Jeremiah

За краем широкого поля золотилась яркая полоса. У Шумэн выбора особого не было: что к востоку, что к югу и даже к западу, везде раскинулась одна и та же грань желто-красного леса. На секунду остановившись у пока еще зеленых молодых акаций, она заслышала топот ног за спиной, громкие крики, зажмурилась, когда в памяти всплыло то, с какой жадностью те люди рисовали руны на лицах друг друга кровью ее братьев и сестер. У Шумэн не было выбора. Она хрустнула случайно подлетевшим под пальцы ног листком и сорвалась в чащу. Престранно было, конечно, остервенело карабкаться по крутым склонам от людей, о которых Шумэн и знала лишь то, что прибыли они издалека и, в ночи размахивая острыми копьями, разрубили во сне ее мать. Старая медвежья шкура, на которой с самого первого своего дня Шумэн проводила ночи, вся пропиталась материнской кровью и теперь высохшим за долгие часы бега красным куском раскачивалась на напряженной спине. Шумэн сжала зубы. За то время, что ее преследовали, страх давно уже стал ее продолжением. Он щипался и зудел, прямо как ссадины на лодыжках и предплечьях, полученные от бега сквозь колючие заросли, но вся эта боль была настолько незначительной по сравнению с наступающим на пятки страхом смерти, что Шумэн перестала ее замечать. Ее бедную маленькую голову каждую секунду раздирало от перезвона бусин, вплетенных в грязные волосы, шума чужих голосов, они все кричали на незнакомом пугающем языке в сопровождении звуков, пронзающих тела копьев, их легкого свиста и всплеска столкновения с сердцем. И только извечно сбитое дыхание случайно выжившей отвлекало ее от того шума. Испуганной стаей птиц Шумэн впорхнула в огненную чащу и принялась пробираться между деревьев в поисках праведной тропы. Но ее босые и красные стопы в этом удивительно осеннем лесу (видела ли она доныне осень?) создавали столько шума из-за опавшей сухой листвы, что пришлось остановиться у ближайшего дерева. Мохнатой спиной она вжалась в грубую кору и затаила дыхание, хоть после такого бега это и казалось невозможным. Чужие голоса доносились за границей этого леса, будто дикари все не решались войти во владения огненных древ. Спустя минуту наконец раздался шорох сухих листьев и, пусть его и было много, сам звук будто бы доносился теперь из разных сторон. Дикари додумались разделиться, но почему-то ступать потише никто из них так и не догадался. Это было на руку Шумэн. Тяжко сглотнув, она оглянулась по сторонам. Толстые, кривые, сухие стволы деревьев хаотично высились вдоль юга, запада, севера, востока. И шум трескающихся под грубыми шагами листьев то приближался, то отдалялся. Если уж Шумэн и потеряется в этом дьявольском лесу, то она хотя бы может не бояться — дикари все потеряются тоже, причем поодиночке. Разделиться для них стало большой ошибкой. Впрочем, ей было не легче. Когда беспокойное сердце впервые за долгое время застучало без спешки, Шумэн отстранила спину от коры дерева. Легкими шагами она направилась в ту сторону, откуда рыскающих дикарей было не слыхать. Солнце, хоть оно и не было достаточно ярким, подсвечивало желтые, рыжие и красные пучки листьев на ветвях и отражалось мелкими бликами в длинных косах беглянки. Та натянула медвежью шкуру до затылка, когда от мимолетного порыва ветра у нее вдруг закололо кончики пальцев. Однако через несколько десятков метров Шумэн пришлось остановиться. Отчасти потому, что ходить едва ли не на носочках, плавно перепрыгивая листья, с толстой шубой на спине требовало немалых усилий. И все же основная причина заключалась в том, что на куске полусырой земли, свободной от ворохов листьев, Шумэн заметила след. К ее облегчению, нечеловеческий. Это был след большой медвежьей лапы. Позади раздался громкий треск и Шумэн резко