжать настаивать было бы бесполезной тратой времени, по всему выходило, что дурак здесь я. Почему я решил, что мой бывший парень, который уехал «уладить кое-какие дела» на родину, пропал с концами? Только потому, что он не отвечал на письма и сменил номер телефона? Надо было проверить регистрацию самому, а я отправил нужные бумаги в бюро путешествий и на этом успокоился. Я поискал работающий бар, но, как назло, все было еще закрыто. Пришлось устроиться в дежурном кафе, взять кофе и попытаться успокоиться. Вариантов было два: смириться с присутствием бывшего или сойти на берег, пока еще не поздно. Я представил две тоскливые недели в своей крошечной квартирке под крышей и загрустил. Когда американо в чашке закончился, я уже смирился с тем, что ближайшее время проведу в неприятном обществе. Хотя… Я улыбнулся идее, пришедшей в голову: ведь можно свести к минимуму общение, если приходить в каюту только спать. А днем в моем распоряжении не меньше десятка палуб и сотни укромных местечек. До отплытия оставалось меньше часа. Народ прибывал. Место, выбранное мной, оказалось невдалеке от центральной лестницы и давало хорошее представление о тех толпах, которые будут шататься по лайнеру в ближайшие дни. В дверь собственной каюты пришлось стучать — в пылу гнева я совсем забыл про карту-ключ, которая так и осталась лежать на прикроватной тумбочке, куда я ее совершенно машинально кинул. Он открыл почти сразу, будто ждал моего возвращения. — Руди? Я промолчал. Сделал вид, что не слышу и не вижу, пусть привыкает сразу — мы просто соседи по комнате. — Нам нужно поговорить, — он встал на проходе, не давая донести стопку одежды до шкафа. — Нам, — я выделил это слово голосом, добавил язвительности и толику сарказма, — говорить не о чем. Позволь пройти. — Руди, ты не прав! — Конечно, — легко согласился я и протиснулся к полкам. Открытая дверца стала отличной ширмой. — Я должен все объяснить… — Мне неинтересно. Оставь, пожалуйста, меня в покое. Не знаю, зачем тебе понадобилось все это, но я не желаю ничего слушать. Все, что было — прошло. Мы чужие люди. — Руди! — Не лезь ко мне! — стоило только прикрыть дверцу, как он схватил меня за запястье, пришлось оттолкнуть. Не удержавшись на ногах, Суфиан Дармон рухнул спиной на кровать, а я схватил карту и поспешно сбежал, внутри все клокотало от переизбытка эмоций. Инструктаж прошел как в тумане. Даже перед лицом таранящего наш лайнер айсберга я бы не смог вспомнить, куда бежать и что делать. В себя я окончательно пришел на верхней палубе с бокалом шампанского в руке. И под звуки «Grosse Freiheit», которые звучали сейчас насмешкой, неповоротливая громада «Mein Schiff-1» медленно поползла из гавани Киля в открытое море. Я переползал из бара в бар, медленно, но верно надираясь. Шампанское и коктейли лились рекой, и даже меня захватила всеобщая атмосфера веселья и беззаботности. В полночь я ввалился в каюту, рухнул на свою половину кровати, не раздеваясь, и отключился до утра. На рассвете проснулся от холода. Балконная дверь была прикрыта неплотно, а снаружи, закутавшись в плед, сидел Суфиан. На фоне бледнеющего неба его профиль казался высеченным из гранита. Я укрылся одеялом, перевернулся на другой бок и плотно закрыл глаза: в самом деле, почему меня должна волновать чужая бессонница. Некоторое время спустя балконная дверь щелкнула, кровать колыхнулась от тяжести чужого тела. Я замер, стараясь дышать размеренно и глубоко. Он вытянулся рядом, повозился, устраиваясь, и тоже застыл. Мне казалось, что я даже затылком вижу, как он лежит на спине, закинув руки за голову, и смотрит широко раскрытыми глазами в потолок, думая