повернулась. Огромный, кое-где тусклый от пыли с дорог, а кое-где переливающийся темной медью медведь стоял в нескольких метрах от нее и его тяжелое дыхание немного раздувало ее косы. Медведь не выглядел свирепо, скорее он был удивлен не меньше Шумэн, но та все равно в панике попятилась назад, позабыв про осторожность наступая на сухие листья. В тот же момент медведь поднялся на задних лапах и издал странный гортанный звук. Сложно сказать, насколько обычный лесной зверь был страшнее людей, чьи лица, перемазанные в крови и краске, вытянутые, с горящими глазами прочно врезались в память Шумэн, когда чужие грязные руки поволокли из убежища всех членов ее семьи. Любой другой хищник бы просто растерзал одного из них от голода, но люди убивали, потому что хотели убивать, потому что у них была возможность это сделать. И Шумэн, трясущимися ногами ступая назад, думала, что лучше пусть у смерти ее будет причина, смысл, который остановит один жизненный цикл, но позволит процветать другому. Ее смуглая спина врезалась в дерево, а глаза, несмотря на все мысли, зажмурились сами собой. — Ты пришла раньше, чем я рассчитывал. Конечно, услышать человеческую речь, да еще и знакомую и понятную было последним, на что Шумэн вообще могла надеяться. Она удивленно раскрыла глаза и увидела перед собой мужчину. Возраст его было угадать так же невозможно, как и то, из каких он прибыл земель — что его лицо, умудренное и уставшее, но с глазами по-детски большими и красными, будто от слез, что одежда, напоминавшая больше две длинные простыни, переплетенные друг с другом на опущенных плечах, внушали одно лишь недоумение. Шумэн ни таких лиц, ни одежд прежде никогда не встречала. — Где… — оглядываясь, начала она. — Это был я. Из-за твоей шкуры я принял тебя за медведя и решил замаскироваться, — в доказательство своих слов незнакомец протянул худую руку с короткими пальцами. Ногти на них неожиданно начали вытягиваться и становиться все толще и острее. От ладони до места, где начиналась ткань его несуразных одежд, все покрылось короткой шерстью. Добившись реакции от Шумэн, человек встряхнул рукой и прежний вид ее тут же вернулся. Шумэн хотела было что-то сказать, но ей помешал странный шорох со стороны. Она испуганно огляделась. Вдруг те дикари все же нашли ее? — Не бойся, это просто животное. Те люди сюда не доберутся, — спокойно произнес незнакомец. — А если это настоящий медведь или какой-нибудь волк? — тут же отреагировала Шумэн, нервно осматривая кусты и деревья. — В этом лесу животные мирные. Они не съедают больше, чем нужно. В отличие от людей, — после этих слов он шмыгнул покрасневшим носом и быстро вытер его рукой. Глаза у него были такими красными и опухшими, будто минуту назад он безостановочно ронял слезы на землю. Да и смотрел незнакомец странно. С горечью. — Если животные мирные, зачем ты тогда превращался в медведя? — с подозрением спросила Шумэн. — Хотел поиграть. С человеком медведь играть бы не стал. Шумэн устало осела на листву, поднимая шорох. С колдуном вроде него, кем бы он на самом деле ни был, ей стало не так страшно. И в его слова про дикарей она тоже сразу поверила. Может, это его лес? Между тем незнакомец вновь обратился к Шумэн: — А ты кто — зверь или человек? Шумэн нахмурилась. — Конечно человек! Разве не видно? — Но ты носишь медвежью шкуру. — Она помогает мне прятаться и защищает от холода. — Для каждого зверя его шкура оказывает подобную услугу. Ты уверена? Вряд ли девчонка из небольшого племени, ни разу не покидающего своих гор, могла быть хоть в чем-то уверена. Она даже не была уверена в том, как ей следует реагировать на волшебство, которое она сегодня увидела. Шумэн глубже укуталась в пропахший кровью мех и прикрыла глаза. Ее длинные пальцы ног выглядывали из-под шкурки, как бы старательно она их ни прятала. — Как тебя зовут? — негромко спросил незнакомец. Из недр шкуры донеслось трубное «Шумэн». — Интересно… В любом случае, лес примет тебя, если захочешь остаться. Но пищу придется искать самой. Зверей трогать нельзя. Странный человек сделал несколько шагов в сторону, но остановился, бросив напоследок не то шутливо, не то абсолютно серьезно: — Только если ты сама не зверь, — тотчас оброс перьями и птицей вильнул в небо. Шумэн так и не успела спросить его имя, о чем тут же пожалела. Вдруг ей понадобится помощь? Будто услыхав эти мысли, ветер раздул ее косы и мимо ушей легким шорохом листьев и хрустом веток под птичьими лапами проскочило тихое слово. «Иеремия»

***

Шумэн запрокинула голову, внимательно рассматривая ветки деревьев. Желтизна листьев, которые слегка подсвечивало тусклое осеннее солнце, немного слепила глаза. Но это все равно не помешало Шумэн понять, что на деревьях искать нечего. Максимум какой-нибудь полусгнивший орех попадется. В растерянности Шумэн потерла еще сонные глаза и присела наземь, попутно кутаясь в медвежью шкурку. Даже найденное убежище и прекратившаяся погоня уже перестали ее радовать. Есть было нечего. А какой смысл облегченно вздыхать, когда волки бегут в другую сторону, если прямо за спиной тебя ожидает медведь? Вдали послышался размеренный шорох листьев, но Шумэн на этот раз звукам значения решила не придавать. Иеремия же сказал, что она в безопасности. А такому колдуну впору было верить. Неуклюже раскинутых по земле ног коснулось что-то холодное. Шумэн тут же отвлеклась от ковыряния грязи из-под ногтей и посмотрела на гостя. Нежного сливочного оттенка олень смущенно глянул на Шумэн в ответ, пряча черный носик за ее длинными пыльными пальцами. Она осторожно протянула руку, но олень только хлопнул ресницами и принялся щипать сухую траву неподалеку. Шумэн невольно улыбнулась. Даже если бы захотела, она ни за что не позволила себе убить кого-то столь невинного. А когда солнце поднялось высоко-высоко в небо и светило напрямик в каштановую голову Шумэн, вокруг нее уже сгустилось множество зверей. Лис преданно лег ей в ноги, периодически поглядывая на птенцов фазана, исследующих его хвост. Волки обступили ее со всех сторон и часто дышали, будто в ожидании, когда же Шумэн бросит им сухую коряжку. Один из кучки зайцев залез к ней под шубку и там терся носом о ее ладони. Все это сопровождалось постоянным хлопаньем крыльев, потому что заинтересованные лесной гостьей птицы все слетались и слетались, перепрыгивая с ветки на ветку, нависали над Шумэн и с любопытством качали головами. — Держи, — каким-то магическим образом среди скопления всех этих зверей оказался и Иеремия. Может, незаметно пробрался в облике одного из животных? Он положил Шумэн на колени небольшой сверток ткани. — Я не смогу всегда тебя кормить, но сегодня тебе повезло. Дрожащими пальцами Шумэн потянула за узелок и увидела кусок суховатого хлеба да тонкий ломоть козьего сыра. С жадностью она набросилась на еду, оторопело благодаря Иеремию. Тот присел неподалеку от нее и потер затылок как-то расстроенно. — Я думал, что больше не буду переживать за чужие судьбы так сильно. Но в итоге даю тебе еду, хотя мне это запретили. — Запретили? — переспросила Шумэн, облизывая пальцы. — Так это не твой лес? — Нет. Это Его лес. На этой земле все Его. Шумэн нахмурилась, обдумывая прозвучавшие слова, и собралась уже что-то спросить, как Иеремия спешно ее перебил: — Лучше скажи, откуда ты? И почему те люди тебя преследовали? — Мы жили маленькой общиной в горах. Ночью пришли дикари, поубивали всех, а затем съели. Я спряталась, потом сбежала, но меня заметили. Гнались за мной аж до леса. — И никого не осталось, кроме тебя? — у Иеремии блеснули глаза. Шумэн