о чем-то своем. Слишком часто раньше я имел возможность наблюдать именно эту картину. Наверное, с самого начала не стоило заводить эту дружбу. Но когда Суфиан Дармон пришел в наше переводческое бюро, расточая улыбки направо и налево, я почему-то почувствовал себя уязвленным — казалось, что этот роскошный красавец-модель должен улыбаться только мне. До сих пор не знаю, была ли это любовь с первого взгляда или просто похоть, потому что когда мы добрались до постели, то не вылезали из нее дня три, пока дома не закончилась хоть какая-то еда. А в самую первую встречу мы не перебросились даже парой слов, его сразу увела хозяйка бюро — такие клиенты заслуживали исключительно ее внимания. Зато на второй день он явился за документами под закрытие, оплатил услуги и, дождавшись меня у выхода, непринужденно попросил показать город: «Ведь если обратиться с таким вопросом к даме, то можно быть неправильно понятым». Я закусил губу почти до крови, чтобы не рассмеяться: мы-то как раз поняли друг друга верно. И долго целовались в какой-то подворотне, а потом пошли в уютный бар, где пили до ночи безалкогольное пиво — он по идейным соображениям, а я за компанию, — и как-то неожиданно оказались у меня дома. В коридоре послышались голоса первых ранних пташек, кто-то собирался на пробежку, кто-то шел к бассейну. Я вздохнул, откинул одеяло и, не оглядываясь, скрылся в душе, хотелось как можно скорее освежиться, сменить одежду и почистить зубы. Глядя на себя в зеркало, на небритую физиономию и покрасневшие глаза, я невесело усмехнулся: как мало нужно, чтобы потерять с таким трудом найденное равновесие. Я едва-едва смог вылезти из депрессии, загоняясь на работе и пытаясь усталостью приглушить душевную боль. Чистой одежды я с собой не взял, пришлось надевать на голое тело халат. Едва я вышел, Суфиан тут же занял душевую, кинув на меня задумчивый взгляд, и я в очередной раз поразился глубокому и чистому цвету его глаз, как пронзительно-синее море за бортом. Я успел натянуть трусы и легкие льняные брюки, когда он вышел. Оценивающе и жадно посмотрел на мой голый торс, отчего я тут же почувствовал неловкость и как нарочно запутался в футболке — ее край завернулся и его пришлось суетливо расправлять ставшими вдруг непослушными пальцами. Суфиан и не подумал отвернуться, так и стоял на проходе. — Дай, пожалуйста, пройти. — Руди, — тихо сказал он и протянул руку, коснулся кончиками пальцев солнечного сплетения. — Не надо! — выкрикнул я, отшатываясь. Это легкое, почти невесомое касание будто впрыснуло в кровь адреналин, сердце зачастило и резко перестало хватать воздуха. — Ты очень изменился, — он уронил руку, заметил мои сжатые кулаки и отошел к окну. Я подумал, что развивать тему нет смысла, засунул в карман карту и отправился бродить по палубам. По раннему времени было открыто только давешнее кафе на пятой палубе. Я взял себе тушеной фасоли и колбасок, устроился в уголке и достал смартфон. Увы, мы были слишком далеко в море и сеть не ловила, так что занять голову чужими мыслями и новостями не удалось. Оставалось неспешно жевать и слушать, как за соседним столиком двое парней из команды обсуждают какого-то Януша. До вечера я развлекался как мог: переходил из бара в бар, заказывая в основном безалкогольные коктейли — повторить вчерашний подвиг не тянуло совсем, купил в магазине купальные шорты и с удовольствием поплавал в бассейне, благо полотенца давали тут же. Подремал после обеда в закрытой капсуле «для двоих», сходил в тренажерный зал и после ужина понял, что выдохся. Устал от людей, от бесконечного гула голосов, музыки и даже от услужливости стюардов. Солнце уже почти ушло за линию горизонта, и я решил, что можно возвращаться в каюту, чтобы лечь спать. Внутри было темно. Он сидел на балконе, лицом к догорающему закату, рядом на кофейном столике стояла початая бутылка виски. Я не поверил своим глазам: Суфи не пил никогда и ничего крепче газировки. Захотелось подойти, спросить, что это за спектакль, но тут он обернулся, криво улыбнулся и отсалютовал мне почти полным бокалом. Я пожал плечами, а он, бравируя, залпом выпил все, что там было. С единственной и неуместной мыслью, что он тоже очень изменился, я сбежал в душ. Я уже почти успел заснуть, когда он ушел с балкона. Неровные шаги и тихая ругань на внезапно выпрыгивающую в проходы мебель выдавали его состояние: он изрядно набрался. Я наблюдал за ним из-под опущенных ресниц, зрелище было непривычное. Возможно, он хотел, чтобы я поинтересовался что происходит, но я решил молчать — большой мальчик, сам разберется… — Ты спишь? — он навалился сзади и жарко дышал в затылок. — Уже нет, — я с трудом перевернулся на спину, чтобы оказаться с ним лицом к лицу. — В честь чего демонстрация? — Все то время, что я жил в Германии, вокруг только и говорили, что алкоголь помогает… Расслабиться. Забыться. Придает решимости… Я не стал указывать на то, что пункты он перечислил взаимоисключающие. Пусть выговорится, что уж теперь. — Я не сразу понял, что ты прочитал то проклятое письмо. — Нечаянно. Задел твой ноут, он вышел из спящего режима, и пока ставил его на место случайно выхватил пару предложений, а потом уже прочел все. И нет, мне не стыдно! Он уткнулся лбом мне в плечо и зашелся в невеселом смехе: — Плохо, когда твой бойфренд переводчик. Да, отец потребовал, чтобы я вернулся домой и женился. Я не мог отказаться от поездки. — И от женитьбы, — желчно пробормотал я, примерно представляя обычаи и нравы его далекой родины. — Смог. Только, — он шумно вздохнул. — Все немножечко вышло из-под контроля. — Мог бы позвонить или написать, я волновался. — Телефон отобрали. Я чудом сбежал, брат помог. С такими как я у нас разговор короткий. Сначала вроде говорили о доказательствах, потом, подозреваю, ноутбук выпотрошили. Не было там ничего особенного, но им хватило. Не хочу вспоминать, пожалуйста. Я вернулся, а тебя нет — переехал. Номер твой я не помнил. Хорошо, что мы когда-то отпуск планировали, и деньги на счете у меня были, успел оплатить в последний день. Решил, что уж посреди моря у нас будет возможность выяснить отношения, ты ведь был очень обижен. Руди… Он хотел сказать что-то еще, но внезапно скатился с кровати и метнулся в душевую, оставляя меня в растрепанных чувствах. Мне было очень не по себе от того, что услышал, и как быть дальше я совсем не представлял. Из-за тонкой стенки раздавались характерные звуки: Суфи было очень плохо. Непривычный к выпивке организм отторгал отраву. — Какая мерзость, — сказал он, когда на дрожащих ногах, наконец, вышел из душевой. — Ты слишком много выпил, — я помог ему улечься. — О нет, меня опять тошнит! — Суфи в панике сел. Я с трудом уложил его обратно, успокаивая и уговаривая как маленького ребенка. Это здорово отвлекало от самоедства. — Завтра Хельсинки. Никогда не был. Пойдем гулять? — Обязательно, — я поцеловал его во влажный висок. — И в Таллине будем гулять, и в Стокгольме. — Хорошо. — Спи. Он затих в моих объятиях, задышал ровно и глубоко. Я снова коснулся губами его виска, чувствуя, как тугая пружина, которая так долго была сжата внутри, распрямляется, отпуская на свободу сдерживаемые чувства. Сейчас как никогда был бы уместен гимн «Mein Schiff». — Свобода, — пробормотал я. — Пожалуй, это главное в жизни.