покачала головой. Она готова была поспорить, что слышала, как тяжело у него ухнуло сердце. — Я обещал, что в этот раз горе народа будет волновать мое сердце в последнюю очередь. Но даже спустя столько веков и войн люди не знают пределов жестокости, — крупные капли стекали по щекам Иеремии и разбивались оземь. В надежде прекратить соленый поток он поднял голову к небу. — Неужели ты думаешь, что что-то может измениться? Сколько страданий я еще должен увидеть? С мольбой в голосе Иеремия обращался к небу. Слезы так и не остановились. В ту ночь они с Шумэн уснули в окружении чутких зверей, тяготеющие каждый собственными мыслями. Как Иеремия и обещал, еду он больше не приносил. Каждый день он то пестрой стрекозой, то соколом опускался на землю перед Шумэн и, к несчастью, каждый раз руки его были безнадежно пусты. И всегда, прежде чем начать разговор, он неловко шмыгал носом и украдкой вытирал глаза. То, что Шумэн рассказывала о себе и чем-либо на этом свете, он слушал открыто и с интересом, больше походя своим видом на ребенка. Зато вопросы Шумэн касательно него и леса Иеремия чаще всего оставлял без ответа. Однажды Шумэн, грея озябшие пальцы у разожжённого в сумерках костра, спросила: — Что со мной будет дальше? Взгляд Иеремии словно утонул в разгулявшемся пламени. Он молчал так долго, что Шумэн начала было думать, что ответа и на этот вопрос она так и не получит. Однако треск поленьев и сопение вновь собравшихся вокруг них животных неожиданно заглушил громкий вздох. — Это зависит лишь от тебя. Совсем скоро в лесу объявится и Адам. То, как ты в итоге поступишь, решит твою судьбу, — задумчиво проговорил Иеремия. А затем неслышно добавил: — А заодно и нашу… Шумэн иногда становилось до дрожи страшно от того, как мало, на самом деле, она знала о мире, в котором жила. — Иеремия, ты шаман? Он недоуменно уставился на Шумэн, попутно вытирая невольно выступившие слезы. — Мама мне рассказывала о шаманах. Но то сказки были. То, что она говорила о шаманах, можешь делать ты, — ковыряя пальцами землю, пояснила Шумэн. — Скажи, — начал Иеремия. — знаешь ли ты что-нибудь о Боге? Шумэн неуверенно промычала. — Я знаю, что древние поклонялись богам, каждое племя — разным. — На самом деле, Бог один, единый для всех. И несмотря на то, в кого или во что верят люди, и насколько их вера сильна, Он всегда был, есть и будет, — ответил Иеремия, подбрасывая ветки в нарастающий огонь. — А я нужен, чтобы нести Его волю людям и быть тем, кто связывает всякого человека с Богом крепкими узами. Шумэн слушала, затаив дыхание. Казалось, все на свете затихло, едва речь зашла о Создателе. Деревья перестали шелестеть и покачиваться и теперь завороженно склонялись над мерным голосом Иеремии. И пусть было нечто таинственное и пугающее в том, что миром правит одна необъятная сила, которая, как бы сильно ты ни хватался за жизнь, однажды поглотит тебя нещадно, от макушек до пят; пусть и ужасала эта мощь, неизвестность, всюду ее сопровождающая, и Шумэн, и звери, и все живое, что есть на земле, упоенно вдыхали небесный голос, будто в один миг достигая чего-то прекрасного. И Шумэн, прикрывая сонные глаза, зарывалась в медвежью шкуру у догорающего костра и думала о священности услышанных слов. Иеремия присыпал костер землей. Вид его невольно помрачнел, когда перед уходом он остановился у ног спящей Шумэн. — Совсем скоро, — тихо сказал он. — я стану пророчить войны и голод твоим детям и детям их детей. И тогда ни Бог, ни я уже не будем казаться тебе святыми. И пока Шумэн видела сны, полные надежд и света, которые хотя бы на одну ночь заменили ей всякую пищу, Иеремия стоял под тяжестью навалившегося неба и сожалений прошлого с воздетыми руками. Долгие часы он молился о Шумэн и о любви, что насытит ее тело и душу.

***

Иеремия больше не появлялся. Последние дни и лес, и все живое будто замерли в напряжении. Деревья гудели изнутри, земля подрагивала. Шумэн одними кончиками пальцев могла прочувствовать всю тревогу, так, словно она шла прямиком из ее сдавленных легких и беспокойного сердца. И голод мучал ее уже который день. За несколько дней Шумэн попалось разве что пару ягод да орех, как и ожидалось, слегка подгнивший в том месте, которым рухнул наземь. В очередной раз слезая с дерева, она вдруг услышала необычный шум. Помимо шуршания сухих листьев можно было различить громкое сбитое дыхание и позвякивание бусин. Шумэн застыла на месте, уставившись туда, откуда доносились звуки. Она прекрасно знала, кто обычно вплетал себе в волосы бусины и бежал остервенело и громко с одной лишь целью — догнать и убить. И она знала, что скорее должна затаиться или рвануть с места вместе с дикими оленями, но все равно продолжала стоять и дрожать. Шумэн все думала, не мог же Иеремия ее обмануть? Он говорил, что в лес дикари не доберутся, но кто еще это мог быть, как не они? И когда ветви с пожелтевшими листьями невольно раздвинулись в стороны, появился он. Лицо этого человека, возрастом, казалось, едва ли отличавшегося от Шумэн, было сплошь усыпано яркими цветными узорами. Как только он заметил ее, бесконечные тропы, между которыми произошла эта удивительная встреча, вмиг наполнились радостными возгласами на незнакомом языке. Шумэн, придавленная ужасом к земле, заметила у чужака небольшой нож на поясе. Руководствуясь одним только страхом, она дернулась с места, выхватила нож и тут же отскочила обратно. Дикарь снова сказал что-то на своем языке. Шумэн в ответ на это приняла боевую стойку, вытянув нож перед собой. — Я не ранить! — крикнул чужак. — Мой племя злой, я сбежать! Я не ранить! Он поймал ее взгляд в надежде доказать, что не лгал. И тогда что-то случилось. Едва ли Шумэн могла объяснить это. В один момент ее словно подхватил ветер или морская волна (пусть она и не видела морей, на кончике языка появился отчего-то знакомый привкус соли). И перед глазами принялись бежать люди, сотни, тысячи их, абсолютно разных. Они стремились вперед, подпрыгивая, звеня смехом и сверкая улыбками, и словно звезды разгорались, падали и навсегда угасали. Давали дорогу новым звездам, сменяли друг друга. У Шумэн защипало в глазах. Что человек во вселенной, что рыбешка в бесконечном океане? Насколько ничтожно было все, что когда-либо случалось с ней, все чувства, что она успела испытать? Стремительно проносились мимо нее мгновения ее рождения, и мать, сжимающая ее маленькие пухлые ручки и не отпускавшая ее пальцы до самого последнего вздоха; и папа, который пронесся хрупкой тенью, размытый, но теплый и родной, одна эмоция, одна песчинка вмиг охватила все ее существо и, глядя в глаза напротив, Шумэн видела отражение каждого своего дня, всех печалей и радостей, и знала, что он чувствует то же. И что человек во вселенной? Что его мечты и надежды, просто тонут и растворяются? И что есть Шумэн? Что есть Шумэн, как не вселенная? Мир разом нахлынул на нее. Шумэн осела на колени, вспоминая крики братьев и сестер, и матери, не выпускающей ее рук. И она пережила еще множество смертей и войн, пробежала за кого-то их жизни и тоже упала, погасла, а затем зажглась вновь. — Чувствовать это тоже? — дрожащим голосом спросил чужак и склонился над Шумэн. Ее свело одной болезненной судорогой, и рука крепче сжала нож. Каково на вкус его соплеменникам мясо ее семьи? И как любовь, даже такая сильная, прогонит голод? Да и страх Шумэн все равно был в разы сильнее.

***

— Так или иначе, они все грешат, просто иными способами, — послышался голос из-за ветвей. — Даже змея не понадобилась. Иеремия неотрывно смотрел на мохнатую спину и разметавшиеся косы. Силуэт согнулся над окровавленным телом юноши в разводах краски и погасшими глазами на своем лице. — Что с ней теперь будет? С нами? — жалостливо спросил Иеремия. — Скоро ты начнешь это узнавать. Сейчас тебе нужно лишь вывести Еву обратно в мир. Силуэт неожиданно выпрямился. Медвежья шкура соскользнула с плеч и рухнула на полусырую землю. Шумэн растерянно повернулась, пытаясь стереть кровь с губ и подбородка. И в ее глазах отчаянно читалось: «Иеремия» — Кто знает, может на этот раз все сложится намного лучше. Обязательно расскажи мне позже, что ждет этот народ. «Кажется, — И, прошу тебя, не плачь. Они сами тянутся к грехам, твое сострадание никогда не могло их спасти. я все-таки зверь»